Часть 1

      Сидя в старом зелёном кресле, Виктор курил табак. Папиросы давно кончились, поэтому он ссыпал в утреннюю газету никотиновую труху и неумело скручивал. Пальцы обжигал пепел, горло саднил смог, но ему было плевать.       В комнате дышала ночь. Последняя свеча давно потухла. Ужин остыл. Единственным источником света был сигаретный огонёк, зажатый между губ.       Виктор смотрел в окно. По его лицу ползли блики проезжающих омнибусов и тусклых звёзд. Квартира находилась на пятом этаже, выше — только протекающая крыша и безразличное небо. На кухне капал кран, в углу ржавел патефон и пылились стопки книг, сваленных прямо на пол. Половина из них принадлежала не ему.       Половина принадлежала его Ангелу.       Когда-то он привёз их на телеге, еле затащил на верхний этаж и попросил хранить. Сказал, что старенькая квартира Виктора — самое надёжное убежище.       Убежище, в котором они хранили маргинальные фолианты, разбитые пластинки и одно на двоих пальто.       Убежище, в котором они хранили тайну.       Убежище, в котором они хранили друг друга.       Порой Виктор пролистывал жёлтые страницы, прикасался к ветхим обложкам и вчитывался в чужие строки, надеясь понять, что же в них понравилось ему. Занятие это было пустым: душа Ангела, как бы он ни старался, оставалась далёкой и непостижимой.       Возможно, именно поэтому каждый вечер Виктор в одиночестве курил табак, сидя в своём старом зелёном кресле. Он вглядывался вниз, в лица прохожих, пытался отыскать знакомые завитки волос и лёгкую, словно парящую, походку. Но толпа оставалась безликой, а сердце тяжелело от нелепых чаяний.       Какая же глупость — думать, что он придёт.       Виктор устало вздохнул. Стряхнул пепел в старую банку от рыбных шпрот, затушил окурок и прикрыл глаза. Оставалось лишь надеяться, что эта ночь поскорее пройдёт, забрав с собой мотив проклятой песни о разбитом сердце, звучащей в голове даже без включённого патефона.       Песни, приглашающей на последний вальс.       Когда Лазарь пришёл, стрелки часов застыли в третьем часу ночи. Пошатываясь, он ввалился в квартиру, ноги едва слушались, поэтому он держался руками за косяки, проёмы и стены, пьяно посмеивался и невнятно окликал.       Виктор, конечно, его слышал. Узнал шаги ещё в пролёте первого этажа. Сквозь беспокойный сон почувствовал присутствие и близость. Но, сдерживая рвущееся навстречу сердце, не подал вида. Остался дожидаться в темноте квартиры, предвкушая сладостную, с ноткой обречённости, встречу.       Лазарь подошёл к Виктору. Навис, опираясь на спинку кресла, и посмотрел прямо в глаза. От него пахло вином и женскими духами, на белом манжете горел алый поцелуй.       Он молчал. Виктор же чувствовал, как в груди разрастается дыра.       — Здравствуй, — спустя несколько бесконечных секунд выдохнул Лазарь.       Виктор оттолкнул его, встал и подошёл к окну, распахнув его настежь.       — Так и будешь молчать?       Послышался короткий смешок. Виктор застыл в тени скудного света. Высокая фигура разрезала городские огни. Он повернул голову, но угадать эмоции на лице было невозможно: лишь ухмылка блуждала в уголках губ.       — Что ты хочешь от меня услышать? — вместо ответа спросил он.       Лазарь свёл тонкие брови, вызывающе посмотрел на Виктора и произнёс:       — Мы не виделись несколько месяцев, а тебе нечего мне сказать?!       — Так ты не забыл обо мне? Я уж было подумал, что наскучил тебе и почти смирился. Но вот ты появляешься на моём пороге — пьяный от чужих поцелуев — и думаешь, что мне есть, что сказать?       