Часть 9. Решение

      У Тоджи был друг... почти как брат. Слово «приятель» казалось слишком мягким и не совсем точным для их отношений. Сатору Годжо был его старым боевым товарищем, человеком, который, как и Фушигуро, вовремя и с наименьшими потерями вышел из мира теней и нашел себе неожиданное пристанище. Если Тоджи выбрал спортзал, то Сатору, с его вечно ищущей красоту душой, ушел в ювелирное дело. И, к удивлению многих, но не Тоджи, преуспел в нем, создавая потрясающей красоты украшения.       В Годжо всегда сочеталось несочетаемое: он мог с придурковатым смехом разрядить любую напряженную ситуацию и в следующую секунду с леденящей душу точностью проанализировать тактическую обстановку. Он был одновременно опасен и беззаботен. Поэтому его выбор — превратить смертоносную точность рук в искусство создания хрупкой красоты — не вызвал у Тоджи шока.       На закате дня, после их чудесного, бурного дня с Сакурой в постели, мужчина сидел на шезлонге под раскидистой пальмой. В его расслабленной руке покачивался стакан с холодной шипящей колой и льдом, а взгляд был прикован к глади бассейна, в которой отражались золотые и багряные лучи уходящего солнца. Сакура, как резвая русалка, плескалась в воде, наворачивая бесконечные круги. Она уже оставила попытки уговорить его присоединиться и теперь просто наслаждалась прохладной влагой, время от времени бросая ему счастливые, сияющие взгляды.       Тоджи дождался, когда она отплывет на максимально далекое расстояние, чтобы шум воды и расстояние гарантированно скрыли его разговор. Только тогда он поднес телефон к уху.       На том конце почти сразу же сорвали трубку.       — Алло-алло! Если это опять насчет страховки, то я уже застрахован — от скуки и уродливых украшений! — раздался живой голос Годжо.       — Привет, Сатору, — Тоджи позволил себе легкую улыбку, которую друг не видел, но мог услышать по короткому выдоху. — Есть к тебе дело. Серьезное.       — О-о-о, мой суровый Фушигуро звонит лично! Дело должно быть и правда пустяковым, — засмеялся Годжо, но в его голосе тут же появилась деловая жилка. Тоджи никогда не звонил по пустякам. — Я весь во внимании.       Тоджи сделал глоток, глядя на силуэт Сакуры, вырисовывающийся на фоне заката.       — Мне нужно кольцо, — он сделал паузу, давая словам нужный вес. — Помолвочное.       На той стороне на несколько секунд воцарилась абсолютная тишина, что для Годжо было равносильно крику ужаса.       — Вот как, — наконец выдавил Сатору, и вся шутливость из его тона исчезла, сменившись уважительным пониманием. — Поздравляю, старина. Или пока нет?       — Пока нет. Но скоро. Это дело я могу доверить только тебе. Я хочу, чтобы оно было готово, пока мы тут... Это возможно? — неуверенно уточнил он.       — Описывай, — без лишних слов сказал Годжо, и Тоджи услышал, как на том конце открывается блокнот. — Какая она?       Тоджи смотрел, как Сакура выходит из воды, ее мокрое тело сияет в лучах заката, а розовые волосы темными прядями прилипли к плечам и спине. Он думал о ее зеленых, как весенняя листва глазах, о ее дерзкой улыбке, о ее силе духа и нежности, проявляемой с ним наедине.       — Она... — он запнулся, подбирая слова, что давалось ему сложнее любого боя. — Она как вспышка света в темной комнате. Яркая, неожиданная и... все освещающая. И у нее самые зеленые глаза, которые ты когда-либо видел.       — Понял, — голос Сатору прозвучал тепло и серьезно. — Я отправлю по готовности к вам, только пришли потом адрес отеля или почты.        Положив трубку, Тоджи откинулся на спинку шезлонга. Решение было принято — окончательное и бесповоротное. Сакура будет его женой, а он — ее мужем. Возможно, это слишком быстро. Возможно, со стороны это выглядит как безумие. Но ему было плевать. Путь был выбран. И глядя на улыбающуюся Сакуру, которая шла к нему, капая водой на горячий камень, он не чувствовал ничего, кроме абсолютной, кристальной уверенности.       Он нашел свое место в этом мире. И оно оказалось не конкретной точкой на карте, а рядом с ней.

