huellas de amor

      Его решили съесть.       Нет, даже не так. Его решили сожрать. Иначе невозможно объяснить то, что творилось с унарами.       Они ввосьмером вместе уже три месяца и у Ричарда в голове интересное по своей сути предположение: в Лаик кормят настолько плохо, что его любимые помутились рассудком и решили перекинуться на человечину. Правда, в таком случае было бы логичней начать с кого-нибудь из Катершванцев или на крайняк с Берто: бедра у марикьяре были аппетитные. Округлые, полные, бархатные…так, не думать об этом сейчас! Нужно сосредоточиться на другом.       Дик благодарил создателя, святого Алана, Абвениев и даже Леворукого (!!), что форма унаров была с высоким воротником и достаточно плотно облегала горло. Потому что Ричард Окделл, потомственный герцог Надора, Повелитель Скал чуть ниже адамового яблока ходил красно-фиолетовый от засосов и укусов. Следы страстной любви были везде: основание шеи, ключицы, грудь, торс, плечи, часть спины, прости Создатель, ягодицы и бедра.       Утром, после сладких ночей, надорец смотрел в небольшое мутное зеркало на противоположной стене и видел одну и ту же картину: на коже алели десятки засосов. Конечно он был не единственным, чье тело раскрашивали подобным образом, но в таком количестве доставалось только ему.       — Скажите честно, вы меня съесть решили?       Они сидят у Ричарда в келье, очевидно чудом поместившись: сам Дикон на кровати, у него головой на коленях Бласко, а по правый бок — Норберт, читающий какую-ту старую книжку. На единственном стуле — Йоганн с Берто, при чем южанин облепил бергера конечностями. На хлипком столе Арно, Валентин и Паоло, как самые легковесные — Савиньяк прижимает их к себе за плечи, лишь бы не свалились.       Здесь и сейчас это хорошо, это уютно, в этой мягкой и теплой атмосфере — никакого холода Лаик, строгих менторов и вредного Колиньяра с его дружками. Тихо и спокойно.       Ричард плавится и растекается лужей от счастья, которое ощущает каждой частичкой тела. Но любопытство, которое, как известно, сгубило мягколапых пособниц Леворукого, оказывается сильнее и мучавший душу вопрос все-таки срывается с губ.       В ответ на недоумевающие взгляды, Окделл молча показывает рукой участок от шеи до таза, и в глазах остальных мелькает понимание: не заметить количество алых пятен сквозь белую тонкую рубашку мог разве что слепой.       — Да ладно тебе. Не нравится? — спрашивает Альберто, в очередной раз меняя своё расположение на Катершванце. Тот лишь устраиваться на стуле удобней: слишком занят заданием по землеописанию.       — Нет, почему, нравится! Просто их так много…       — И что? Это наше своеобразное проявление любви к тебе. К тому же, тебе они идут больше, чем всем нам. — аргументировал Валентин и был, в общем-то, прав. У Ричарда была белая и тонкая кожа, которая так и просит оставить след.       — Ты славный, Дик. Очень славный. Тебя хочется везде целовать и кусать. — Норберт оторвался от книги и провел носом по виску Дика в незатейливой ласке.       — К тому же очень будоражит знать, что под рубахой надорского тана твои собственные следы. — хмыкает Арно и получает тычок локтем от Паоло.       — Извращенцы. — хмыкает Ричард и счастливо улыбается: пусть так. В конце концов, он не против.