Часть 9

Дом стоял на отшибе, в полудне езды от ближайшего села. Старая дворянская усадьба, которую Фёдор купил за бесценок у разорившегося помещика: стены в трещинах, сад зарос полынью, а по чердаку гулял ветер. Но здесь было тихо. Никаких Крыс Мёртвого Дома, никаких доносчиков, никаких глаз, следящих из-за угла. Фёдор сидел на покосившемся крыльце, грея ладони о кружку с горячим чаем, и смотрел в поле. Там, среди высокой травы и валунов, стоял Иван. Он был босой. Старая льняная рубаха, перетянутая верёвкой на поясе, свободно висела на плечах, штаны подвернуты до колен. Земля под его ступнями казалась живой. она шевелилась, подстраиваясь под его вес, Гончаров думал что оно дышала. Глаза Ивана были закрыты плотной чёрной повязкой, завязанной на затылке в тугой узел. Чуть поодаль, сбивая пыль с сапог, стоял Ярослав. В руках он крутил небольшой булыжник, и, не предупреждая, резко швырнул его в сторону Ивана. Камень не долетел. Земля перед Иваном вздыбилась, выбрасывая вверх острый шип из серого гранита. Булыжник с глухим стуком ударился о преграду и отлетел в сторону. — Медленно, — бросил Ярик. — Тебя бы убили трижды, пока ты эту стену растил. — Я чувствую, куда ты кидаешь, но траектория всё ещё смазанная, — отозвался Иван, чуть повернув голову. — Дай ещё. Ярослав усмехнулся и взмахнул рукой. Из ниоткуда, из пустоты, вынырнули сразу три камня разного размера его невидимые пластичные руки сжали их и швырнули с разных направлений. Иван дёрнулся. Левая рука взметнулась и перед ней взлетела стена из спрессованной глины и щебня. Правая, и над головой сомкнулся купол из базальта, глухо приняв удар крупного валуна. Но третий камень, маленький и острый, пробил защиту сбоку, чиркнув Ивана по плечу. Тот охнул, пошатнулся, но устоял. — Плохо, — констатировал Ярослав. — Ты закрываешься, но не атакуешь. Твоя способность не щит. Ты можешь перекроить весь этот участок земли так, что я не успею шагу ступить. Но ты всё ещё думаешь как жертва. Иван молчал, тяжело дыша. С пальцев его босых ног по земле разбегались мелкие трещины, земля откликалась на его гнев, и где-то вдалеке глухо заворчал камень. — Ещё, — выдохнул он, и в голосе появилась сталь. Фёдор наблюдал из тени крыльца, не отрывая взгляда. Вся эта картина: босой Иван в старой рубахе, с повязкой на глазах, стоящий босиком на голой земле и повелевающий породой, завораживала. В нём не было ничего от того аккуратного, скромного клерка, который прятал взгляд, когда Фёдор подходил слишком близко. Сейчас он был стихией. Опасной, грубой, необузданной. Фёдор сделал глоток чая и задумался. Если бы Иван служил империи не как мелкий крепостной, а как оружие… Он мог бы перекраивать русла рек, обрушивать горы на вражеские армии, хоронить целые крепости под толщей породы. Без единого выстрела. Без единой капли крови с его стороны. Биологическое оружие. Вот кем он мог бы стать. Кем-то, кого боялись бы даже генералы. Достоевский поставил кружку на перила, поднялся, отряхнул сюртук и неторопливо направился к Ивану, когда тренировка закончилась. — На сегодня хватит, — Ярослав пряча руки в карманы. — Завтра с утра продолжим. И не смей надевать обувь. Ты должен чувствовать каждый слой земли под собой. Гончаров стянул повязку, щурясь от вечернего солнца. Плечо саднило от ушиба, по рубахе расплывалось грязное пятно. Он выглядел уставшим, но в глазах горел огонь. — В доме есть виолончель, — сказал Хозяин вместо приветствия, подходя. — Хочешь, научу играть? Иван замер, глядя на него удивлённо. — Я бы послушал как вы играете.. а так я умею на скрипке. — Хорошо, послушай — улыбнулся Фёдор,— Пойдём.