***

      Их отпуск, так спонтанно начавшийся, подходил к концу. Чуть более смуглый от природы Фушигуро потемнел еще на пару тонов, его кожа отливала бронзой, а бледная Сакура приблизилась к нормальному, здоровому цвету кожи, украшенная новыми веснушками на носу и скулах.       Дни пролетели в умиротворении и блаженстве, словно длинный, сладкий сон. Они, казалось, никогда не уставали общаться, смеяться и флиртовать. Их диалоги не имели четкого начала или конца, перетекая из споров о начинке тапас в шепот о ночных кошмарах, а затем — в легкие, дурашливые шутки. Это был нескончаемый, живой ручеек доверия и понимания, в котором они оба купались.       Утро предпоследнего дня Сакура встретила, крепко спя, уткнувшись носом в его плечо. Тоджи лежал с открытыми глазами, слушая ее ровное дыхание и крики чаек за окном. На его телефон пришло сообщение об экспресс-доставке. Сердце, привыкшее к спокойному ритму, сделало один громкий, отчетливый удар. Годжо не подвел — сделал все как надо и отправил кольцо даже раньше, чем Тоджи предполагал.       Осторожно высвободившись, он вышел из номера, чтобы получить небольшую, но невероятно тяжелую бархатную коробочку. Возвращаясь, он замер на пороге, глядя на спящую Сакуру. В ее расслабленном лице не было и тени той напряженной девушки со скамейки. Она была дома. И он знал, что должен сделать этот дом вечным.       — Завтра последний день, — сказал он, когда она наконец проснулась, потягиваясь, как котенок. — А сегодня мы можем провести его на высоте в прямом смысле.       Он не стал раскрывать деталей, и Сакура, привыкнув доверять его сюрпризам, с радостным любопытством позволила ему вести себя.       Через несколько часов они уже сидели в салоне частного вертолета с панорамным остеклением. Когда машина оторвалась от земли, унося их над побережьем Коста-Брава, Сакура ахнула, вжимаясь в окно. Внизу проплывали скалистые бухты, похожие на раскрытые книги, изумрудные сосновые рощи и пляжи с золотым песком, окаймленные бирюзовой пеной.       — Это нереально! — крикнула она, стараясь перекрыть гул мотора, и ее глаза сияли, как два солнца.       Тоджи молча сжимал ее руку в своей. Он дарил ей небо. Но на этот раз — как прелюдию к чему-то гораздо более важному.       Вертолет начал плавно снижаться, направляясь к одиноко стоящей на утесе вилле. Белоснежное здание в стиле каса-де-кампо тонуло в зелени и цветах бугенвиллии. Они приземлились на частной площадке, и гул лопастей постепенно стих, уступая место абсолютной тишине, нарушаемой лишь шепотом волн далеким криком чайки.       — Каково вообще уметь управлять такой штукой? — Сакура, все еще под впечатлением, с восторгом оглядывала вертолет.       Тоджи усмехнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый мальчишеский энтузиазм, который она видела так редко.       — Это лучшая игрушка, которую только можно придумать. Чувствуешь себя богом. Особенно раньше, когда мы с Сатору и Гето гонялись на них наперегонки, — он покачал головой, смотря в небо, словно видя те самые воспоминания. — Облака, горные хребты... Мы выжимали из машин все, что можно, и еще чуть-чуть. Потом, конечно, получали по шее от командиров за перерасход топлива и несанкционированные маневры.       — Вы, наверное, были ужасной командой, — рассмеялась Сакура, представляя себе эту троицу сорвиголов в небе.       — Самыми ужасными, — с гордостью согласился он, его плечи расправились от воспоминаний о былой братской свободе. — Но это того стоило.        Они прошли в дом, и глаза Тоджи тоже просияли, зная, что будет ждать их обоих. На просторной современной кухне на барной стойке уже стояло ведерко со льдом и бутылка шампанского, аккуратные закуски и несколько свечей, готовых к тому, чтобы их зажечь с наступлением вечера.       Он разлил золотистый напиток по бокалам, и они вышли на террасу, открывавшую головокружительный вид на бесконечную бирюзовую гладь. Они чокнулись, их взгляды встретились поверх хрустальных краев — полные понимания, нежности и той самой, уже привычной, радости от простого факта существования друг друга. Они шутливо перекидывались словами, но в воздухе витало нечто большее, заряженное, как перед грозой.       И тогда Тоджи поставил свой еще почти полный бокал на перила. Его выражение лица изменилось — оно стало сосредоточенным, серьезным и до боли знакомым ей по тем моментам, когда он был с ней абсолютно честен.       — Сакура, — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что заглушил шум прибоя.       Он медленно опустился на одно колено перед ней.       