Глава 11. Переверни мой мир

      Хирако увидел знакомый до боли пейзаж и подивился только тому, что сегодня он оказался здесь так внезапно.       Куда не кинь взгляд, заканчивался он линией горизонта, где водная гладь строгой границей или более размытой, похожей на мираж, превращалась в иной голубой океан с редкими белёсыми островками облаков. В его мире погода всегда была солнечной, лишь изредка с переменной облачностью.       Честно признаться, он понятия не имел, есть ли у этой водной поверхности хоть какая-нибудь глубина, потому что ходить по ней можно было также спокойно, как и по земле. Или, если сказать точнее, нырять здесь было запрещено местными законами физики.       Он мягко оттолкнулся от зеркальной поверхности, оставив после себя лишь небольшую рябь, и направился в сторону центра — единственного места, где был настоящий клочок земли.       — Саканаде!       Он звал именно её, потому что с пустым обычно бесед не водил, если они и пересекались, то как правило, скрещивали клинки. На его зов никто не откликнулся, но к тому моменту он уже сам увидел знакомый силуэт.       — Эй! Какого чёрта? Что тут у вас…       Хирако осёкся, когда увидел, куда направлен был её взгляд. В этом мире чёрное, и то под хаори, носил только он сам. Его занпакто была одета в весьма развязное кимоно, едва прикрывающее причинные места, такого кричащего розового цвета, будто больше всего на свете она боялась, что кто-то не узнает, какого цвета дурман её способностей, коим она раскумаривает противников. А теперь тут стоял ещё один шинигами, с до боли знакомой вьющейся короткой причёской непослушных каштановых прядок.       «Как тогда!» — не понять, чему так дико обрадовался Шинджи, будто не верил всё это время, что попадал во внутренний мир Соске, а теперь нашёл этому подтверждение. Присутствующие его нагло и упорно игнорировали. Саканаде пялилась на Соске. Соске пялился на угрозу, повисшую в воздухе, хоть она и не имела явных очертаний.       «Чёрт!»       Он совсем забыл, что третий член его внутреннего мира вряд ли будет рад таким гостям.       Пустой вылетел из ниоткуда, набросился на Айзена с решительным желанием прикончить одним ударом, и Хирако уже было бросился на выручку, но понимал, что не успеет даже достать занпакто из ножен. Соске лишь поднял руку, и предельно точным движением схватил и остановил лезвие, не сдвинувшись с места ни на миллиметр, только ударной волной разнесло всё, что простиралось далеко на сотни метров за его спиной.       В шок это повергло не только самого Шинджи, но и пустого, судя по ошарашенным ярко светящимся зрачкам в прорезях маски.       Терпеть это не было никаких сил и желания.       — А ну прекратили наносить мне душевные травмы! Оба!       Послышался звук двух последовательных оплеух.       Пустой после этого их покинул, лишь презрительно фыркнув Шинджи, явно намекая на то, что за первенство царя в голове в ближайшем будущем придётся побороться, а Айзен, после того, как он исчез, перестал одаривать вниманием угрозу, и, наконец, обратил его к хозяину мира и его занпакто.       Она без лишней скромности решила оказать противоположный радушный приём и тут же повисла на шее Соске, до которой ещё дотянуться было нужно, учитывая её изящную невысокую хрупкую фигурку под стать хозяину.       — Так вот ты какой, причина восхода солнца и проливных дождей в нашем маленьком мирке, не думала, что почтишь нас своим визитом.       Айзен никак не реагировал на происходящее, только чуть шевелил бровями и переводил изучающий взгляд с неё на Хирако, и обратно. А владельцу этого нескромного меча стало неловко, да совсем не потому, как меч вёл себя, а из-за того, что она сказала, ибо это было чистейшей правдой.       — Дурёха, слезь с него.       — Значит, так выглядит твой мир.       Они находились на единственном островке земли, размером не больше пятидесяти квадратных метров, овальной продолговатой формы и помимо странного треугольного столика с тремя стульями посреди поляны, вокруг не было больше ничего кроме целого моря ландышей. Только в одном месте, за спиной Соске, теперь красовалась борозда вырванных комьев земли и бетонных блоков, и портила этот прекрасный вид.       — Ландыши?       Они продолжили одновременно, но произнесли разное. Каждый видел в этом свой смысл, и «жертва» Айзена прозвучала куда отчётливее «смирения» Шинджи. Впрочем, вряд ли смирение могло быть громким, а жертва — только лишь для того, ради кого её принесли.       — Значит здесь всегда весна…       Хирако тихонько фыркнул и прикрыл глаза. Пожалуй, это похоже на правду. Но он никогда об этом не задумывался, пока кто-то иной, наблюдатель, взглянувший на его внутренний мир со стороны, не произнёс эту мысль вслух, хотя она всегда витала в воздухе.       Соске прервал тишину следующим вопросом.       — Это лента Мёбиуса?       Он не ожидал услышать когда-нибудь этот вопрос, потому, что не ждал, что в его внутренний мир и гость когда-либо заявится, но всё равно подивился, как быстро Айзен дал верное определение той конструкции, что вилась вокруг ландышевой поляны. Ведь для этого нужно было посчитать сколько раз плоскость переворачивается, и ему потребовался для этого лишь беглый взгляд.       Лента из бетона, или может быть другого схожего материала, такого же серого и однородного, не имея под собой ни единой опоры, просто левитировала в воздухе, плавно огибая периметр островка, и множество раз извивалась, меняя условный верх, на условный низ. По ней не просто можно было ходить по кругу, по ней можно было ходить бесконечно, оказываясь то сверху, в привычной плоскости, то снизу, где небо и вода менялись местами. Гравитация у  ленты была с обеих сторон одинаковой, и на условном участке «вверх ногами» одежда и волосы не тянуло к земле, а по-прежнему притягивало к поверхности мостовой без балюстрады.       — Так точно, — Хирако расплылся в улыбке, не зная, от чего ему вдруг сделалось так приятно на душе.       Гость одарил хозяина мира весьма задумчивым проницательным взглядом, лишённым улыбки и резонно заметил: «очень на тебя похоже», будто хорошо его знал, чем чуть не вогнал в краску.       В остальном мир был очень похож на картину какого-нибудь художника сюрреалиста. Непонятные куски странных строений, не приуроченные ни к чему, и не для чего не служащие, просто они были там, где были, и всё. Хирако никогда не задумывался об этих предметах и их назначениях. Вдалеке высилось самое большое сооружение его внутреннего мира из двух четырёхугольных пирамид, вершина каждой из которых сходилась в одной точке. А ближе всего была обычная лестница, около которой Айзен и остановился. Он долго вглядывался в неё, пока, наконец, не выдавил:       — Что это?       — Лестница, оболтус, не узнаёшь?       Айзен скосил на него скептический взгляд.       — Но она никуда не ведёт…       Хирако ругнулся про себя, и отчётливо шлёпая по ступеням, поднялся наверх на небольшую площадку, развернулся и дёрнул вопросительно бровью.       — Такая цель тебя устроит? — и для пущей уверенности чуть подсогнул одну ногу в колене, словно его фигура была статуей, стремящейся в сторону горизонта.       А потом у него защемило в сердце от вида внезапно вылезшей улыбки и чёртовой ямочки на щеке человека, стоявшего у первой нижней ступеньки, он силился не рассмеяться. Шинджи снова ругнулся на него молча, лишь бы не выдать смущения.       — Думаю… сойдёт, если ноги ты расставишь немного по-другому.       Лицо Хирако вытянулось до той степени крайности, насколько в принципе позволяла структура черепа с полностью открытым ртом. Возмущение, которым он чуть не захлебнулся, очень красочно описывало его неколебимую веру, в то, что из уст Соске такая гнусность вылететь никак не могла.       — Ноги, а не рот, — буднично поправил Айзен и беспечно пошёл дальше исследовать геометрическую вакханалию его внутреннего мира, — хотя я ничего не имею против…       Хирако издал только набор возмущённых звуков, ничего не имеющих общего с членораздельной речью, а потом спрыгнул и пошёл следом, поражаясь, в какую поразительную личность превратился этот человек, когда обе части его двух отдельных друг от друга жизней слились воедино. Тот мальчик, что влюбился в капитана, теперь жил внутри этой мрачной суки, и коктейль был поистине гремучим.       Следующим предметом экспозиции музея сюрреализма стала арка. Просто арка… проход из ниоткуда в никуда, без забора и каких бы то ни было ещё стен вокруг. Тут Айзен не стал спрашивать «что это?» и «куда она ведёт?», лишь саркастично приподнял бровь.       — В лучшую жизнь! — задорно ответил ему Шинджи и подтолкнул ногой в поясницу, чтобы тот точно пролетел вперёд, а потом и сам сиганул за ним следом.       Какой-то отрезок расстояния они пролетели кубарем, а остановились, когда Хирако пригвоздил Айзена к поверхности воды, удержав за запястья. Он посмотрел достаточно озабочено, прежде, чем подал голос.       — Если не искать во всём глубинный смысл, жить становится несколько проще, Соске… он не у всего есть… и не обязательно его всему придавать.       — Тебе очень подходит этот внутренний мир.       