Противостояние

Прошло несколько недель с тех пор, как в их жизни появилась Совунья. Ритм был мучительно медленным, но он был. Расписание состояло из тихих бесед, коротких прогулок, моментов, когда Нюша могла выдержать прикосновение, и моментов, когда она снова откатывалась в свою раковину. Лосяш научился читать малейшие оттенки ее настроения по вздоху, по тому, как она сжимает край одеяла. Холодная ярость внутри него никуда не делась. Она кристаллизовалась, превратилась в нечто твердое и тяжелое, ледяной шар в груди, который напоминал о себе каждый раз, когда он видел Бараша. А видеть его приходилось. Их мир был маленьким. Он наблюдал. Бараш вел себя как ни в чем не бывало. Он сочинял новые стихи, разглагольствовал о музыке сфер и вдохновении, шутил с Крошем. Его поведение было настолько естественным, настолько лишенным даже тени раскаяния, что у Лосяша иногда закрадывалось сомнение: а не был ли тот вечер кошмарным сном? Но потом он возвращался домой, видел бледное, исхудавшее лицо Нюши, ее пустой взгляд, и ледяной шар в груди наполнялся такой концентрацией ненависти, что ему казалось, будто он светится изнутри. Он понимал, что не может продолжать жить в этом подвешенном состоянии. Не может делать вид, что ничего не произошло, пока этот человек свободно разгуливает среди них, прикасается к тем же предметам, дышит тем же воздухом. Ему нужна была конфронтация. Но не та, о которой мечтает мститель в порыве ярости. Ему нужен был акт хирургического вмешательства. Он хотел вскрыть ложь и показать Барашу его же отражение – уродливое и лишенное всякого романтического флера. Он выбрал время и место с холодной расчетливостью. Раннее утро. Уединенная поляна на окраине леса, где они иногда собирались для пикников. Место, наполненное старыми, безобидными воспоминаниями. Ирония была частью его плана. Он попросил Совунью остаться с Нюшей и отправился на встречу, чувствуя себя не героем, идущим на дуэль, а ученым, отправляющимся на самый важный в своей жизни эксперимент. Бараш уже ждал его, прислонившись к березе и смотря в небо с видом поэта, созерцающего вечность. Увидев Лосяша, он улыбнулся своей мечтательной, немного самовлюбленной улыбкой. «А, Лосяш! Какая неожиданная и приятная встреча! Твое сообщение звучало столь таинственно... Я уже чувствую, как в воздухе витает вдохновение! Неужто ты, наконец, проникся поэзией и желаешь обсудить ритмический рисунок сонета?» Лосяш остановился в нескольких шагах от него. Он не улыбался. Его лицо было каменной маской. «Вдохновение, Бараш? Нет. Мы здесь не для поэзии. Мы здесь, чтобы поговорить о Нюше». Имя, произнесенное его ледяным тоном, заставило улыбку на лице Бараша померкнуть. Но лишь на секунду. «Нюша? А что с нашей прекрасной музой? Я давно ее не видел. Говорят, она нездорова. Надеюсь, ничего серьезного?» Игра. Он продолжал играть. Лосяш чувствовал, как ярость пытается вырваться наружу, но он сжал ее в кулак, спрятанный в кармане. «Перестань, Бараш. Отбрось этот жалкий фарс. Я знаю. Я знаю все». На этот раз маска дрогнула сильнее. Бараш отвел взгляд, делая вид, что заинтересовался проплывающим облаком. «Не понимаю, о чем ты. Знаешь что? Если это о том, что я подарил ей сборник стихов после концерта, то...» «После концерта она предложила тебе чай, – голос Лосяша был ровным и безжалостным, как скальпель. – Ты вошел в ее дом. Ты говорил ей комплименты. А потом ты схватил ее. Сильно. Ей было больно». Воздух на поляне застыл. Пение птиц внезапно стихло, будто и они прислушались. Бараш замер. Его мечтательное выражение лица сменилось настороженным, почти испуганным. «Она... она тебе это сказала? – его голос потерял свою бархатистость, став выше и резче. – Она неправильно поняла! Она всегда такая... кокетливая! Она флиртует со всеми, она не может просто так улыбаться и ожидать, что...» «Что ты не примешь это как приглашение? – Лосяш перебил его, сделав шаг вперед. Его рост вдруг стал казаться внушительным, подавляющим. – Она сказала тебе "нет", Бараш. Она сказала это четко и ясно. Она пыталась оттолкнуть тебя. Ты знаешь, что было дальше? Или ты уже стер это из своей удобной, поэтической версии реальности?» Бараш отступил на шаг, его спина уперлась в кору березы. «Это... это не так было... Она не сопротивлялась... Она просто... испугалась...» «Она плакала, Бараш. – Каждое слово Лосяша било точно в