***

В доме было сумрачно. Где-то в углах потрескивал остывающий камин, за окном уже совсем стемнело, только луна серебрила верхушки деревьев и крыльцо, на котором, свернувшись клубком и накрывшись с головой старым тулупом, уже посапывал блондин. Ярослав уснул прямо там, где сидел: привалившись спиной к двери и свесив босые ноги со ступенек. Ему, кажется, было всё равно хоть в канаве, хоть на перине, лишь бы выспаться после того, как он целый день гонял Ивана по полю. Гончаров стоял у рукомойника, плеская в лицо холодную воду, и чувствовал, как с каждым движением отпускает напряжение в плечах. Он стянул грязную рубаху, бросил её в угол, вытерся наскоро холщовым полотенцем и надел чистую льняную сорочку, которую нашёл в старом шкафу. Волосы, влажные после умывания, он собрал в низкий пучок, чтобы не мешались. Когда он вышел в гостиную, Фёдор уже сидел на стуле у окна. В руках он держал виолончель: старую, потрескавшуюся, но ухоженную, с глубоким тёплым отливом лака на деке. Он не играл ещё, только держал смычок, и, казалось, думал о чём-то своём, глядя в тёмное стекло. Иван остановился на пороге, не решаясь нарушить покой. За его спиной на плите уже закипал чайник, он поставил его машинально, когда вошёл, по привычке. Когда вода вскипела, Иван аккуратно заварил чай в глиняном заварочном чайнике, нашёлся в буфете. Пара листиков смородины, чуть мяты, пара ложек мёда. Он знал, что Фёдор не любит много сахара, но мёд был только таким. травяным, почти не сладким. — Ваш чай, господин, — тихо сказал Иван, ставя чашку с блюдцем на низкий столик рядом с Фёдором. Фёдор поднял голову, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. Он взял чашку в обе руки, вдохнул пар и чуть заметно улыбнулся. — Ты так заботлив, я же привыкну, и обленюсь. — он сделал глоток и отставил чашку. — Садись. Иван опустился на соседний стул. Фёдор повернулся к нему всем корпусом, переложил виолончель в руках. — Смотри. Я сыграю раз. Ты же смотришь и слушаешь. Ни о чём не думай, просто смотри. Он закрыл глаза на секунду, а когда открыл, пальцы сами легли на гриф, смычок коснулся струн, и из инструмента полилась мелодия. Она была медленной. Тягучей, как патока. Траурной, но без надрыва скорее, как разговор с самим собой. Фёдор играл, чуть покачиваясь, и на лице его не было ни обычной насмешки, ни расчётливой холодности. Иван смотрел на его пальцы, длинные, гибкие, уверенные. Они не дрожали, не срывались, они точно знали, куда и как ложиться. Иван подумал, что Фёдор вообще никогда не сомневается в своих движениях. Всегда знает. Всегда на шаг впереди. Мелодия затихла, растворяясь в воздухе с последним вздохом струны. — Теперь ты, — Фёдор протянул ему виолончель. Иван принял её. Она была тяжелее, чем он думал, и пахла старым деревом и канифолью. Он неловко перехватил гриф, проводя пальцами по струнам. — Я никогда не играл на виолончели, — признался он. — Я знаю, — спокойно ответил Фёдор и подвинулся ближе, почти касаясь плечом плеча Ивана. — Держи смычок. Не как топор. Как… как перо, которым ты пишешь письма. Иван неловко сжал смычок, пытаясь повторить то, что делал Фёдор. Но рука была слишком напряжена, и смычок заскользил по струне жалобным, дребезжащим звуком. — Ты держишь в руке булыжники, — тихо сказал Фёдор, не убирая ладони с его запястья. — Ты поднимаешь из земли скалы, — он чуть сжал пальцы, направляя руку, — а боишься музыкального инструмента. Расслабь кисть. Дыши. Иван