Часть 6. Отпусти себя — и я тебя поймаю

      Дверь в номер открылась спиной Сакуры. Она была слишком занята — поглощена серией жадных, соленых от моря поцелуев Тоджи. Ее руки, сначала несмелые, теперь с нарастающей уверенностью скользили по его шее, впивались в напряженные мышцы плеч, а пальцы с наслаждением перебирали его непослушные черные пряди. Тоджи, не разрывая поцелуя, приподнял ее, и с коротким, удивленным вздохом она оказалась в его руках, невесомой и податливой. Ее ноги инстинктивно обвили его талию, а его широкие ладони уверенно и тепло обхватили ее бедра, прижимая к себе. Они оба целовались, смеялись в губы друг другу, и эти счастливые усмешки были слаще любого признания.       Мужчина, не желая ни на секунду отстраняться от Сакуры, ловко поймал дверь носком обуви и захлопнул ее. И только тогда их обоняние, затуманенное близостью, уловило перемену в атмосфере. Номер встретил их не пустотой и тишиной, а мягким, мерцающим светом десятка ароматических свечей, расставленных на всех поверхностях. Воздух был густым и сладким, пахнущим ночным жасмином и бергамотом. Лепестки пионов персикового и нежно-розового, совсем как ее волосы, были разбросаны по полу и на покрывале широкой кровати. Она знала их значение и смысл на языке цветов.       Тоджи медленно опустил Сакуру на ноги, но не отпустил, все еще держа за талию, любуясь тем, как в мягком свете свечей ее волосы отливали медью, а глаза сияли, как два изумруда. Он смотрел на нее с таким обожанием и готовностью, что у нее перехватило дыхание.       — Тоджи, я… — ее голос дрогнул, и она замолчала, собираясь с мыслями. — Я хотела бы немного поговорить с тобой.       Он не стал шутить или перебивать. Он видел серьезность в ее глазах. Просто кивнул, давая ей понять, что все его внимание принадлежит ей. Внутри у него что-то тихо и тревожно ёкнуло — страх, что он сделал что-то не так, напугал её своим напором.       — Всё это… — она сделала жест, очерчивая свечи и розы, — Невероятно. И ты… невероятный. Но… — она глубоко вздохнула, глядя прямо на него. — Я просто хочу быть уверенной, что мы оба хотим одного и того же. Что для тебя это не просто… порыв. Или долг. Или потому что ты чувствуешь себя обязанным меня развлечь. Я не хочу быть частью твоего отпуска. Я хочу быть частью твоей жизни. И я готова подождать, пока ты не будешь уверен в этом так же, как уверена я.       Она выдохнула, сбросив с себя этот груз, и стояла перед ним, уязвимая и в то же время невероятно сильная в своей честности.       Тоджи смотрел на нее и слушал, не шелохнувшись. На эту девушку, которая ворвалась в его жизнь с дерзкой выходкой в магазине и теперь стояла перед ним, требуя не страсти, а понимания. И он понял, что его ответ должен быть больше, чем просто «да». Он должен быть равен ее смелости. Каждое слово падало в тишину комнаты, нарушаемую лишь тихим потрескиванием свечей. Он видел, как тяжело ей это дается — как дрожат ее пальцы, теребящие край футболки, как напряжены плечи под тонкой тканью. Когда она закончила, в воздухе повисла хрупкая, звенящая тишина.       Он медленно закрыл расстояние между ними, но не для того, чтобы взять ее в объятия, а чтобы быть ближе. Его руки поднялись и мягко легли на ее плечи, большие пальцы провели успокаивающие дуги по ее ключицам.       — Сакура, — его голос был тихим, но в нем вибрировало спокойствие принятого решения. — Ты смотришь на эти свечи и видишь романтику. А я смотрю на них и вижу... наконец-то, тишину.       Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, дав ей понять их значение и в его темно-синих глазах, обычно скрывавших все под слоем льда, теперь горел такой огонь обнаженной искренности, что ее сердце пропустило удар.       — Я привез тебя сюда, потому что не могу представить, чтобы это небо, это море... этот запах ночи... — его взгляд на мгновение скользнул по мерцающим свечам. — Принадлежали бы кому-то, кроме тебя. Я почти сорок лет строил стены, потому что был уверен, что за ними безопаснее. А ты появилась и показала, что одиночество за этими стенами куда страшнее любой опасности снаружи. Вся моя жизнь до тебя была шумной. Шумом улиц, шумом опасности, шумом одиночества. А ты... ты — тихий порт. Тот, в который я мечтал вернуться, даже не зная, что он существует.        Его взгляд стал невыносимо мягким.        — Этот отпуск не имеет к этому никакого отношения. Мы могли бы быть в моей квартире в Синсэкае, среди тарелок с попкорном и разбросанных подушек у телевизора с каким-нибудь фильмом. И мое желание быть с тобой.. быть рядом с тобой... было бы точно таким же.       Он наклонился чуть ближе, его кончик носа почти касался ее лба.       — Ты спрашиваешь, уверен ли я? — он тихо покачал головой. — Я никогда в жизни не был так уверен ни в чем. Ты не часть моей жизни, Сакура. Ты... та самая жизнь, которую я, оказывается, искал и не находил все эти годы. И я не собираюсь отпускать тебя. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.       Он сделал паузу, позволяя ей прочувствовать всю глубину его признания.       — Так что нет, — он снова посмотрел на нее, и в его взгляде читалась не стальная решимость, а скорее тихая, непреложная уверенность, как у человека, нашедшего наконец твердую почву под ногами. — Ты не часть отпуска. Отпуск кончится, а ты... ты останешься.       Он убрал руки с ее плеч, дав ей пространство и свободу. Этот жест говорил громче любых слов: «Твой выбор. Всегда и во всем».       