цель. – Она умоляла тебя остановиться. А ты... ты продолжал. И все это время ты шептал ей на ухо самые гнусные вещи. Ты говорил ей, что она сама этого хотела. Что она "спровоцировала" тебя своим танцем. Своей улыбкой. Ты взвалил на нее груз своей грязи и своей вины и назвал это ее проблемой». «Она сама виновата! – внезапно взорвался Бараш, его глаза полыхали. Вся его романтическая личина испарилась, обнажив нечто уродливое и испуганное. – Она ходит, крутит хвостом, строит из себя недотрогу! Она всех водит за нос! Я... я просто показал ей, что она не такая уж и святая!» Лосяш слушал это оправдание, и его ледяная ярость наконец нашла выход. Но не в кулаке, а в словах. Спокойных, взвешенных и беспощадных. «Позволь мне прояснить для тебя кое-что, Бараш. Поскольку твое понимание реальности, похоже, искажено до неузнаваемости. Никакая улыбка, никакой танец, никакое платье не являются согласием. Согласие – это слово. "Да". Его не было. Было слово "нет". Ты его проигнорировал. Ты совершил насилие. Ты не "показал" ей ничего, кроме своей собственной, жалкой жестокости и неспособности принять отказ». Он сделал паузу, давая словам врезаться в сознание Бараша, как пули. «Ты знаешь, что произошло после? Ты, со своими стихами о прекрасной даме и возвышенной любви? Она попыталась убить себя. Не один раз. Три. Она резала вены в ванной. Она открывала газ на кухне. Она глотала таблетки в кладовке. Она стояла на крыше, готовая шагнуть вниз. И все потому, что ты, своим "поэтическим" порывом, внушил ей, что она – испачканная, сломанная вещь, не заслуживающая жизни». Бараш побледнел. Его бравада исчезла, сменяясь паникой. Он качнулся, будто его ударили. «Нет... Это неправда... Она... она не могла...» «О, могла. – Лосяш подошел вплотную. Он не кричал. Он говорил тихо, но каждый звук был отточен, как лезвие. – Я вытаскивал ее. Я перевязывал ее раны. Я держал ее, пока ее рвало этими таблетками. Я умолял ее сойти с края крыши. Я видел боль в ее глазах. Боль, которую оставил там ТЫ». Он посмотрел на Бараша с таким презрением, что тот, казалось, съежился. «Ты не поэт, Бараш. Поэты воспевают жизнь. Ты же несешь в себе только смерть и разрушение. Ты – не вдохновение. Ты – болезнь. И я здесь для того, чтобы поставить диагноз». Бараш попытался собрать остатки своего достоинства. «Что... что ты собираешься делать? Расскажешь всем?» – его голос дрожал. «Это будет решать Нюша. Если и когда она захочет. Ее право. Не мое. И уж тем более не твое. Но знай: отныне ты для меня не существуешь. Ты – пустота. Пятно. Если ты когда-нибудь приблизишься к ней, заговоришь с ней, или даже посмотришь в ее сторону, я не стану с тобой разговаривать. Я обращусь напрямую к Пинну. И мы обсудим, что делать с тем, кто представляет опасность для общества. Я уверен, у него найдутся весьма... технологичные решения». Угроза, произнесенная без единого повышения тоса, прозвучала страшнее любого крика. Бараш понял. Это не была истерика. Это был приговор. «А теперь, – Лосяш отступил на шаг, его взгляд скользнул по Барашу с таким отвращением, будто тот был чем-то слизистым и ядовитым, – исчезни с моих глаз. И молись, чтобы я никогда больше не вспомнил о твоем существовании. Твоя поэзия закончилась. Начинается расплата». Бараш стоял, прижавшись к дереву, его тело тряслось. Он пытался что-то сказать, найти какие-то слова, но его риторика, его красивые фразы рассыпались в прах перед этой голой, ужасающей правдой. Он был обнажен и пригвожден к позорному столбу собственного преступления. Он не нашел ничего, кроме тихого, сдавленного всхлипа. И затем, повернувшись, он почти побежал, спотыкаясь, скрываясь в чаще леса, как затравленное животное. Лосяш смотрел ему вслед. Ледяной шар в его груди не растаял, но его тяжесть стала иной. Это была не ярость, а тяжесть знания. Знания о том, на какое дно может пасть тот, кого ты считал другом. Знания о хрупкости доверия. И о цене исцеления. Он не чувствовал триумфа. Он чувствовал опустошение. И странное, горькое облегчение. Монстр был назван по имени и изгнан из его мира. Теперь можно было сосредоточиться на главном – на том, чтобы помогать Нюше собирать осколки ее жизни. Он повернулся и пошел домой. Туда, где его ждала ее хрупкая, сломанная, но все еще живая рука, которую он поклялся никогда не отпускать. Битва была выиграна. Но война за душу Нюши только начиналась.