выдохнул, и попробовал снова. На этот раз звук вышел длиннее. Чище. — Вот, — Фёдор чуть улыбнулся. — Я же говорил. Всё дело в ритме. Чувствуешь, как струна отзывается? — он убрал свою руку, но остался сидеть близко, так, что Иван чувствовал тепло его тела сквозь рубашку. — Когда научишься играть, поймёшь, как управлять и своей силой. Порода слушается не крика. Она слушается точного движения. Как смычок. Играть Фёдор учил его долго. Настойчиво поправлял пальцы на грифе, снова и снова ставил руку, когда она затекала или сбивалась с ритма. Иногда он просто сидел рядом и молчал, пока Иван пытался повторить простую гамму, и только изредка тихо поправлял: — Торопишься. Она не убежит. — Слабый нажим. Ты с ней нежен, а не груб. — Вот. Верно. Запомни это ощущение. В какой-то момент Иван поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз кто-то учил его чему-то так терпеливо. Он покосился на Фёдора. Тот сидел, полуприкрыв глаза, и чуть заметно кивал в такт той неуклюжей мелодии, которую Иван пытался извлечь из инструмента. На губах его играла лёгкая, едва заметная улыбка. Иван опустил взгляд на струны и попробовал снова. Они играли, пока свеча не догорела наполовину, и огарки воска не застыли на блюдце. Иван устал, пальцы ныли, плечо ныло, но в груди было тепло и тихо, как не было уже давно. Он аккуратно положил виолончель в чехол, закрыл крышку и провёл рукой по гладкому дереву, словно благодарил инструмент за то, что тот терпел его неумелые прикосновения. Фёдор поднялся, потянулся, хрустнув позвонками, и направился в спальню, единственную комнату наверху, где сохранилась кровать. Иван пошёл за ним. В спальне было прохладно. Пахло пылью и старым бельём. Иван привычно, как делал это дома десятки раз, расправил простыни, взбил подушку, поправил одеяло. Движения были точными и быстрыми. Он хорошо знал, как заправлять постель, чтобы было удобно. Когда всё было готово, он отступил на шаг и опустил глаза. — Спокойной ночи, господин, — тихо сказал Иван и шагнул к двери. — Ты куда? Голос Фёдора остановил его на пороге. Иван замер, не оборачиваясь. — Я… пойду вниз. Найду, где прилечь. — Останься. Сердце пропустило удар. Иван медленно обернулся. Фёдор стоял у кровати, расстёгивая верхнюю пуговицу сорочки, и смотрел на него спокойно. — Я не кусаюсь, — добавил Фёдор чуть тише. — Ложись. Иван не нашёл в себе сил возразить. Он стянул сапоги, снял пояс и, оставшись в одной сорочке, неуверенно опустился на край кровати. Фёдор уже лежал, откинувшись на подушку, и смотрел на него сквозь полуприкрытые веки. — Ложись ближе. Я не кусаюсь, — повторил он, и в голосе проскользнула усмешка. — Пока. Иван лёг. Медленно, осторожно, стараясь не касаться, но кровать была узкой, слишком узкой для двоих, и когда он вытянулся, его спина прижалась к груди Фёдора. Тот не отодвинулся. Наоборот, перекинул руку через бок Ивана и притянул к себе плотнее. — Ты дрожишь, — шепнул Фёдор ему в затылок, и его дыхание обожгло шею. — Не холодно, — выдохнул Иван, чувствуя, как щёки заливаются жаром. — Это… это просто… Фёдор не дал ему договорить. Он уткнулся носом в изгиб шеи, туда, где пульс бился так часто. И поцеловал, чуть касаясь губами кожи. Иван замер, боясь дышать, чувствуя, как от этого поцелуя по телу разливается горячая волна. — Федя… — выдохнул он, и это прозвучало скорее как просьба, чем как протест. Фёдор не ответил. Он перекатился, укладывая голову на грудь Ивана, и