Мир для Сакуры замер. Она застыла с полупустым бокалом в руке, не в силах пошевелиться, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       Тоджи достал из кармана ту самую бархатную коробочку. Пальцы, способные с невероятной точностью наносить удары и нежнейшие ласки, на секунду запнулись, прежде чем открыть ее. Он волновался. По-настоящему. И в этом была такая искренность, что перехватывало дыхание.       Это было не классическое кольцо, а маленький шедевр, рожденный фантазией Сатору. Пять изумрудов были выложены в форме кошачьей лапки: один крупный, идеально ограненный камень в центре, цветом напоминающий ее самые яркие улыбки, и четыре маленьких, аккуратных камня вокруг, словно подушечки на нежной лапке. Платиновая оправа была настолько тонкой и изящной, что казалось, будто драгоценные «следы» просто парят.       Сакура замерла, ее взгляд прилип к кольцу. Она видела в нем не просто драгоценность, а целую историю. Историю о большой, могучей «хищной кошке», которая нашла свою маленькую, дерзкую возлюбленную и решила оставить на ее жизни свой след — след нежности, защиты и вечной принадлежности.       — Ты вошла в мою жизнь, как самый дерзкий и самый нежный котенок, — начал он, и его голос был ровным, но в нем слышалась стальная уверенность человека, принявшего единственно верное решение. — Ты оставила след. На мне. На всей моей жизни. И этот след... — его взгляд скользнул по кольцу. — Я хочу видеть до конца своих дней. Сакура, ты... выйдешь за меня?       Он смотрел на нее, и в его темно-синих глазах не было ни тени сомнения. Только будущее. Их будущее.       Сакура не могла вымолвить ни слова. Слезы, горячие и соленые, покатились по ее щекам, но на ее губах расцветала самая широкая, самая счастливая улыбка, которую он когда-либо видел. Она могла только кивать снова и снова, беззвучно, прежде чем прошептать:       — Да... Да, конечно, да!       Он снял кольцо с бархата, и его пальцы, обычно такие твердые и уверенные, слегка дрожали, когда он надевал его на ее палец. Оно село идеально. Словно всегда было ее частью.       — Чтобы ты всегда помнила, чья ты малявка, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала не просто нежность, а настоящая безграничная любовь.       И когда он поцеловал ее, а вкус шампанского смешался со вкусом ее соленых слез, они оба поняли, что их отпуск не заканчивается. Он только что превратился в бесконечное путешествие, которое они начнут вместе. Стоя на краю утеса, на краю своей старой жизни и в преддверии новой — той, что они обещали прожить вместе. Начало, отмеченное этим нежным и вечным следом.       Сакура никогда не увлекалась спиртным, а потому шампанское, неосторожно и быстро выпитое ею на взводе эмоций, немного ударило в голову. Ее охватила сладкая, пьянящая легкость, помноженная на бушующую внутри радость от его предложения. С громким, счастливым смехом она запрыгнула на него, и он, конечно же, поймал ее на руки. Они отправились внутрь виллы, неотрывно целуясь, спотыкаясь о собственные ноги и не обращая на это никакого внимания.       У них был небольшой, но ощутимый перерыв — целых три ночи без близости, украденные усталостью от экскурсий и прогулок. И теперь их взаимный голод, подогретый шампанским и важностью момента, вырвался наружу с новой, неукротимой силой. Тоджи посадил ее на прохладную гранитную барную стойку — первое, что попалось ему на глаза. Он наклонил корпус, прижимаясь к ней всем весом, расставляя руки по бокам, загораживая ей весь мир.       Ее ноги тут же скрестились на его пояснице, а руки жадно блуждали по широкой спине, впиваясь в мышцы сквозь ткань. Его ладони легли на ее ягодицы, властно прижимая к себе, и она почувствовала даже сквозь джинсы, его жгучее, твердое желание.       Сакура неконтролируемо прогнулась в спине, с тихим стоном подставляя себя под его умелые руки, прикосновения и поцелуи. В этом движении была полная, животная капитуляция. Она заправила прядь волос за ухо, и его потемневший взгляд сверкнул плохо — а точнее, вообще не скрываемым — удовлетворением, когда он проводил ее пальцы с его символом на ее руке.       Возможно, он собственник. Возможно, в нем проснулась та самая первобытная мужская скотина, но он был невероятно доволен, даже пьян от осознания, что эта девушка отныне — его. Не только на словах и в мыслях. Их принадлежность друг другу скоро будет скреплена вполне ощутимым, вечным и видимым для остальных символом. И это знание зажигало его изнутри куда сильнее любого алкоголя.       — Моя, — прошептал он ей в губы, не как вопрос, а как констатацию свершившегося факта, прежде чем его рот вновь захватил ее в плен, а руки спустились вниз к пуговице ее шорт, наконец-то стирая последние преграды между ними.       — Мой, — отозвалась она, и в этом одном слове был и вызов, и согласие, и полное признание.       Сакура выглянула из-за его покатого плеча, кивнув в сторону огромной кровати, залитой солнцем. Он понял ее без слов. В следующее мгновение они приземлились в свежую, прохладную мягкость простыней, и мир снова сузился до размеров их ложа.       Адреналин, шампанское и переполнявшие ее эмоции сделали свое дело. Руки Сакуры мелко дрожали, когда она с нетерпением потянулась к его ширинке, пальцы торопливо искали пряжку ремня. Ее движения выдавали желание, граничащее с отчаянием, жажду немедленного соединения, чтобы окончательно закрепить случившееся.       Но он, невзирая на собственное не менее сильное, почти болезненное желание, мягко, но неуклонно приостановил ее, накрыв ее руку своей широкой ладонью.       — Вдох-выдох, — усмехнулся он, и в его голосе не было упрека, только спокойная, обволакивающая нежность.       Сакура осеклась на мгновение, осознав, что снова засуетилась. И снова он возвращал происходящему тот самый, их ритм — неторопливый, вдумчивый, где каждому прикосновению отводилась вечность. Тоджи привык наслаждаться сексом как долгой, изысканной трапезой, смакуя каждое ощущение, а не как быстрым перекусом на бегу. Стремительно начинающаяся и так же заканчивающаяся страсть была не для него. Это было знание, приходящее с опытом, с пониманием собственного тела и тела партнера.       И сейчас, глядя в ее взволнованные, сияющие глаза, он понимающе усмехнулся именно для того, чтобы постепенно, шаг за шагом, обучить ее этой науке — науке медленного, осознанного наслаждения, где путь к кульминации был не менее сладок, чем она сама.       — Никуда мы не денемся, — прошептал он, касаясь губами ее виска, затем щеки, уголка губ. — У нас впереди... целая жизнь. И торопиться нам совершенно некуда.       Его руки снова начали свое неторопливое путешествие по ее телу, но теперь с удвоенным вниманием, как будто заново узнавая каждую клеточку, которая отныне и навсегда принадлежала ему. И Сакура, наконец расслабившись, позволила себе раствориться в этом ритме, доверяя ему, как всегда, безоговорочно.       Их прелюдия была настоящим ритуалом, растянутым во времени, как медленный, сладкий танец. Тоджи, верный своему принципу наслаждаться каждым мгновением, посвятил долгие минуты только тому, чтобы пробудить каждое ее нервное окончание. Его губы не спеша исследовали линию ее ключицы, заставляя ее вздрагивать, а язык вырисовывал замысловатые узоры на нежной коже. Его большие, шершавые ладони с невероятной нежностью скользили по ее бокам, от бедер до талии, словно заново вылепливая ее форму, запоминая каждый изгиб.       Но теперь Сакура была не просто принимающей его ласки, она с большой самоотдачей старалась следить, чтобы Тоджи не оставался без ее внимания. Ее пальцы вплетались в его темные волосы, когда он опускался ниже, направляя его и одобрительно вздыхая. Ее губы находили старые шрамы на его спине, и она чувствовала, как его мышцы напрягаются под ее прикосновением, слышала его сдавленный стон. Ее прикосновения становились смелее, поцелуи на его теле — инициативнее, а сквозь их слияние иногда прорывались счастливые, глупые смешки, словно они были двумя подростками, открывающими друг друга заново. Она училась не только принимать, но и дарить, и в этом был ее собственное, новое наслаждение.       Но когда они остались почти голые — точнее, Сакура в одних трусиках, а Тоджи в боксерах, — он по привычке двинулся, чтобы нависнуть над ней, взять управление в свои руки, как делал это раньше.       И тут Сакура мягко, но решительно выставила ладонь ему на грудь, останавливая его. Он замер, удивленно подняв брови. Такого поворота он не предполагал.       — Моя очередь, — тихо, но четко сказала она, и в ее зеленых глазах горел новый огонь — не только страсти, но и властной, нежной уверенности.        Прежде чем он успел что-то ответить, она легким, но настойчивым движением заставила его перевернуться на спину. В следующее мгновение она уже сидела на нем верхом, ее розовые волосы рассыпались по плечам, а изумруд на ее пальце поймал солнечный луч.        — О-о-о… — протянул он, и в его низком голосе смешались изумление, одобрение и мгновенно вспыхнувшее от такого развития событий желание. Его руки слишком естественно, а потому почти незаметно, оказались на ее бедрах, не чтобы направлять, а чтобы ощущать, лежать на ней тяжелыми и теплыми прикосновениями. Он смотрел на нее снизу вверх — эту свою невероятную, дерзкую, внезапно взявшую бразды правления в свои руки невесту.        Он позволил ей вести. Сакура заерзала на его члене больше неосознанно, но затем поняв, что это движение сделало с ними обоими, принялась медленно раскачиваться вдоль его ствола под тканью белья. Ее светлая кожа контрастировала с его. Руки опустились на его живот и широкую грудь. Ладони путешествовали выше, остановившись на изгибе его шеи, переходящей в плечи. Она нагнулась, чтобы поцеловать его и прижаться ближе.       Его рука легла на ее спину поперек, прижимая ее еще ближе. А второй, не удержавшись, он схватил за край ее трусиков, и с привычным ему решительным движением разорвал хлипкое кружево.       — Опять?! — тихо шикнула она, в ее глазах вспыхнула игривая ярость от того, что он лишил ее еще одного красивого элемента гардероба.       Но он лишь гортанно рассмеялся, совершенно не беспокоясь о таких мелочах:        — Купим тебе новые. Плевать. Хоть сто.       Он избавил себя от оставшейся одежды. И все же он перевернул ее обратно на спину. Отвечая на ее немое возмущение в глазах, он проговорил, подмигивая ей:       — На этот раз ты не связана, — он бесстыдно улыбнулся, чуть высунув язык, прекрасно помня тот ошеломительный эффект от простого обездвиживания. Сакура тогда буквально потеряла голову и потому ей не требовалось присутствие его умелых пальцев. Однако сейчас он хотел, чтобы ей даже каплю не было больно. Когда девушка плохо подготовлена — вторжение даже горячо любимого человека может показаться поначалу неприятным.       Его рука скользнула между их тел, его пальцы, уже знавшие каждую ее тайну, нашли ее сокровенную нежность. Он был медлителен и безжалостно точен, готовя ее, лаская и растягивая сладкую пытку, пока ее стоны не превратились в сплошную, безудержную мольбу, а тело не стало влажным и податливым от желания.       И только тогда, встретившись с ней взглядом и увидев в ее глазах уже не просто готовность, а ясное и горячее нетерпение, он не стал входить в нее. Вместо этого, его руки крепко обхватили ее бедра, и он с легкостью перевернул их — и вновь Сакура оказалась сверху, теперь уже полностью готовая принять его.       В ее глазах вспыхнуло удивление, мгновенно сменившееся глубоким, трепетным пониманием. Он не просто вернул ей контроль. Он сделал нечто большее — он подготовил для нее сцену. Он убедился, что ее тело абсолютно готово, что ничто не омрачит ее удовольствие, и теперь, с тихой, одобряющей улыбкой в уголках губ, отдавал ей всю власть над собой.       — Теперь, — его голос прозвучал хрипло. — Твоя очередь. Медленно. Так, как тебе нравится.       И Сакура, чувствуя, как ее сердце готово выпрыгнуть из груди, опустила руки ему на грудь для опоры. Она встретилась с его взглядом, полным бесконечного доверия и любви, и начала опускаться. Медленно, как он и просил, чувствуя, как он заполняет ее, нежно и безраздельно. В этот раз не было ни тени дискомфорта, только нарастающая, всепоглощающая волна наслаждения и чувство полного, абсолютного единения.       Он лежал под ней, его руки лежали на ее бедрах, не направляя, а просто поддерживая, и смотрел, как она, его невеста, принимает его в себя, управляя их общей страстью. И в этот момент он понял, что это — самый большой дар, который он мог ей предложить: не просто брак, а полное партнерство, где они могут быть уязвимы и сильны по очереди, всегда находясь в идеальном, слаженном ритме.       Сакура откинула голову назад, и ее длинные розовые волосы рассыпались по спине до поясницы. Она закрыла глаза, почти зажмурилась, полностью отдавшись потоку новых ощущений. Они не были ни сильнее, ни слабее, чем когда он вел ее сзади — они были просто другими. Более глубокими, более осознанными, и от этого — не менее ослепительными.       Она пыталась найти ритм, который понравился бы им обоим, но ее тело и разум разрывались между двумя задачами: раствориться в собственном наслаждении и одновременно следить за ним, за его реакцией, за его тихими стонами, за напряжением твердых мышц его живота под ее ладонями. Это оказалось невероятно сложно. Ее движения сбивались, она теряла темп, чувствуя легкое разочарование от собственной неумелости.       