Сакура смотрела на него, и ее сердце колотилось не от страха, а от переполнявшего ее чувства — это была не просто радость, это было глубинное, животворное облегчение. Он видел ее. По-настоящему. И принимал.       Слезы покатились по ее щекам, тихие и очищающие. Она не стала ничего говорить. Она просто шагнула вперед, обняла его, прижалась лицом к его груди и кивнула, чувствуя, как его сильные руки смыкаются на ее спине. Он поцеловал ее макушку, ее лоб, зажмурившись от щемящей нежности к ней.       — Я не уйду, — выдохнула она ему в кожу, впитывая его запах — безопасность, дом, будущее.       Он обнял ее крепче, и в этом объятии не было спешки, только бездонное, безмолвное понимание. Они стояли так, посреди комнаты, в золотом свете свечей, и все вселенные, казалось, сходились в этой одной точке.       Затем Тоджи мягко отстранился, все еще держа ее за руки. Его взгляд был серьезным, внимательным. Он кожей чувствовал, что на ее душе лежит что-то еще, что-то тяжелое.       — Я… — она начала и снова замолчала, закусив губу. — Я хотела бы тебе доверить. Довериться. Один момент…       Она выглядела такой беззащитной, что его сердце сжалось.       — Что, ты девственница? — тихо спросил он, без насмешки, лишь с легкой, снимающей напряжение улыбкой в уголках губ.       Сакура посмотрела на него странным, отстраненным взглядом, и он мгновенно убрал даже намек на шутку, его лицо вновь стало серьезным и сосредоточенным.       — Серьезно? — переспросил он уже совсем иным тоном.       — Нет! — она покачала головой, и в ее глазах вспыхнула старая боль. — У меня был опыт… очень неприятный опыт. Я… я встречалась с одним парнем, и… — она сглотнула. — Прости, что тебе приходится это слушать, но это часть меня, — она попыталась улыбнуться, но получилось это виновато и печально.       — Сакура, — он произнес ее имя так мягко, как только мог. — Мы взрослые люди. Тебе двадцать пять. Было бы странно, если бы у тебя совсем не было прошлого. Ты не должна была ждать одного-единственного все эти годы, — он наклонился чуть ближе и взял ее ладонь, поднял её к своим губам и коснулся её тыльной стороны губами. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй преданности. — Ну, разве что меня. Но ты уже дождалась. Так что продолжай.       — Мы пытались… — она сделала паузу, подбирая слова. — ...заняться сексом. Но у него опыта, видимо, было тоже немного, и поэтому ничего, кроме боли, стыда и неловкости, я не испытывала. Я в этом плане немного… зажата. Просто у меня не было хорошего примера, как все может быть. Как должно быть.       Сакура потупила взор. Она доверила ему то, что не могла отнести никому другому — своему партнеру, своему мужчине. Только в такой близости она могла вытащить на свет это печальное пятно, этот шрам на душе, который она носила в себе не несколько дней и даже не месяцев, а несколько лет. Слово, которое сейчас должно было сорваться с ее губ, годами жгло ее изнутри, и ей казалось, что Тоджи вот-вот увидит его клеймо у нее на лбу.       — Ничего, — он приблизился к ней и нежно заправил за ухо выбившуюся прядь ее волос. Его прикосновение было обетом. — Я научу.       — Он назвал меня фригидной, — выдохнула она, и это слово вырвалось, как яд, который она держала в себе слишком долго, и это уродливое, колючее слово повисло в воздухе между ними, отравляя сладкий аромат жасмина.       Тоджи замер. Все его существо, еще секунду назад излучавшее спокойную уверенность, напряглось. Он слушал не ушами, а всей кожей, всеми фибрами души, и в его глазах вспыхнула не жалость, а безмолвная, холодная ярость за нее. За те годы, что она проносила в себе эту ложь как истину.       И тогда Тоджи медленно и бережно поднял руку и коснулся ее подбородка. Он не заставлял ее поднять взгляд, а просто ждал, теплом своих пальцев напоминая, что он здесь, с ней, в этой комнате, а не с тем призраком из прошлого.       — Говорил, что я холодная, ничего не чувствую и не умею. Я даже не понимаю, смог ли он вообще... — она не договорила, снова закусив губу.       Он не стал сразу обнимать ее. Вместо этого он медленно поднял ее руку и приложил ее тыльной стороной к своему сердцу. Она почувствовала его ровный, сильный стук.       — Чувствуешь? — прошептал он. — Это ритм человека, который видит тебя. Настоящую. И для которого твое прошлое — причина беречь тебя в тысячу раз сильнее.       Его ладонь вновь мягко легла на ее щеку. Большой палец нежно провел по ее коже, затем опустился ниже, к уголку ее розовых губ. Он обхватил двумя пальцами ее подбородок и мягко, но властно поцеловал ее. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй-обещание. Поцелуй-забвение. Поцелуй, который должен был стереть с ее памяти все следы прошлой боли.       Он чуть отстранился, рассматривая её лицо, его взгляд был серьезным и обещающим.       — Все в порядке, — прошептал он, касаясь ее лба своим, создавая между ними замкнутое пространство, наполненное лишь их дыханием. Его дыхание было теплым и ровным, как метроном, задающий новый, безопасный ритм её собственному сбившемуся сердцу. — Спасибо, что доверила себя мне. Я сделаю все... Точнее, мы… все сделаем как надо. Но не так, как должно быть. Мы вместе узнаем, как будет у нас. Медленно. Без боли. Только с наслаждением.       И она, глядя в его глаза — эти бездонные, синие озера уверенности и терпения, — доверчиво кивнула. Впервые за долгие годы она почувствовала не страх, а сладкое любопытство. Потому что он не обещал ей сказку. Он обещал научить ее чувствовать. И она верила ему. Безоговорочно.       