замер, слушая, как бьётся его сердце. Иван, помедлив, поднял руку и провёл ладонью по его плечу, чувствуя тепло гладкой кожи под пальцами. Потом ещё раз, уже смелее, поглаживая спину широкими, медленными движениями, как успокаивают напуганного зверя. Фёдор прикрыл глаза, наслаждаясь. Каждое прикосновение отдавалось приятной истомой, разливалось по телу теплом. Он мурлыкнул довольно и сильнее прижался к Ивану, вдыхая его запах. — Хорошо, — выдохнул он, почти неслышно. Пальцы его скользнули вниз, под сорочку Ивана, нащупали край ткани и проникли внутрь. Ладонь легла на плоский, тёплый живот, и Достоевский погладил его кончиками пальцев, сначала лёгкими, почти щекотными, потом увереннее, очерчивая линию мышц, спускаясь ниже и снова возвращаясь к рёбрам. Иван выгнулся под его рукой, шумно выдохнув. Каждое прикосновение отзывалось в теле дрожью, и он сам не заметил, как вцепился пальцами в плечи Фёдора, притягивая его ближе. — Господин… — снова выдохнул он, и в голосе звенело отчаянное желание. Фёдор приподнялся на локте и заглянул ему в глаза. В темноте зрачки его расширились, почти закрыв радужку, и в них горел тот самый голод, который Иван видел уже однажды. — Хочу тебя, — сказал Фёдор просто, будто констатировал факт. — Скажи, если нет. Иван не ответил словами. Он сам потянулся вверх, ловя губы Фёдора в поцелуе. Фёдор ответил сразу. Он накрыл его рот своим, углубляя поцелуй, проводя языком по нижней губе, проникая внутрь, когда Иван приоткрылся со всхлипом. Языки переплелись, сначала робко, потом всё настойчивее, горячее. Иван застонал Фёдору в рот. Фёдор целовал его жадно, не давая передышки, и одновременно гладил везде, до чего мог дотянуться: плечи, грудь, живот, бёдра. Каждое касание заставляло Ивана выгибаться, искать большего, и, когда пальцы Фёдора скользнули ещё ниже, Иван уже не мог сдерживать стоны. — Давай, — выдохнул он, кусая губы. — Давай еще. Фёдор услышал. Он целовал его усерднее, настойчивее в шею, в ключицу, в грудь, спускаясь ниже, пока не накрыл собой целиком. Он вошёл в него медленно, давая привыкнуть, и Иван выгнулся дугой, запрокидывая голову, чувствуя, как наполняется до края. И Фёдор начал двигаться. Толчки были мерными, глубокими. Он держал Ивана за бедра, прижимая к себе, вколачиваясь в него с той же уверенностью, с какой вёл смычок по струнам. Иван стонал, не стесняясь, не прячась, в голос, срываясь на всхлипы, цепляясь пальцами за простыни, за плечи Фёдора, за всё, до чего мог дотянуться. Кожа к коже. Мокрые от пота, сбитые дыханием. Иван чувствовал, как силы покидают его от переполняющего, выжигающего изнутри удовольствия. Он был мягким, податливым, принимал в себя каждое движение. — Еще… — попросил Иван, уже теряя голос. — Не останавливайся… Фёдор не остановился. Он толкался в него, чувствуя, как тот сжимается вокруг него, пульсирует, ловит каждое движение, пока Иван не вскрикнул глухо, выгибаясь и кончая между их телами, и следом за ним не вышел сам Фёдор, со стоном уткнувшись лбом в мокрое плечо. Несколько секунд они лежали, не в силах пошевелиться. Только тяжелое дыхание в тишине, скрип старой кровати и запах пота, смешанный с запахом трав из открытого окна. Фёдор первым поднял голову. Посмотрел на Ивана, тот лежал с закрытыми глазами, расслабленный, мокрый, совершенно беззащитный. Фёдор провёл пальцем по его скуле, стирая дорожку пота. — Ты устал, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Да, — выдохнул