И в этот миг ее осенило. Мысль пронзила ее, как молния, заставив на секунду замереть.        — Тоджи действительно невероятен.       То, что сейчас давалось ей с таким трудом — этот баланс между самоотдачей и контролем, между собственным удовольствием и вниманием к партнеру — он делал все это время. Умело, естественно, будто дыша. Хотя она была уверена: этот контроль стоил ему огромных усилий. За его каменным спокойствием, за его точными движениями скрывалась та же борьба, то же напряжение, то же желание дарить и получать одновременно.       Волна благодарности, горячей и щемящей, разлилась по ее телу, смешавшись с физическим наслаждением. Он не просто делал это. Он умудрялся вести ее, быть терпеливым учителем и страстным любовником, считывать каждое ее движение, каждое изменение дыхания, оставаясь при этом открытым.       Она открыла глаза и встретилась с его взглядом. И в этот раз в ее движениях не было ни тени неуверенности. Теперь она двигалась не для того, чтобы «сделать ему приятно», а потому что чувствовала его, чувствовала их связь, их единый ритм. Ее благодарность выразилась не в словах, а в этом новом, глубоком и полном доверии танце, где они наконец-то стали по-настоящему равными партнерами.       Тоджи не выдержал. Смотреть на нее, на это выражение блаженной концентрации на ее лице, было свыше его сил. С низким стоном он приподнялся, усаживаясь, но их связь при этом не прервалась ни на миг, став лишь глубже, острее. Теперь она сидела на нем, а его губы, жадные и влажные, нашли ее грудь, сомкнувшись вокруг затвердевшего соска.       Он получил свою награду мгновенно — ее внутренние стенки судорожно и сладко сжались вокруг него в ответ на этот точный удар по самому чувствительному месту, а ее тело вздрогнуло, выгибаясь навстречу. Руки взметнулись, устроившись на его мощных плечах, обнимая его сзади, впиваясь пальцами в напряженные мышцы.       Его правая рука скользнула по ее позвоночнику, заставляя ее выгнуться еще сильнее, а затем сгруппировала ее распущенные розовые волосы в кулак, чуть откинув ее голову в нежном, но властном захвате. Левая рука легла на ее бедро, не столько направляя, сколько поддерживая, давая ей опору в этом головокружительном падении.       И в тот самый момент, когда его ладонь со звонким, оглушительным в тишине хлопком шлепнула ее по упругой плоти, он почувствовал на своей шее укус — резкий, влажный, не сдерживаемый уже ничем след ее страсти и вскрика, заглушенного его кожей. Это был идеальный, дикий обмен: его шлепок — ее укус. Его власть — ее сдача. Его нежность — ее ярость.       Сакура с тихим стоном подалась всем телом вперед, вынуждая его вновь опуститься на спину. Ладони вернулись на его ребра, а бедра не прекращали сладких движений. Его руки не останавливали свой путь по ее телу, скользя по вздрагивающей спине, по ягодицам. И он почувствовал это — легкую дрожь в ее бедрах, едва заметное замедление ритма. Она начинала уставать, отдаваясь последним остаткам сил, но не желая останавливать этот сладостный танец.       И тогда Тоджи поступил так, как умел только он — с безошибочной чуткостью и решительностью. Его сильные ладони мягко, но уверенно обхватили ее таз, полностью взяв его под свой контроль.       — Доверься, — прошептал он ей в губы, и это было не приказание, а обещание.       И он начал двигать ею. Его движения были не грубыми, а удивительно точными и глубокими, находившими тот самый ритм и угол, которые заставляли ее глаза закрываться от нахлынувшего, еще более яркого и сконцентрированного наслаждения. Теперь она могла просто чувствовать, полностью растворившись в тех волнах блаженства, что он сейчас в ней вызывал. Это была его забота, выраженная на языке страсти — дать ей отдохнуть, приняв всю тяжесть и ответственность на себя, и при этом вознести ее на новую вершину.       Но невзирая на всю свою спортивную выносливость, Сакура почувствовала, как по телу разливается свинцовая усталость. Мышцы горели, а дыхание сбилось. Но нежелание останавливаться, прерывать это волшебство, было сильнее физического истощения. Она продолжала двигаться, уже почти на автомате, сквозь пелену накатывающей слабости.       