Раздался треск. Лазарь разбил кружку с остатками недопитого кофе. Виктор равнодушно взглянул на осколки, достал из кармана очередную самокрутку, прикурил и принялся собирать фарфоровое крошево.       Ангел подлетел к нему сзади, схватил за колючий свитер и поднял на ноги, выплёвывая в лицо:       — Теперь я во всём виноват?!       — Я никогда так не считал. Напротив — это всё моя вина. Я виноват в том, что полюбил тебя.       От этих слов руки Лазаря ослабли. Он отвёл взгляд, отошёл на пару шагов и запустил ладонь в волосы, взъерошивая пряди. Виктор боролся с желанием подойти и заправить их за ухо, но остался неподвижен.       Когда Ангел вновь посмотрел на него, в карих глазах плескалось отчаяние.       — Пожалуйста, не говори этого больше, — тихо и умоляюще промолвил он.       — Я лишь сказал правду. Но раз ты просишь — больше не стану. Прости мою неуместность.       Лицо Лазаря вновь исказилось от нахлынувших эмоций. Шёпот превратился в крик:       — Зачем ты это делаешь?! Чего от меня хочешь?       Его трясло. Слова были злыми и сокрушёнными, а спустя мгновение он безжалостно вонзил кинжал прямо в распахнутое сердце:       — Мы ведь с самого начала были обречены. Лучше бы я тебя никогда не встречал...       Лазарь опустился в кресло, склонил голову и попытался спрятаться в ладонях.       Когда Виктор подошёл и встал перед ним на колени, из глаз хлынули слёзы. Он потянулся к Лазарю, сжал в руках полы пальто и уткнулся в острые колени.       — Мой Ангел… — всё, что смог произнести.       Он прав. Они были обречены с самого начала.       Впервые Виктор увидел Лазаря, когда тот уснул на его занятии. В самом конце лекторского зала, на парте, лежал студент — кудрявый и темноволосый. Впервые столкнувшись со столь откровенной наглостью и неуважением, он подошёл, растормошил наглеца, но стоило тому поднять туманный взор, слегка нахмуренное красивое лицо, на котором заиграла мягкая улыбка, — Виктор не нашёл слов.       Сейчас он понимал, что влюбился в этого мальчишку ещё тогда. С первого взгляда — необратимо, до последнего вздоха.       После роковой встречи они почти не расставались. Беседовали в университетском парке, прогуливались по старому городу, молчали по вечерам в квартире Виктора, пили вино и смотрели друг на друга. Долго и мучительно — не решаясь на первый шаг, боясь собственных чувств.       Лазарь оказался смелее. В одну ночь, когда они разбавляли тишину стихами Бодлера и прерывистым дыханием, Ангел склонился над Виктором, сидящим в своём излюбленном зелёном кресле, и поцеловал.       Пути назад уже не было.       Они сожгли последние мосты и отреклись от опостылевшего одиночества, доверчиво передав сердца друг другу в ладони.       Они упивались чувствами, смаковали обжигающую любовь на брудершафт и тонули в ней. Каждое прикосновение становилось причастием, каждое произнесённое на ухо слово — молитвой.       Они плевали на каноны, сплетаясь в поцелуях; высмеивали собственную отверженность, кружась в порочном танце.       Но, как известно, счастье мимолётно, и как за него ни держись — оно пройдёт, отсчитав последнюю песчинку украденного у Неба времени.       Вскоре об их отношениях прознали. Люди начали судачить, сплетничать и клеветать. Слухи разлетелись, словно обрывки неотправленного письма, должного хранить обоюдную тайну, но ставшего всеобщим увеселением, что тешило больное самолюбие, что возвышало чужую значимость.       В спину летели уничижительные плевки, задушенные проклятия и глумливые смешки. Знакомые больше не пожимали рук, сотоварищи смотрели с презрением и отвращением. Дошло до того, что Виктора принудили оставить профессорскую должность, Лазаря — взять бессрочный академический отпуск.       