Цикл отчаяния и бдительности

Тишина в доме Лосяша стала иной — густой, настороженной, наполненной невысказанными страхами. Первые дни прошли в томительном ожидании. Нюша лежала, уставившись в стену, почти не двигаясь, отказываясь от еды и питья. Лосяш почти не отходил от нее, подносил к губам чашку с бульоном, говорил тихие, успокаивающие слова, которые разбивались о каменную стену ее молчания. Его любовь, которая в первый день выплеснулась яростной решимостью, теперь должна была превратиться в нечто более прочное и терпеливое — в бесконечное, бдительное присутствие. Первая трещина в этом хрупком затишье появилась на третий день. Лосяш, доведенный до изнеможения, на секунду задремал в кресле, склонив голову на груду книг. Его разбудил тихий, но отчетливый звук — стеклянный звон. Он вскочил, сердце бешено заколотилось. Нюша сидела на кровати. На полу рядом с ней лежали осколки кружки, которую он оставил на тумбочке с недопитым чаем. В ее руке, сжатой в кулак, торчал самый крупный и острый осколок. Она не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к бледной внутренней стороне ее собственного запястья. **Страница 3** «Нет!» — крик Лосяша сорвался с губ, прежде чем он успел подумать. Он бросился к ней, вырвал осколок из ее онемевших пальцев. Кровь выступила на его собственной руке, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только леденящий ужас. Она не сопротивлялась. Когда он замотал ее порез чистым бинтом из аптечки Совуньи, она смотрела на него с тем же пустым взглядом, лишь с легким оттенком досады, что ее прервали. «Прости, — прошептал он, убирая осколки. — Это моя вина. Я не доглядел». В ту ночь он не сомкнул глаз. Он провел тотальную ревизию дома. Ножи, ножницы, бритвы, даже острые перья для письма — все было заперто в тяжелом сундуке в его лаборатории. Он оббил тканью острые углы мебели, убрал все стеклянные предметы, заменив их на деревянные или жестяные. Но отчаяние было изобретательнее. Через два дня, пока он отвлекся на приготовление еды, она нашла карандаш. Обычный графитовый карандаш, который он использовал для черновых расчетов и по недосмотру оставил на полке. Она не стала им писать. Она разломила его пополам и с помощью сломанного края деревянной оправы и металлической заточки для грифеля попыталась вскрыть вены на ногах, под одеялом, чтобы он не заметил. Лосяш почуял запах крови раньше, чем увидел ее. Он сорвал одеяло и увидел кровавые полосы на ее бедрах. Раны были неглубокими — ей не хватило сил или точного знания анатомии, — но сам факт привел его в ужас. Его научный ум, до этого парализованный страхом, наконец, заработал. Он не просто перевязывал ее. Он анализировал. Он сидел ночью при свете керосиновой лампы и записывал в свой дневник наблюдений: «Субъект демонстрирует высокую степень изобретательности в поиске средств для самоповреждения. Используются предметы, не воспринимаемые сознанием наблюдателя как потенциально опасные. Необходим проактивный, а не реактивный подход. Требуется изучить паттерны поведения в состоянии глубокой депрессии». Он послал Совунье записку с просьбой подобрать соответствующую литературу. Старая сова, догадывавшаяся о беде, но уважавшая его молчание, прислала ему несколько томов по психиатрии и анатомии. Лосяш погрузился в чтение, пытаясь понять демонов, терзавших ее душу. Он изучал не симптомы, а логику отчаяния. Следующая попытка была самой страшной. Она случилась глубокой ночью. Лосяш, измученный неделями недосыпа, наконец, сдался и погрузился в тяжелый, беспокойный сон в своем кресле. Его разбудил не звук, а отсутствие звука. Тихий, едва уловимый скрип, который прекратился. Он открыл глаза. Нюши не было на кровати. Сердце его остановилось. В полумраке он увидел ее фигуру у тяжелого книжного шкафа. Она стояла на табуретке, которую он использовал, чтобы доставать книги с верхних полок. На ее шее была петля, свитая из разорванной на полосы простыни. Второй конец был намертво привязан к массивной верхней перекладине шкафа. У Лосяша не было времени на крик. Он рванулся вперед с ревом, в котором смешались ужас и ярость. Он не стал развязывать петлю — на это не было времени. Он схватил ее за талию и рванул на себя, одновременно подставляя свое плечо, чтобы принять ее вес. Простыня натянулась и с треском разорвалась. Они оба рухнули на пол в клубе пыли и обрывков ткани. Он лежал, прижимая к себе ее безвольное тело, и его всего трясло. Он дышал, как загнанный зверь. Она не плакала. Она просто лежала, и в ее глазах, впервые за все время, он увидел не пустоту, а жгучее, бездонное разочарование. Разочарование в том, что ее снова остановили. После этого случая что-то в Лосяше сломалось и пересобралось заново. Его педантичность, его любовь к порядку и чистоте уступили место единственной цели — выживанию. Его дом превратился в подобие мягкой палаты. Он убрал всю веревку, шнурки, пояса. Простыни заменил на прочные, цельные полотна, которые нельзя было разорвать без инструментов. Он спал урывками, его сон стал таким чутким, что он просыпался от малейшего шороха, от изменения ритма ее дыхания. Физическое истощение брало свое. Он стал рассеянным, мог забыть о еде, о своих экспериментах. Пыль покрывала его когда-то безупречные приборы. Но его ум работал с удвоенной силой. Он научился читать малейшие признаки надвигающейся бури. Легкое напряжение в ее плечах, определенный взгляд, блуждающий по комнате в поисках предмета, который можно превратить в орудие, — все это становилось для