Хирако уже хотел вновь начать бороться со смущением и снова замаскировать его под неловкую брань, но увидел насколько мрачное у Соске выражение лица.       — Странно, что в моём нет ни капли воды и ни одного зеркала… — Айзен говорил о своём мече, который последний раз капитан видел на поле брани, и которого сейчас при нём не было.       Хирако почувствовал, что для того бесконечного потока вопросов, что у него скопились, момента лучше подобрать будет уже нельзя.       — Как ты сюда попал?       — Мы вместе уснули, — отвечал Айзен с выражением лица человека, для которого всё было очевидно.       — Ну… так мы уже не первый раз это делаем, — бровь Хирако изогнулась с не меньшим, чем убеждённость собеседника, сомнением.       — Полагаю… всё дело в позе?       Как ни странно, какие бы дурные мысли не лезли сейчас в голову, и какие бы плоские шутки не просились на язык, капитан понял. Чтобы пустить кого-то себе в душу, нужно испытывать безграничное доверие к этому человеку, и ярчайшим признанием того была открытая спина. Пусть он всё ещё ощущал боязливую дрожь в конечностях и на загривке и чувствовал горьковатый привкус страха к этому человеку, спорить с очевидными фактами было бессмысленно. От этого становилось и удушливо стыдно, ведь всё очевидно было не ему одному, и до боли приятно от этого стыда, ведь правда была такой мучительно сладкой.       — Твой внутренний мир… всегда был таким? — второй вопрос получился слишком мягким, не сразу получилось изменить расположению духа, в которое он пришёл после ответа на первый.       — Визуально — да, он всегда выглядел так, но призраки прошлого никогда не могли причинить мне настоящего вреда… это нечто новое. Остатки воли Хогьёку.       Хирако ощутил, как покрывается мурашками.       — Сейчас же они тебе не могут причинить вреда? — он спрашивал совершенно искренне.       — Ты за меня беспокоишься? — хотя лицо Соске не изменилось, в той едва уловимой смене интонации слышалась насмешка, и не беспочвенная, надо полагать, учитывая, что несколько минут назад он остановил пустого голыми руками.       — Проехали, — буркнул Шинджи, — так… ты его не вернул…       — Его же уничтожил Урахара… — Соске так и сыпал колкостями, не желая упускать ни единой возможности съязвить, хоть и сохранял внешнее неколебимое спокойствие.       — Я не был в этом уверен, ясно! Он сказал мне, что у него есть способ, я же не разбираюсь в этих ваших гениях…       Соске поднялся, сел, сменил положение. Может, не хотел больше смотреть Хирако в лицо, или так было проще собраться с мыслями.       — Он слился с ним.       — ЧТО?!       — Не так, как я… — даже будучи повёрнутым к собеседнику спиной, всё равно Соске не удалось скрыть усмешку, однако вырвавшуюся лишь на мгновение, поскольку он ожидал это закономерное потрясение, но продолжил он угрюмо и как-то болезненно — он поместил его в свою душу, как в Кучики… и любая попытка нарушить её целостность убьёт его, а вместе с ним исчезнет и Хогьёку.       Хирако смотрел на его профиль и не знал, что ужасает его больше, эта откровенность между ними, или та жертва, которую готов был принести Киске после всего, что случилось. Не смотря на весь ужас, на те вещи, о которых шла речь, его неумолимо тянуло к Соске, хотелось жалеть его, утешать, даже если это была сфера разрушений и маленький дьявол, которому не дали в очередной раз пошатнуть мир.       — Вот и хорошо, — вздохнул Шинджи.       — Но это не значит, что я не могу пойти другим путём.       Разумеется, он не оставит попыток, ни на секунду не оставит мыслей о том, чтобы контролировать всё вокруг: свою жизнь, жизни других, остальные миры, Короля Душ, мировой порядок. Как мог он, будучи собой, вот так просто перестать быть вселенской проблемой и начать думать иначе, но… что-то подсказывало Шинджи, что на этот раз всё действительно иначе. Ведь, в конце концов, был ещё и Киске, его гений был не меньше, но отчего-то он не пытался перекроить мир. Существовала не малая надежда, которая сейчас стремительно крепла, что Соске начинает что-то понимать, начинает прозревать, начинает расти. В сущности, перед капитаном сейчас действительно сидел подросток, как бы он там не выглядел, впервые столкнувшийся с горькой правдой жизни и болезненно, мучительно, давясь желчью, переваривал её. В конце концов, Хирако вымученно выдохнул, опустил тому тяжеленную от усталости руку на плечо и похлопал.       — Начнёшь новый план по захвату мира — дай знать, подсоблю, чем смогу, — а потом он вспомнил самую глупую пошлость, которую когда-либо слышал, и не менее торжественно добавил, — если даже весь мир будет против тебя, я буду стоять за твоей спиной и подавать тебе патроны.       