Сакура, заставляя себя идти навстречу новой, непривычной смелости, протянула руки к краю его майки. Кончики её пальцев дрожали, едва касаясь горячей кожи на его талии, ощущая под собой твёрдые мышцы. Она потянула ткань вверх, движение было неуверенным, почти робким.       Он понял её безмолвный запрос, её первый шаг через порог собственных страхов. Он не бросился помогать, не сделал резких движений. Он просто поднял руки, позволив ей самой совершить этот акт, давая ей контроль над моментом. Он был гидом, а не завоевателем.       Его майка бесшумно соскользнула на пол, и Сакура замерла, её взгляд скользнул по его торсу, освещённому мерцающим светом свечей. Она видела мощь его тела, шрамы — немых свидетелей другой, прошлой жизни, и в этот момент её дрожь утихла. Её ладони медленно поднялись и прикоснулись к его груди, ощущая под своими пальцами сильный, но уже чуть ускорившийся стук его сердца. Это был ритм, который отныне будет вести её в этом новом, незнакомом, но таком желанном танце. Сакуру заставило это улыбнуться в мгновении гордости — значит, она его волнует. Волнует так, что сбивает его дыхание.       Ее ладони, вначале неуверенные, прикоснулись к его животу. Мускулы под кожей были твердыми и рельефными, будто высеченными из камня. Ее пальцы медленно скользнули ниже, ощущая каждую выпуклость, и остановились у самой линии джинсов, где под тканью угадывалось продолжение того, что манило и пугало одновременно. Тоджи наблюдал за ней, за ее исследующим, полным благоговейного любопытства прикосновением. В его глазах не было спешки, только бесконечное терпение и поддержка. Затем он беззаботно, с легкой улыбкой, откинулся на спину, увлекая ее за собой так, что она оказалась сверху, удобно устроившись на его бедрах.       — Вот так лучше, — прошептал он, его большие ладони легли на ее бедра, мягко направляя, но не принуждая. — Теперь ты главная. Ты можешь... исследовать. Столько, сколько захочешь. Никуда не торопимся.       Он откинул голову на подушки, предоставляя ей полную власть. Однако Тоджи мгновенно осознал свою ошибку. Отдав ей инициативу, он поставил перед ней непосильную задачу. Ее растерянный взгляд, легкая дрожь в пальцах и то, как она смущенно хмурилась, говорили яснее слов — ее опыт был не просто неудачным, он был травмирующим, оставившим глубокую неуверенность. Физически она, может, и не была девственницей, но в умении отдаваться ощущениям, управлять процессом и доверять партнеру — ей еще только предстояло научиться.       Он видел, как её плечи напряглись, а дыхание стало частым и поверхностным — верные признаки нарастающей паники. Она замерла, словно окаменев, её ладони лежали на его груди, но были скованы страхом сделать что-то не так. Мужчина медленно приподнялся, заставив ее изменить позу. Его движения были нежными, но в них читалась простая уверенность, не оставляющая места для сомнений.       — Дай-ка я, — его голос прозвучал низко и ласково, пока его пальцы бережно подхватывали край ее майки.       Он снял ее через голову, и его губы тут же приникли к обнажившейся коже — к белому плечу, к впадине ключицы, к чувствительной шее. Ее дыхание участилось. Инстинктивно ее руки потянулись за спину, чтобы расстегнуть бра, но Тоджи мягко, но неотвратимо поймал ее запястья одной своей широкой ладонью, прижимая их к его груди. В этом жесте не было агрессии, только абсолютный контроль и игривость.       С ее губ сорвался удивленный, почти испуганный вздох, когда его вторая рука скользнула у нее за спиной. Пальцы, привыкшие к точным и быстрым движениям, без единой ошибки справились с капризной застежкой. Легкий щелчок прозвучал невероятно громко в тишине комнаты.       Преграда ослабла и упала, обнажая ее грудь. Волна жгучего стыда накатила на Сакуру. Ей до боли захотелось прикрыться, отвлечь его, сделать что угодно, лишь бы он не смотрел на нее этим голодным, проникающим в самую душу взглядом. Она нервно повела плечом, пытаясь хоть немного укрыться за завесой своих розовых волос, но тщетно.       А он смотрел. И улыбался. Но это была не та его прежняя, бытовая улыбка. Это была улыбка хищника, опытного искусителя, знающего себе цену. Уголки его губ поползли вверх, обнажая ровную белизну зубов, а в темно-синих глазах плясали опасные искры. В этом взгляде было что-то, заставлявшее кровь бежать быстрее и замирать одновременно.       Его взгляд по-настоящему смущал её — ей открылась незнакомая грань этого мужественного и сильного человека. Его взгляд хищно потемнел, зрачки расширились, подчеркивая синеву радужки. Он стал другим: голодным, оценивающим и смотрел так, словно находился на своей территории, словно был её безусловным хозяином. И хотя его действия — медленные, бережные, полные заботы — говорили о равном партнерстве, его глаза выдавали совсем иное. Они не поддавались контролю, потому что в них бушевала первобытная буря, которую он безуспешно пытался скрыть.       Странная дрожь прошла по её животу, когда она смотрела на это сочетание несочетаемого. Но её тело, её инстинкты отзывались на эту силу, его уверенность совсем не так, как она ожидала — вспыхивающим ответным огнем. Он был парадоксом: его руки давали ей безопасность, а его глаза — обещание рискованной, запретной свободы. И в этом разрыве рождалось что-то новое — понимание, что настоящая страсть лежит именно здесь, на грани между защищенностью и потерей контроля, когда ты добровольно отдаешь свою уязвимость в руки того, кто смотрит на тебя как на добычу, но касается как к величайшей ценности.        