Иван, не открывая глаз, и в голосе его была улыбка. Фёдор усмехнулся, уткнулся носом ему в шею и притянул к себе, укладывая голову на свою грудь. — Спи, — сказал он, поглаживая его по спине, — Завтра снова тренировка. Ярик не даст нам продыху. Иван что-то согласно промычал, уткнувшись лицом в его плечо, и через минуту дыхание его стало ровным и глубоким. Ивану снился сад. Старый, заросший полынью и крапивой, где он провёл столько лет, прислуживая прошлым хозяевам. Только теперь сад был серым, без единого проблеска зелени, будто выжженный изнутри. Небо нависало низкое, тяжёлое, свинцовое. Воздух стоял неподвижный и холодный. Гончаров не мог пошевелиться. Он стоял на коленях прямо в пыли, и руки его были связаны за спиной грубой верёвкой, которая впивалась в запястья. Вокруг него, полукругом, стояли статуи. Он узнал их: те самые фигуры из камня, которые он когда то вылепил в саду,от скуки, от тоски, от желания хоть чем то занять руки. Женщина с кувшином. Мальчик с птицей. Старик с посохом. Они были выше человеческого роста, серые, неподвижные, с пустыми глазницами, смотрящими прямо сквозь него. И тогда он увидел их. Хозяева стояли перед ним. Оба. Его старый господин и его жена. Они были одеты в ту же одежду , что носили при жизни, но над воротниками не было ничего. Голов нету. Пустота. Срезанные ровно, будто ножом, и оттуда, из пустоты, шёл голос. Не из воздуха, а изнутри их тел, глухой, дребезжащий, как треснутый колокол. «Ты счастлив». Это был не вопрос. Иван дёрнулся, пытаясь разорвать верёвки, но они только туже стянули запястья. «Ты счастлив?» повторил голос госпожи, и в нём послышался смех, сухой, как шелест осенних листьев. Статуи качнулись. Женщина с кувшином повернула голову, и в пустых глазницах зажглась тусклая, болотная зелень. Мальчик с птицей разжал каменные пальцы, и птица, тоже , полетела прямо в лицо Ивану, ударила его по щеке тяжестью, так что искры из глаз. «Ты счастлив с ним?» прошелестело со всех сторон, и теперь голоса множились, накладывались друг на друга, превращаясь в гул. «С ним? С ним?» Иван закричал, но звук не вышел из горла, застрял где то внутри, комом, и тогда статуи шагнули к нему, все сразу, со всех сторон, поднимая каменные руки, чтобы сомкнуться над ним, раздавить его в лепёшку. Иван проснулся рывком, как выныривают из воды. Сердце колотилось где то в горле, рубашка прилипла к спине от пота. Комната была тёмной и тихой. В окно лился бледный лунный свет, и где то за стеной мерно тикали старые часы. Рядом, на той же кровати, лежал Фёдор. Он спал, ровно дыша, расслабленный, тёплый. Его рука всё ещё лежала на талии Ивана, и от этого прикосновения по коже бежали мурашки, но сейчас они были не теми, что ночью. Иван замер на мгновение, прислушиваясь к собственному дыханию. Образы из сна всё ещё стояли перед глазами. Каменные глазницы.Этот вопрос. Он медленно, стараясь не разбудить Фёдора, приподнялся на локте и повернулся к нему спиной. Отодвинулся на самый край кровати, насколько позволяла узкая постель. Свернулся калачиком, поджав колени к груди, и уставился в стену перед собой. «Ты счастлив». Голоса не уходили, звучали в голове снова и снова, и Иван зажмурился, пытаясь выдавить их из сознания. Он не хотел думать. Не хотел отвечать на этот вопрос. Он хотел просто спать, провалиться в пустоту без снов, без голосов, без боли. Но сон не шёл. Он лежал, глядя в стену, чувствуя за спиной тепло спящего Фёдора. «Нет»