И если Виктор воспринял происходящее спокойно, давно смирившись с проявлениями людского невежества и глупости, то для Ангела всё изменилось.       Ангел был слишком молод и наивен.       Когда от него отвернулись все — даже самые близкие, даже семья и родные, — он не выдержал.       Заявившись к Виктору одним вечером, он устроил погром: бил мебель, разбивал посуду, метался по углам и комнатам, убивая одними лишь словами.       Он кричал, что всё было ошибкой, и произошедшее между ними, — отвратительно и неправильно. Сказал, что больше не желает его видеть и пришёл проститься.       А уходя, стряхивая с одежд руки Виктора, сидевшего в его ногах и пытавшегося удержать, безразлично бросил, глядя прямо в глаза:       — Я никогда тебя не любил.       Мир Виктора рухнул, когда за Лазарем захлопнулась дверь.       Первое время он пребывал в агонии — злился, отрицал и следовал по пятам, не оставляя попыток достучаться и вернуть. Вернуть, чтобы привязать к себе — уговорами, мольбами или же силой, для него было не важно. Лишь бы Ангел был рядом.       Тот его отталкивал. Снова и снова. Демонстративно и прилюдно высмеивал, кутил и веселился, придерживая за талию хихикающих девиц, нашёптывая им на ухо байки о безумце-мужеложце, который ему докучал.       И спустя время, под тяжестью унижения и боли, Виктор сдался. Он по-прежнему любил его, по-прежнему ждал и надеялся, но оставил попытки вернуть.       А в груди, тем временем, разрасталась дыра. Жизнь медленно, но неумолимо вытекала из него — с каждым рассветом, с каждым выдохом, с каждым оборотом проклятой пластинки, звучащей нетленной мелодией самоубийц.       Песня заполняла всё пространство старой квартиры. Забиралась под страницы непрочитанных книг, под длинный ворс ковра, под худую одежду, вливалась в самого Виктора, восполняя пустоту, что образовалась после ухода его Ангела.              Мрачный воскресный день.       Снова.       Мрачный воскресный день.       Снова.       Мрачный воскресный день.             Она повторялась по кругу, звучала в голове и нашёптывала. А Виктор с радостью поддавался.       С лёгким сердцем, улыбаясь и посмеиваясь, он купил револьвер, прибрал в квартире и приготовил ужин. Надежда, что Ангел придёт, ещё теплилась, поэтому решил дождаться рассвета. И в свете первых лучей уйти, распрощавшись без прощания.       Но, видит Небо, Виктор и Лазарь повенчаны одной на двоих судьбой.       Они сидели в темноте. Один — в жёстком кресле, другой — у его ног. Виктор держал в руках ладони Лазаря, чувствовал, как на кожу падали обжигающие слёзы, и припадал к ним губами, бережно собирая чужую боль.       Ангел смотрел на него с невыносимой тоской. Он хотел что-то сказать, отчаянно порывался, но каждый раз слова застревали в горле. Виктор тоже молчал, боясь спугнуть тишину, пролёгшую между ними интимным потоком воспоминаний. Воспоминаний, в которых они сидели точно так же — в странных коленопреклонённых объятиях, когда чувства ещё не были попраны.       Стрелки часов отсчитывали последние минуты ночи, за окном начинало светлеть тяжёлое небо. Лазарь поднялся, осторожно отнял от себя чужие руки и едва слышно прошептал:       — Мне нужно идти.       Виктора затрясло, стоило вновь увидеть удаляющуюся спину. Он резко встал: ноги подкашивались, пальцы дрожали, но, быстро нагнав, он вцепился в тонкое запястье и надломившимся голосом произнёс:       — Нет… Нет же! Только не уходи, умоляю...       Ангел обернулся и окинул его равнодушным взглядом, затем устало вздохнул и закачал головой:       — Мне не стоило приходить.       