Сакура, сбитая с толку новыми, незнакомыми телесными переживаниями, заерзала у него на бедрах. Она инстинктивно приподнялась, и Тоджи тут же воспользовался этим, его голова оказалась на идеальном уровне. Его губы, горячие и влажные, сомкнулись вокруг одного из сосков, заставляя ее тихо удивленно выдохнуть. Её первым инстинктивным желанием было отстраниться, согнуть спину, чтобы прекратить это ощущение, однако оно было продиктовано ошеломляющей яркостью того, как ей было приятно. На мгновение, лишь на секунду его первого прикосновения, она оказалась не готова к произошедшему. Однако затем прильнула чуть ближе к нему.       И тут она поняла. Да, его руки были нежны. Да, его прикосновения были бережны. Но в его глазах не было просьбы. Был приказ. Приказ чувствовать. Приказ отдаться ощущениям. Приказ забыть обо всем, кроме того, что её тело принадлежит ему в этот момент, ровно как и его — ей. И это сочетание — его властный взгляд с неизменным прищуром и его бесконечно терпеливые, умелые руки — разрывало её на части. Стыд боролся с возбуждением, страх — с жгучим любопытством.        Он был её защитником и её соблазнителем. Её опорой и её риском. И впервые она подумала, что, возможно, настоящая близость — это и есть эта пугающая, всепоглощающая утрата контроля перед тем, кто не причинит тебе вреда.       Он отпустил ее запястья и ее руки, теперь свободные, тут же нашли его. Одна ладонь легла на его голову, пальцы впутались в черные непокорные волосы, а вторая прикоснулась к его плечу, скользнула вверх по шее, ощущая под кожей мощные, напряженные шнуры мышц. В этом прикосновении был уже не страх, а удивленное любопытство и робкое наслаждение.       В то же время его рука, широкая и теплая, обвилась вокруг ее талии, прижимая ее к себе. И она совершенно не заметила, как это случилось — один плавный, почти незаметный переворот и вот уже он оказался сверху, а она лежала под ним, утопая в мягкости матраса и в бархате его взгляда.       Он не навалился на нее всей тяжестью, а лишь слегка касался ее тела своим, давая ей привыкнуть к новому положению, к его весу, к его близости. Его колено медленно раздвинуло ее бедра, устраняя последнюю физическую преграду.       — Так-то лучше, — прошептал он, и его губы снова нашли ее губы, но на этот раз поцелуй был другим — медленным, глубоким, обучающим. Он не торопился, показывая ей ритм, давая ей возможность ответить. Его руки скользили по ее бокам, заставляя кожу гореть, а дыхание сбиваться.       Сакура чуть приостановилась, ее дыхание все еще было сбившимся от его поцелуев, но сейчас ею двигало другое чувство — щемящая, почти болезненная нежность. Она приподняла руку и ладонью, трепещущей и легкой, коснулась его щеки. Ее пальцы провели по гладко выбритой коже, ощущая под ней твердую линию скулы, шрам в уголке губ — все те метки, что делали его лицом, которое она успела полюбить.       И тогда случилось нечто удивительное. Тоджи, этот мощный, доминирующий мужчина, чье тело было напряжено желанием, замер. Его веки медленно сомкнулись, и он на мгновение погрузился в это прикосновение, как будто оно было единственной реальностью. Он инстинктивно, почти неуловимо, наклонил голову, прижимаясь к ее ладони, впитывая ее тепло. В его позе, в расслаблении могущественных мышц плеч, была такая полная, безоговорочная отдача, что у Сакуры перехватило дыхание.       Он был похож на огромную хищную кошку, которая, позволив себе мгновение слабости, с наслаждением подставляет голову под руку того, кому доверяет безраздельно. Казалось, еще миг — и из его груди вырвется низкое, глубокое урчание, вибрация которого наполнит все пространство между ними. Сакура подумала, что он точно был бы пантерой. Грациозной, смертоносной и бесконечно одинокой. Но сейчас он мурлыкает. Для нее       Он не торопился. Не спешил вести ее дальше. Это мгновение тишины и доверия было важнее любой страсти. И Сакура поняла, что, возможно, впервые в жизни она видит его по-настоящему беззащитным — не физически, а эмоционально. И эта беззащитность была дороже любого проявления силы.       Сакура осмелела. Ее робость растворилась в его безмолвном доверии, уступив место новому, властному чувству — желанию не только принимать, но и отдавать. Она сама прильнула к нему, всем телом прося продолжить. Ее рука, уже не дрожащая, а решительная, скользнула вниз по его торсу. Кончики ее ногтей легко, подобно кошачьим коготкам, провели по рельефу его низа живота, заставив мышцы подрагивать в ответ. Ее ладонь, обжигающе горячая, миновала твердую грудную клетку и поднялась к его шее.       Она попыталась обхватить ее, но его шея оказалась шире, чем могла охватить ее ладонь. Под ее пальцами пульсировала жизнь — мощный ритм крови в сонной артерии, твердый выступ кадыка, который сдвинулся, когда он сглотнул, не в силах скрыть охватившее его напряжение. В этом несоответствии — ее тонкой ладони и его могучей шеи — была вся суть их связи: ее нежность, способная усмирить его силу.       Тоджи опустился, откликаясь на ее безмолвное приглашение, на этот властный жест, который был для него яснее любых слов. Его губы, горячие и влажные, вновь обрушились на ее грудь, но теперь с новой, почти болезненной интенсивностью. Он не просто ласкал, а словно пил из нее жизнь, впитывая ее стон, сорвавшийся с губ, как самую сладкую награду.       Пока её сознание плыло в вихре ощущений от его рта на груди, его собственная ладонь — широкая, шершавая и невероятно уверенная — начала свое неторопливое, целеустремленное путешествие вниз. Она скользнула по трепещущему от нервного вздоха животу, обогнула изгиб бедра и устремилась туда, где ее ждала самая сокровенная, самая влажная и готовая к нему тайна ее тела. Прикосновение, хоть и сквозь одежду, было одновременно и обещанием, и исполнением, стирая последние следы страха и оставляя лишь всепоглощающее, жгучее ожидание.       