Айзена затрясло. Хирако сначала не мог понять, в чём причина, а потом услышал, как тот… смеётся, прикрывает рукой лицо, но эти тихие, очень даже безумные, жутковатые смешки, всё равно было слышно.       — Ты конченый, ты это знаешь?       Было слегка неловко и немного страшно, но в остальном безумно… приятно, так что скрыть это довольство в голосе он просто не смог.       — С тобой не станешь конченым… от конченного слышу. Что ещё у тебя было со мной впервые? Брань? Смех? Гнев? Секс? Я ничего не забыл?       Айзен покачал головой, и Хирако дёрнуло, будто шило в одном месте зашевелилось.       — Серьёзно? Не говори мне, что это был твой первый раз!       — Ну… не буду. Только что изменится?       Хирако уже второй раз настолько широко раскрывал рот от глубочайшего шока, что челюсть грозилась заклинить, если он сделает это в третий, только теперь он ещё и закрывал лицо руками, чтобы не видеть этого безэмоционального позорника.       — Ладно! Хорошо! А… — он поспешил сменить тему и осознал, что все оставшиеся были не такими уж весёлыми, и задавать вопросы как-то резко перехотелось, — что на счёт последнего дня?       — О чём конкретно ты хочешь знать?       — Как вы с Киске оказались в Сейрейтее?       — В мире живых его не оказалось, он был в Уэко Мундо с Куросаки, там мы начали разговор… который так и не закончили, пока добирались до Сейрейтея. С ним связался двенадцатый отряд и сообщил, что ситуация критическая, так мы и вернулись. Остальное ты знаешь…       Хирако подспудно понимал, что этот разговор, который Соске как бы вскользь упомянул, оставил после себя неизгладимое впечатление, раз был настолько важен, что удостоился этого самого упоминания.       — У тебя всегда был банкай? — с замирающим сердцем уточнил Хирако то, что так давно хотел спросить, — где Кьёка Суйгецу?       — Всегда, — угрюмо ответил Соске, — я не использовал его, потому что он одноразовый…       — В каком смысле?       — В банкае он отражает само пространство. В какой-то момент кривизна доходит до критической точки, перегруженной плоскостями других реальностей, что происходит коллапс и они схлопываются сами в себе… — взглянув на Хирако, Айзен понял, что объяснять подробности не имеет смысла, — занпакто исчезает вместе с противником и всем, что находится в радиусе поражения.       — И… где они? — Шинджи действительно с трудом мог осознать то, что слышал.       — Нигде… они перестали существовать. Собственно, по этой же причине я и оказался на аудиенции у Короля Душ, — Соске предугадал следующий вопрос, — он показал мне реальность, в которой Яхве победил…       У Хирако волосы на голове зашевелились, он смотрел во все глаза, не в силах поверить в то, что слышит, и не способный прервать повествование уточняющими вопросами.       — Генрюсай проиграл бы, погибло бы ещё больше людей, Унохана, Укитаке, весь нулевой отряд, и сам Король Душ. Думаю… это была благодарность.       В это невозможно было поверить, но Айзен говорил это так мрачно и отрешённо, что в шутку верилось едва ли больше.       — …и тот вариант реальности, в которой я его убиваю тоже показал, — Айзен отвлёкся, увидев, как небо становится более мрачным, но не стал поднимать этот вопрос, прекрасно понимая причину этого животного страха чьей-то души, — не могу сказать, ни объективно, ни субъективно, что какой-то из этих вариантов был счастливым или удачным хоть для кого-то, — в его глазах не было ни капли насмешки, ни капли фальши, ни капли гордости, только что-то тоскливо-кислое и неприятно-горькое, — но я заметил, что в обоих этих случаях наши судьбы двигались в разных направлениях…       Хирако ещё долго не мог ничего из себя выдавить, пока мыслительный процесс не привёл его к единственно верному, по крайней мере по его мнению, выводу из всей этой исповеди и заорал, когда всё напряжение в момент, наконец, схлынуло.       — Да кто так в любви признаётся, дубина?!       Он накинулся на Соске, который не стал сопротивляться, а только лишь перенаправил инерцию, чтобы оказаться сверху, и уже самому пригвоздить Хирако к поверхности воды.       — Я ничего подобного не говорил…       — Да ты души во мне не чаешь! Хирако-тайчо! Хирако-тайчо! А можно на ручки, а можно мне занпакто, а разрешите поиметь…       Его крики резко прервали и убедительно продемонстрировали, что разрешения спрашивать больше никто не будет. Едва он смог снова вздохнуть, выпалил подхриповатым шёпотом:       — Погнали уже обратно, хочу попробовать с тобой, соседушка.