Тоджи почувствовал это раньше, чем она сама осознала. Плечом, к которому прикасалась её рука, он уловил мелкую, непроизвольную дрожь уставших мышц. Она была так старательна, так самоотверженна, что просто выдохлась, исчерпав свои силы.       Ей не нужно было его просить. Он всё понял без слов. Его движения замедлились, стали плавными, заботливыми, а затем он мягко, почти невесомо разъединил их. Сакура безвольно провалилась в мягкость постельного белья, тяжело и прерывисто дыша. Перед её затуманенным взглядом проплыла его отдаляющаяся спина.       — Ты чего? — выдохнула она, не в силах скрыть лёгкое смятение.       — Я сейчас, — его голос донёсся из глубины кухни, спокойный и деловитый.       Он вернулся так же быстро, как и ушёл, с большим стаканом прохладной воды в руке. Сакура с благодарностью приникла к стеклу, делая маленькие, жадные глотки. Этот мужчина был невозможен. Он не просто угадывал её желания — он предвосхищал их, читая её тело и душу с пугающей, почти мистической точностью. В этом простом жесте — принести воды, когда она сама ещё не сообразила, что хочет пить, — было больше нежности и заботы, чем в самых страстных признаниях.       Сакура перевела дух, и едва влага освежила горло, как ее глаза снова вспыхнули знакомым озорством. Она увидела, что его состояние ничуть не изменилось — он все так же был хищно голоден, напряжен и полон решимости не оставить ее, пока не доведет их обоих до сладкого, изматывающего конца.       Он терпеливо дождался, пока она уберет стакан на тумбочку, и лишь тогда примкнул к ней с новой, обузданной за секунды ожидания жадностью. Он не спрашивал, не искал разрешения — он просто перехватил все в свои руки, как нечто само собой разумеющееся. Его пальцы с легкостью поймали ее запястья и мягко, но неотвратимо завел их за ее голову, прижав к подушке.       Его кончик носа медленно прошелся по ее мягкой груди, миновал яремную впадину и остановился на шее, в самом уязвимом месте, где бешено стучал пульс. Он глубоко вдыхал ее запах — смесь моря и ее духов — и слушал, как ее дыхание прерывалось, когда она наконец осознала: вырваться из этой железной, но не причиняющей боли хватки — невозможно.       И это осознание, эта демонстрация его силы и доминирования, вызвала в ней новую, сокрушительную волну возбуждения. Жар прилил к низу живота, заставив ее внутренне содрогнуться. Она смущенно отвела глаза в сторону, не в силах выдержать его пронзительный взгляд и не желая признаваться даже себе в простой, животной правде: ей до одури нравилось, когда он вот так ловил ее, обездвиживал и мог делать все, что захочет, а она не могла бы ему противостоять. Потому что он был слишком сильным, слишком мужественным, слишком уверенным.       Слишком взрослым.       Мысль об их разнице в возрасте снова, как раскаленная игла, пронзила ее. Но на этот раз она вызвала не тревогу, а странный, томительный спазм где-то глубоко внутри. Это заставило ее инстинктивно свести ноги в сладостном ожидании и чуть отогнуть таз назад, беспомощно поерзав под ним.       Он почувствовал это движение, этот немой язык ее тела. Свободной рукой он без усилий развел ее ноги и, не меняя властного темпа, вошел в нее вновь — уверенно, глубоко, с наслаждением растягивая этот миг полного обладания. Взаимный стон раздался в их поцелуе — прерывистый и жадный.       Тоджи и правда не выглядел на свои годы. Но в этот момент ее поразило не это. Ее ошеломило и смутило другое: видимо, сам факт этой разницы, этот намек на опыт, силу и неоспоримую власть, был для нее одним из самых мощных афродизиаков. И она, краснея от этой мысли, уже не могла и не хотела этому сопротивляться.       — Черт, — сдавленно выругалась она, когда ее тело, опережая мысли, инстинктивно попыталось дернуться, чтобы высвободить запястья.       Но его хватка была подобна стальным обручам — непреклонной, но не причиняющей боли. Это осознание, что она действительно не может себя освободить, что она полностью в его власти, пронзило ее новой, еще более острой волной желания. Ее бёдра сами собой рванулись навстречу его следующему толчку, уже не в попытке бегства, а в мольбе о большем, о глубже, о... полной капитуляции.       И Тоджи, почувствовав этот отклик, этот порыв, ответил на него: движения стали еще более властными, целенаправленными, будто ставящими точку в этом безмолвном диалоге о власти и доверии. Он доказал свою силу, а она — свое принятие. И теперь ничто не мешало им утонуть в этом ощущении полностью.       