Когда он снял с неё оставшуюся одежду — шорты и белье, — обнажив её полностью, мгновенная волна стыда накатила с новой силой. Воздух показался ей холодным на коже. Инстинктивно её руки метнулись вниз, пытаясь одновременно прикрыть и мягкость живота, казавшуюся ей такой неприличной, и лобок, и грудь. У любой, даже самой спортивной девушки, есть этот самый животик, которого Сакура ужасно застеснялась. Особенно в сравнении с тем, что Тоджи над ней был грудой поджарых мышц. Она сжалась, пытаясь стать меньше, её пальцы беспомощно ёрзали, не зная, какую часть тела скрыть в первую очередь.       Но Тоджи не позволил бы ей прятаться, даже если бы захотел. Вид её податливого тела, так отзывающегося на его прикосновения, эти идеальные для него изгибы с тем самым женственным и мягким животиком — всё это сводило его с ума. Он не просто желал её — он благоговел перед каждой её чертой.       Одной рукой он мягко, но неумолимо отстранил её дрожащие ладони, прижимая их к матрасу по бокам от её плеч. Его взгляд, всё ещё тёмный от страсти, стал твёрдым и пронзительным.       — Не нужно, — его голос прозвучал тихо, но с такой интенсивностью, что заставил её замереть. Он демонстративно обвел взглядом ее тело. Ему не нужно было играть в восхищение, не требовалось подбирать слова. Его тело и взгляд говорили громче любых комплиментов. Он смотрел на нее с той жадной, почти болезненной нежностью, с какой смотрят на долгожданный оазис после многолетней жажды. — Не нужно прятать от меня ни единой части себя, — его ладонь легла на её живот, широкая и тёплая, накрывая его полностью. — Эта мягкость… — он наклонился, и его губы коснулись её кожи чуть ниже пупка, заставляя её вздрогнуть. — Это доказательство. Доказательство того, что ты живая, настоящая. Женщина. А не картинка из журнала.       Его рука вновь двинулась вниз, на этот раз уже не встречая сопротивления.       — Я хочу каждую твою веснушку. Каждый изгиб. Каждую клеточку, — он прошептал, и в его словах не было лести, только оголённая, неприкрытая истина. — Так что перестань. Просто… почувствуй.       И она почувствовала. Как под его прикосновением, его словами и его взглядом её стыд начал медленно таять, превратившись в нечто новое — в гордость быть желанной именно такой. И в сладкую, всепоглощающую готовность отдать ему всё, без остатка.       Она даже не заметила, как он успел избавиться и от своей одежды, ощутив вдруг всю длину его горячего, твердого тела, коснувшегося её. Его пальцы, начавшие свое путешествие от дрожащего живота, наконец накрыли ее сокровенную нежность. Сакура перевела взгляд с его уверенной, загорелой руки на его лицо, ища в его глазах подтверждения, разрешения, чего угодно.       И в то самое мгновение, когда его средний и безымянный палец нашли и мягко, но безжалостно точно нажали на клитор, она вздрогнула, как от удара током. Ее рот приоткрылся в беззвучном «А», а с губ чуть не сорвался сдавленный стон. Инстинктивно, почти рефлекторно, ее рука вцепилась в его предплечье, не чтобы оттолкнуть, а ища опоры в этом головокружительном падении.       — «Сдерживает себя», — с нежностью и пониманием промелькнуло у него в голове. — «Плохая старая привычка, от которой я ее избавлю».       Его пальцы не отстранялись. Они играли с ней, дразнили, выписывая медленные, разжигающие круги, но намеренно не спускались ниже, заставляя ее все тело выгибаться в немой просьбе. Неосознанно ее нога прижалась к его мощному бедру, ища точки опоры и трения.       И в момент их следующего поцелуя — глубокого, влажного, отнимающего последние остатки воздуха — он вошел в нее. Всего одним пальцем. Медленно, неотвратимо, заполняя ее. Одновременно с его глухим, одобрительным стоном, удивленный, почти испуганный вздох сорвался с ее губ. Ее глаза широко распахнулись, глядя на его лицо. Это не было больно. Это было... иначе. Непохоже ни на что. Приятное чувство наполненности, интимности и того, что какая-то часть ее самой, долго спавшая, наконец проснулась и узнала свое предназначение.       Его палец замер внутри нее, давая ей привыкнуть к новому ощущению. Он чувствовал каждое мелкое подрагивание ее внутренних мышц, каждое биение ее пульса.       — Дыши, — прошептал он ей в губы, видя её растерянность и его собственное дыхание тоже было сбившимся. — Просто дыши.       Когда ее тело немного расслабилось, он начал двигать пальцем — медленно, почти лениво, но с невероятной точностью. Его большой палец продолжал нежные круговые движения снаружи, создавая двойную волну наслаждения, от которой у нее потемнело в глазах. Второй стон вырвался сам собой раньше, чем она смогла его подавить в себе.       — Вот так, — его голос прозвучал хрипло и с одобрением. — Вот так, Сакура. Никаких запретов. Только ты и я.       Он добавил второй палец и ее тело приняло его с влажным, податливым вздохом. Ее пальцы впились в его спину, оставляя на коже отметины. Она уже не думала о том, как выглядит, что звучит. Она просто чувствовала — нарастающую волну внизу живота, сжимающуюся пружину, готовую распрямиться.       Тоджи следил за каждым ее изменением, читал ее тело как открытую книгу. Он видел, как закрываются ее глаза, как ее шея выгибается, и ускорил ритм, находя ту самую точку, которая заставила ее вскрикнуть.       — Я... я не могу... — это было одновременно и отчаянной мольбой, и предупреждением.       — Можешь, — возразил он, и в его голосе сквозила спокойная уверенность. — Просто отпусти себя. Я тебя поймаю.       И она отпустила. Со свободным искренним стоном, который годами был заперт внутри. Ее тело затряслось в сладостной судороге, волны оргазма прокатились по нему, и она беспомощно вцепилась в него, как в единственную твердь в бушующем океане ощущений. Тоджи не останавливался, пока последние отголоски не стихли, и она не обмякла под ним, тяжело дыша. Только тогда он медленно извлек пальцы.       Он смотрел на ее разгоряченное, сияющее лицо, на полуприкрытые веки, на губы, растянутые в блаженной, ничего не выражающей улыбке. И его собственная боль от воздержания показалась ему ничтожной платой за это зрелище.       Он мягко поцеловал ее в лоб.       — Видишь? — прошептал он. — Никакой боли. Никакого стыда. Ты была идеальна.       Сакура, все еще трепеща от отголосков собственного оргазма, почувствовала новое, властное любопытство. Ее рука, которая только что впивалась в его спину, теперь скользнула между их тел. Ее пальцы робко, почти с благоговением, прикоснулись к нему. Кожа была нежнейшей, какой она только могла представить, и обжигающе горячей. Обхватив его рукой, она почувствовала его пульсацию и невольно улыбнулась, осознавая разительный контраст. Ее предыдущий парень терялся на фоне Тоджи — и в размере, и в той уверенной, животной силе, что исходила от него сейчас. В ее голове, наконец, сложилась полная картина.       Всем этим болезненным, неудачным попыткам было простое, почти физическое объяснение: тот парень не мог лишить ее девственности, а лишь причинял боль, безуспешно пытаясь преодолеть мышечный барьер, который поддастся только Тоджи. И именно поэтому она никогда не видела крови — ее девственная плева, эластичная от природы, не порвалась, а лишь растянулась тогда, и лишь сейчас, с ним, окончательно уступит место.       Тоджи замер, наблюдая за ее исследованием. Он был хорошо осведомлен о впечатлении, которое производил, но не мог не спросить, что именно вызвало эту глубоко задумчивую улыбку на ее лице.       — Просто ты очень красивый, — прошептала она, поднимая на него сияющие глаза. И, мгновенно пунцовея от собственной откровенности, потупила взгляд, добавляя едва слышно: — И… большой.       Ее смущение было таким искренним, таким трогательным, что по его телу разлилась волна горячей нежности, смешанной с тихой мужской гордостью. Он наклонился и поцеловал ее в макушку, в этот растрепанный розовый хаос.       — Это всего лишь инструмент, — тихо сказал он, его губы коснулись ее виска. — А красота… она в том, кто к нему прикасается. И для меня этой красотой сейчас являешься ты.       Он взял ее руку в свою, мягко увел от себя и снова привлек ее к поцелую, давая ей понять, что для него важнее эта близость, это доверие, чем любая физическая атрибутика. Но напряжение в его теле, сдерживаемая сила, обещали, что очень скоро этот «инструмент» будет использован по прямому и самому волнующему назначению.       На мгновение он отстранился и Сакура услышала тихий шелест упаковки. Он надевал презерватив. Этот простой, практичный жест в такой пронзительный миг был красноречивее любых слов. Он говорил: «Я берегу тебя. Наше будущее — это наш общий выбор, и мы не позволим ему стать случайностью».       И пока он занимался этим, Сакура испытала странную смесь чувств. Легкий укол стыда — она, захваченная вихрем эмоций, совершенно позабыла о такой прозаичной, но важной вещи. И тут же — волна щемящей нежности к нему. Он подумал. Он позаботился. В его уверенных движениях не было ничего пошлого, только спокойная ответственность, которая заставила ее сердце сжаться от нового, незнакомого чувства. Мысль о детях, возможно, и приходила им обоим смутным, далеким сном, но ясно было одно — сейчас было время только для них двоих, для исцеления и познания друг друга.       Тоджи опустил руку между их тел и его пальцы, все еще влажные от ее возбуждения, нашли его напряженную плоть. Он направил себя к ее входу, все еще трепещущего от недавнего оргазма. Их губы встретились в жадном, глубоком поцелуе в тот самый миг, когда он вошел в нее. Это было не резкое вторжение, а уверенное, плавное погружение.       Единый, прерывистый стон вырвался из их уст, слившись в поцелуе, став общим звуком их соединения. Сакура на мгновение нахмурилась, ее брови сдвинулись в растерянном экстазе. Ощущения были слишком новыми, слишком интенсивными. Легкая и непривычная, глубокая боль от растяжения смешивалась с невыносимым, всепоглощающим удовольствием от полного обладания, создавая невыразимую смесь, от которой кружилась голова.       Тоджи чувствовал каждое ее внутреннее движение, каждое трепетание ее мышц, сжимавших его в сладком спазме. Он замер, давая ей привыкнуть, его собственное тело было напряжено до предела от сдерживания. Его лоб коснулся ее лба, их дыхание смешалось — горячее, прерывистое.       Он ненавидел вопросительные слова в такие моменты. Они казались ему грубыми, чужеродными, разрывающими тонкую ткань чувственных ощущений. Но сквозь туман собственного возбуждения и навязчивой потребности двигаться, в нём вспыхнул холодный, ясный огонёк ответственности. Её неопытность была хрупким хрусталём в его руках, который он не посмел бы разбить.       — Всё... хорошо? — его голос прозвучал хриплым, сдавленным шепотом, будто вырванным силой. В нём читалась не просто забота, а нечто едва сдерживаемое, готовое вырваться наружу, как только он получит разрешение.       