него сигналами. Он понял, что бороться с последствиями бесполезно. Нужно бороться с причиной. Но как бороться с призраком, с тенью предательства, поселившейся в ее душе? Отчаявшись, он попросил Совунью приготовить успокоительный сбор. Может быть, сон, настоящий, исцеляющий сон, поможет ей. Совунья, хмурясь, принесла ему пакет с ароматными травами и маленький флакон с каплями. «Строго по инструкции, Лосяш. Три капли на стакан. Не больше». Нюша, к его удивлению, не стала сопротивляться. Она покорно пила чай, который он ей подносил, с каплями, что должны были успокоить ее тревогу. Она даже притворилась, что они действуют — ее взгляд стал чуть менее сосредоточенным, она стала больше спать. Лосяш, измученный, позволил себе поверить в эту маленькую передышку. Это была ее самая тонкая и жестокая уловка. Пока он радовался ее кажущемуся умиротворению, она копила оружие. Она не глотала капли. Она делала вид, что пьет, а затем прятала их, выливая за спинку кровати или в горшок с засохшим цветком. Она собирала их по капле, день за днем, в маленькую пузырьку из-под лекарств, которую нашла кто знает где. Лосяш заметил неладное, когда флакон с каплями опустел подозрительно быстро. Его научная дотошность заставила его проверить пузырек. Он был почти полным. А потом он нашел ее тайник — маленькую склянку, спрятанную под матрасом, наполненную мутной, пахнущей травами жидкостью. Он не стал кричать. Не стал упрекать. Он просто опустился на колени рядом с кроватью, где она лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей, и спрятал лицо в ладонях. Это была не просто очередная попытка. Это был расчетливый, методичный обман. Она использовала его надежду, его усталость, его веру в то, что ей становится лучше, как инструмент против него же. «Почему?» — прошептал он, но спрашивал он не ее, а саму вселенную. Он вызвал Совунью. Вместе они заставили Нюшу выпить раствор, вызывающий рвоту, и провели весь вечер, отпаивая ее активированным углем и чистой водой. Процедура была унизительной и мучительной для всех троих. После этого в Лосяше что-то окончательно закалилось. Он понял, что имеет дело не с капризом, не с временной слабостью, а с болезнью, которая хочет уничтожить свою носительницу. И эта болезнь была умна, коварна и использовала любую его оплошность. Он перестал доверять видимости. Он составил график приема лекарств и еды, который строго соблюдал. Он проверял ее комнату дважды в день на наличие посторонних предметов. Он научился распознавать фальшь в ее кажущемся спокойствии. Его собственная жизнь остановилась. Он забыл, когда последний раз бывал в обсерватории, когда проводил эксперименты. Его мир сузился до этой комнаты, до этого хрупкого тела, до этой войны без выстрелов. Иногда, глядя на ее спящее, исхудавшее лицо, он чувствовал, как его собственная воля к борьбе иссякает. Что, если он проиграет? Что, если однажды его бдительности не хватит? Но затем он вспоминал ее смех. Вспоминал, как она когда-то украсила его лабораторию гирляндой из ромашек. Вспоминал свет в ее глазах, когда она рассказывала о своих планах украсить долину к празднику. И этого воспоминания, этого призрака счастья, ему хватало, чтобы сделать следующий шаг. Чтобы продолжать бодрствовать следующей ночью. Он начал говорить с ней по-другому. Он перестал умолять ее «не сдаваться». Вместо этого он говорил о простых, конкретных вещах. О том, что суп сегодня получился достаточно вкусным. О том, что клены на окраине долины начали желтеть. Он читал ей вслух не любовные поэмы, а научные статьи о миграции бабочек или о новых открытиях в астрономии. Его голос, ровный и спокойный, стал фоном ее существования — постоянной, незыблемой величиной в хаосе ее мыслей. Он не ждал ответа. Он просто устанавливал присутствие. Напоминал ей и самому себе, что за стенами этой комнаты все еще существует мир. Мир, который когда-нибудь она, возможно, снова захочет увидеть. Однажды вечером, после особенно трудного дня, когда она весь день отказывалась от еды, он сидел в своем кресле, чувствуя полное опустошение. Он не видел прогресса. Он видел только бесконечный цикл: бдительность — попытка — спасение — отчаяние — бдительность. Это был сизифов труд, и камень каждый раз скатывался вниз, едва достигнув вершины. Он не заметил, как уснул. Его разбудило легкое движение. Он открыл глаза и увидел, что Нюша лежит на боку и смотрит на него. Не сквозь него, а на него. В ее взгляде не было ни ненависти, ни пустоты, ни разочарования. Была лишь усталая, отдаленная ясность. Она не сказала ни слова. Она просто смотрела. А потом медленно, очень медленно, ее рука выползла из-под одеяла и легла поверх его руки, лежавшей на подлокотнике кресла. Прикосновение было легким, как дуновение, холодным и хрупким. Лосяш замер, боясь дышать. Это не было исцелением. Это не было даже надеждой. Это было что-то другое. Возможно, признание. Признание его присутствия. Признание его борьбы. Всего на одно мгновение стена между ними не рухнула, но в ней появилась трещина. Одна-единственная трещина, сквозь которую пробился крошечный лучик. Он не сдвинулся с места, не сказал ни слова. Он просто перевернул свою руку и очень осторожно накрыл ее холодные пальцы своей большой, теплой ладонью. Они просидели так до самого утра — он в своем кресле, она в своей кровати, их руки соединенные этим хрупким, немым мостом, первым за все время войны. Война еще не была выиграна. Но первая, самая страшная битва — битва за ее внимание — была, казалось, позади.