Сакура кончила раньше, не выдержав.       Она не смогла сдержать этот напор. Комбинация оказалась слишком мощной: железная хватка его пальцев на её запястьях, лишающая возможности двигаться; его властные, неумолимые толчки, находившие самые сокровенные точки внутри; и это осознание, жгучее и постыдное, что её возбуждает его полный контроль и та самая разница, что делала его таким взрослым, таким неоспоримо доминирующим.       Всё это переполнило её, сломало последние барьеры. Оргазм накатил на неё не волной, а обвалом — внезапно, сокрушительно, вырывая из груди не стон, а короткий, надорванный крик. Её тело затряслось в беспомощных конвульсиях, бессильно обвиваясь вокруг него, внутренние мышцы судорожно сжимаясь, пытаясь удержать его внутри, продлить эти последние секунды всепоглощающего блаженства.       Она не выдержала напряжения, не выдержала интенсивности. И в этом поражении не было ни капли стыда — только полная, тотальная капитуляция перед ним и перед тем, что он в ней пробудил.       Сакура, вся во власти смущения и переполнявших ее чувств, повернула голову, пытаясь скрыть раскрасневшееся лицо в изгибе собственного плеча. Она чувствовала себя слишком обнаженной, слишком уязвимой после этой внезапной, сокрушительной капитуляции.       Но Тоджи не позволил ей спрятаться. Его ладонь мягко легла на ее челюсть и нежным, но непререкаемым движением развернула ее лицо к себе. Он хотел видеть ее. Весь ее восторг, все ее смущение, каждую слезинку — все это принадлежало ему в этот миг так же полно, как и ее тело.       Их взгляды встретились — ее, влажные, сияющие и счастливые и его, темные, полные бездонной нежности и любви. Он не сказал ни слова. Он просто притянул ее к себе и слил их губы в глубоком, медленном, бесконечно нежном поцелуе.       И в этот самый микромир, в пространстве между их слившимися ртами, они застонали одновременно — тихо, сдавленно, как единое целое. И этого единства, этой полной синхронности души и тела, ему хватило.       — Я люблю тебя.       Оргазм накрыл и его — не яростный взрыв, а глубокая, всепоглощающая волна, которая вырвалась из его груди глухим, счастливым стоном прямо в ее губы. Он держал ее, вжимая в матрас, их тела, слитые воедино, трепетали в унисон, пока последние отголоски удовольствия не утихли, оставив после себя лишь тишину, тяжелое дыхание.       Сакура сладко потянулась, лежа на спине, как довольная кошка, и ее губы тронула легкая, понимающая усмешка.       — Знаешь, это забавно... Ты сделал мне предложение раньше, чем сказал, что любишь. Типичный Тоджи. Сначала дело, потом чувства.       Тоджи улыбнулся ее замечанию, его темно-синие глаза сощурились от смеха. Он наклонился к ней, и его губы почти коснулись ее уха, а голос прозвучал низко и бархатисто-опасно:       — Я не болтливый юнец, чтобы разбрасываться словами. Сначала я должен был быть уверен, что ты примешь мое предложение.       Он отстранился ровно настолько, чтобы поймать ее взгляд, и в его глазах вспыхнула знакомая ей хищная искра.       — А теперь... — его губы растянулись в медленной, обещающей улыбке. — Тебе придется слушать это каждый день. Будешь жаловаться?       Сакура рассмеялась, и ее сердце наполнилось счастливым теплом. Его ответ был идеальным — таким же прямым, уверенным и бесконечно ее собственным. Он всегда действовал, а не говорил. И в этом была вся его суть.       — Ни в коем случае, — отозвалась она и положила голову на его плечо, когда он приглашающе откинул руку для нее. — Потому что я тоже буду так делать.       Она почувствовала, как его грудь чуть вздрогнула от беззвучного смеха. Рука на ее спине прижала ее крепче, а губы коснулись макушки в долгом, нежном поцелуе, который был и благодарностью, и обещанием.       В этом простом обмене словами не было необходимости что-то добавлять. Они нашли свой ритм — не только в страсти, но и в тишине, в этом легком дыхании любви, которое теперь будет сопровождать их каждый день. Их история только начиналась, но ее фундамент был прочнее гранита: взаимное доверие, дерзкая нежность и молчаливое понимание, которое не требовало лишних слов.       И под испанским небом, залитые лунным светом, они заснули — два бывших одиночества, нашедшие свой дом друг в друге.