Сакура не смогла ответить словами. Вместо этого её руки, до этого лежавшие на его плечах, с новой силой впились в него, притягивая ближе. Она кивнула, её движение было почти незаметным, но он почувствовал его всем своим существом. И в её глазах, широко открытых и по-прежнему полных лёгкого шока, он прочитал не боль, а оглушённое, потрясённое принятие.       Этого было достаточно. Ему не нужны были слова. Ему нужен был этот безмолвный кивок, этот взгляд и её пальцы, впивающиеся в его спину, ее ножки, обнимающие его, прижимающиеся ближе. Это было его разрешением. Его приказом. И с низким, глухим стоном облегчения, он наконец позволил инстинктам взять верх, начав медленное, неотвратимое движение, которое уже не было вопросом, а стало единственно возможным ответом. Каждое движение было клятвой, каждое касание — откровением. И в этом ритме, под его телом, Сакура поняла, что это и есть та самая правда, которую она искала все это время.       Тоджи, не прекращая медленных, глубоких движений, опустился ниже, поставив локти по бокам от ее головы, словно ограждая ее от всего мира, создавая кокон, в котором существовали только они двое. Его губы нашли ее шею, скользнули по пульсирующей жилке, ощущая бешеный ритм ее сердца. Затем он мягко, но ощутимо прикусил кожу у самого основания горла.       Сакура неожиданно для себя тихо вскрикнула — короткий, сдавленный звук, рожденный на стыке щемящего удовольствия и нового, острого ощущения, что пробежало по всему телу искрой.        — «Как же мало ей пока нужно, чтобы впечатлить», — с нежностью и легким удивлением промелькнуло у него в голове.        Эта мысль была наполнена не снисхождением, а радостным предвкушением. О, это было только самое начало. Он будет открывать для нее мир чувственности постепенно, шаг за шагом, как драгоценности из шкатулки. Он покажет ей все грани наслаждения — смену поз, где она будет чувствовать его еще глубже, игру темпа, от неспешного и сладкого до неистового и требовательного, и, возможно, однажды, игру с аксессуарами, что сделают каждое прикосновение еще острее.       Но сейчас... Сейчас он просто ускорил ритм, почувствовав, как ее тело снова начинает напрягаться в преддверии нового, еще неведомого ей витка блаженства. Его шепот был горячим и влажным над ее ухом:       — Доверяешь мне?       — Да… — ее ответ был больше похож на стон, полный готовности и томления.       Но вместо того чтобы продолжить, он совершил неожиданное. Он прекратил сладостную пытку, медленно вышел из нее. Прежде чем ее разум, затуманенный наслаждением, успел понять его намерения, его руки мягко, но уверенно легли на ее бедра, помогая ей перевернуться на живот.       Сакура послушно следовала его движениям, ее тело гибкое и податливое. Она привстала на локти, ощущая, как прохладный воздух касается ее разгоряченной кожи спины. И тогда он снова вошел в нее. Сзади. Не так, как прежде.       Ощущение было настолько иным, настолько более интенсивным, что ее тело вздрогнуло всем своим существом. Короткий, перехваченный вскрик сорвался с ее губ — не от боли, а от шока, от подавляющей полноты, от того, как изменился угол и как он теперь касался совершенно новых, неведомых ей прежде точек внутри.       — Т-Тоджи… — ее голос дрогнул, а пальцы вцепились в простыни.       Он замер, давая ей привыкнуть, его ладони лежали на ее талии, мягко массируя.       — Все хорошо? — его голос был хриплым от сдерживания.       — Да… просто… так по-другому…        Ему нестерпимо захотелось поддразнить ее и он не стал отказывать себе в этой шалости.       — По-другому? — он наклонился и его губы скользнули по разгоряченной коже ее плеч, а голос приобрёл опасную, бархатистую нотку. — Это потому что я теперь вижу, как краснеет спина у самой дерзкой девушки в моей жизни, когда её принимают как королеву.       Сакура попыталась собрать в кулак всю свою волю, протестующе приподняв подбородок и попыталась обернуться.       — Ты… ты бесстыдник… — выдохнула она, стараясь, чтобы голос звучал строго, но он предательски дрогнул и сорвался.       — Совершенно верно, — беззастенчиво согласился он, его губы растянулись в ухмылке у нее за спиной. — Твой бесстыдник.       Его ладони скользнули с её талии вниз, крепко обхватив её бёдра, и он медленно, демонстративно проник в неё ещё глубже, заставляя её выгнуться от нового витка ощущений.       Это движение спровоцировало стон у Сакуры, а пальцы сжали простынь, что костяшки побелели. Но в это же мгновение Тоджи тоже отдался порыву и с приоткрытым ртом его стон сорвался с губ. Он откинул голову назад, отдаваясь ощущениям, которые в нем провоцировала Сакура. Он прожил много лет и жил отнюдь не безгрешную жизнь. Но такое наслаждение он испытывал впервые. Вероятно, это было вызвано сенсационностью их отношений, их химией и взаимной любовью. И, вероятно, разницей в возрасте тоже.       — И знаешь что самое прекрасное? — он наклонился так близко, что его слова сливались с биением её крови в висках. — Ты даже не представляешь, насколько ещё «по-другому» всё может быть. А я... — он совершил очередное плавное, но безжалостно точное движение. — Очень хочу тебе это показать. Постепенно. Очень... внимательно.       Его слова, произнесённые таким низким, интимным тоном, заставили её смутиться сильнее, чем любое прикосновение. Они не просто описывали происходящее — они рисовали картину будущего, где её ждали десятки новых, ещё более интенсивных «по-другому», и все — с ним.       Он начал двигаться и каждое движение в этой позе ощущалось ярче, острее, живее. Ее поле зрения сузилось до смятой простыни под ее руками и до темноты за закрытыми веками, где рождались искры от каждого его действия. Она чувствовала его всей спиной, каждым мускулом, слышала его тяжелое дыхание над собой. Это была не просто физическая близость; это была полная капитуляция, абсолютное доверие, когда она отдавала себя в его власть, не видя его лица, но чувствуя его каждую клеточкой.       И для Тоджи вид ее согнутой спины, ее покорной, но отзывчивой позы, был мощнейшим афродизиаком. Он наклонился вперед, его грудь прижалась к ее спине, а губы нашли ее ухо, ведя ее к новому, еще более головокружительному пику в этом новом для них измерении близости.       Его рука скользнула под ее тело, вверх по ее груди, ладонь легла на основание ее шеи, пальцы распластались вдоль ключицы. Это был не захват, а жест глубокой связи, попытка прижать ее к себе еще ближе, стереть последние условные границы между их телами. Их рты приоткрылись одновременно, в унисон, выдыхая прерывистые, горячие струйки воздуха. Звуки, которые они издавали, уже не поддавались контролю. Ее стоны были обрывистыми, рвущимися на каждом его мощном движении. Его — низкими, хриплыми, выходящими из самой глубины груди. Они сливались в диком, первобытном дуэте, заглушаемом лишь шумом их крови в ушах и гулом нарастающего экстаза. В этом единении не было места мыслям, остались лишь чистые, нефильтрованные ощущения. Движения Тоджи стали более порывистыми, но не менее точными — он чувствовал каждую вибрацию ее тела, каждый намек на приближающуюся развязку.       Прежде чем финальная волна накрыла их с головой, Сакура, повинуясь внезапному порыву, повернула к нему голову. Ее глаза, затуманенные страстью, искали его взгляда в полумраке комнаты.       Тоджи понял ее без слов. Он с готовностью прильнул к ней, его губы нашли сначала ее висок, задерживаясь там на мгновение в нежном, почти благоговейном поцелуе. Затем они скользнули по ее щеке, ощущая вкус кожи, и, наконец, встретились с ее губами. И в тот самый миг, когда их рты слились в глубоком, отчаянном поцелуе, это стало тем самым триггером, последней каплей.       Сакура резко напряглась всем телом, ее губы исказились в беззвучном крике прямо под его поцелуем. Спазм оргазма прокатился по ней с такой силой, что ее сознание на мгновение померкло, оставив лишь белое, ослепительное ничто. Ее внутренние мышцы судорожно сжали его, и это стало его собственным приговором.       Тоджи с глухим, сдавленным стоном погрузился в нее в последний раз, его тело выгнулось в дугу, а затем расслабилось, изливая всю свою страсть, все свое напряжение, всю накопившуюся нежность. Его поцелуй стал медленнее, глубже, превратившись в безмолвное утверждение их единства в этой кульминации. Они застыли так — связанные, дрожащие, дышащие в одно горло, пока последние отголоски бури не утихли, оставив после себя лишь тихий шепот кожи о кожу и тяжелое, выравнивающееся дыхание.       Сакура тяжело дышала, глядя в потолок, залитый мягким светом догорающих свечей. Она была ошеломлена, разбита на атомы и собрана заново. Такой всепоглощающей страсти, такой глубины близости и таких ослепительных ощущений она не испытывала никогда. Неосознанно, по старой привычке, ее руки поднялись и легли на грудь, прикрывая наготу.       Тоджи, лежавший рядом и наблюдавший за ней после того, как беззастенчиво снял презерватив, заметил этот жест. Уголок его рта дрогнул.       — У нас только что был самый отчаянный секс в моей жизни, — его голос был низким и немного хриплым. — А ты все еще стесняешься?       Сакура попыталась бросить на него строгий взгляд, но из этого ничего не вышло. Вместо этого ее губы растянулись в смущенную, беззащитную улыбку, и она сдалась, тихо рассмеявшись.       — Такой вот я человек, — выдохнула она, когда дыхание наконец начало приходить в норму.       Но затем ее лицо на мгновение омрачилось. Она знала, что негоже в их постели вспоминать бывших, но мысль, ядовитая и неотвязная, пронзила ее:       — «Он все делал сам сегодня. А у него, с его опытом, наверняка были десятки тех, кто знал больше, умел лучше, был смелее и активнее».        Ей стало горько и стыдно за свою собственную пассивность, за эту «девчачью» неопытность. Тоджи, уже умевший читать малейшие тени на ее лице, заметил и эту перемену. Он не стал спрашивать. Он просто перевернулся на бок, подперев голову рукой, и его взгляд стал серьезным.       — Знаешь, что было самым сексуальным сегодня? — спросил он тихо. Сакура скептически посмотрела на него, ожидая услышать что-то вроде «твои стоны» или «как ты двигалась». — Твое доверие, — сказал он, и его слова прозвучали с абсолютной искренностью. — То, как ты позволила мне тебя вести. Как отдалась ощущениям. Как смотрела на меня, — он провел пальцем по ее руке. — Ни одна «смелая» и «активная» пассия в моем прошлом не могла даже близко сравниться с тем, что я чувствовал сегодня. Потому что это было не про технику. Это было про нас.       Он наклонился и поцеловал ее в плечо, прямо над тем местом, которое она только что пыталась прикрыть. — Так что не сравнивай. Не с тем. И уж точно не с призраками. Ты — единственная, кто имеет значение. В этой комнате. В этой постели. В моей жизни.       И в этот момент последние остатки стыда и неуверенности растворились в ее душе, как сахар в горячем чае. Она обняла его, прижалась к его груди и поняла, что он прав. Их история была уникальной. И ее глава, начавшаяся сегодня, была самой прекрасной.