От боли и отчаяния лицо Виктора скривилось. Лазарь встряхнул руку, пытаясь ослабить чужую хватку, но пальцы сжались ещё сильнее. В сознание билась лишь одна мысль: если он его отпустит, то потеряет навсегда. Поэтому Виктор стремительно приблизился, схватил Ангела за плечи и впечатал в стену, прижав своим телом.       От резкого движения затрясся комод, а стоявший на нём патефон разрыдался проклятым мотивом.       Лазарь ударился головой, приглушённо зашипел и посмотрел на него с такой ненавистью, что в груди болезненно заколотилось сердце. Он начал вырываться, замахиваться кулаками и бить по лицу, но Виктор не сдвинулся ни на сантиметр — всё так же крепко сжимал в объятиях и принимал удары, словно благословение и дар.       — Отпусти меня!       — Никогда.       Ангел трепетал в его руках, обернувшись белой птицей, которой подрезали крылья. Ещё мгновение — и он сдался, добровольно отдавшись своему мучителю. Плечи его опустились, а голова склонилась к чужому плечу.       Виктор же гладил и сминал его тело, покрывал порывистыми касаниями, жадно вдыхая родной запах. А после, зарывшись пальцами в мягкие волосы, поднял голову Ангела, посмотрел на него потемневшими глазами и припал губами к губам.       Лазарь отчаянно потянулся в ответ. По его щекам текли слёзы, они придавали сладостным поцелуям горечь, кружа голову и бередя душу.       Виктор опьянел от чувств, на его лице промелькнула улыбка, но она исчезла, стоило Ангелу отстраниться и упереться ладонями в плечи.       Какое-то время он молчал. А когда заговорил, голос полнился безысходностью:       — Что нам делать, Виктор?       Вопрос повис в воздухе. В тишине раздавалось лишь изводящее капанье кухонного крана и мрачный песенный напев, заведённый по бесконечному кругу.       Виктор вздохнул. Он обнял Ангел, спрятав у своего сердца, а спустя мгновение, наклонился к уху и, опалив горячим дыханием, спросил:       — Ты любишь меня, Лазарь?       — Да.       — Хочешь ли ты быть со мной?       — Да.       — Навсегда?       — Навсегда.       Виктор улыбнулся. Провёл ладонью по вискам, скулам, щеке. После — запечатлел поцелуй на лбу. Их взгляды встретились. В отражении виднелись усталые измученные души, отчаянно рвущиеся навстречу друг к другу.       Виктор медленно опустил руку на шею Ангела и — сжал. Пальцы обвились крепко, но нежно. Душили неумолимо, но трепетно.       Сперва Лазарь метался, схватился за его кисть, пытаясь отнять, но вскоре пришло понимание.       Понимание, что единственно возможное для них «вместе и навсегда» — по ту сторону.       И чтобы туда попасть, не потерять и найти друг друга, — уйти нужно тоже вместе.       Сплетясь в последнем священном танце, упиваясь им до конца.       Лазарь стиснул ладонями руки Виктора и сильнее надавил, улыбаясь сквозь слёзы. В глазах плескался страх, но больше — любовь и принятие.       Виктор улыбнулся в ответ, сдерживаясь из последних сил.       Он знал, что тяжелее будет тому, кто останется.       Когда Виктор поймал последний вздох Ангела, тот почти упал, но был подхвачен. Опёршись о стену, он крепко обнял безвольное тело, уткнулся в шею, и наконец зарыдал.       Слёзы катились под воротник. Он сцеловывал родное тепло, истончающееся по крупицам. Гладил трясущейся ладонью волосы, лицо и закрытые веки. Смотрел, как за окном восходит солнце. Лучи падали на Ангела, его кожа светилась, казалась прозрачной и тонкой. На губах застыла мягкая улыбка — такая же, как в день их первой встречи.       Виктор пошарил рукой в кармане, нашёл револьвер и приставил к виску. Он прижал Лазаря ещё ближе и прошептал на ухо:       — Я иду к тебе, мой Ангел…       Прозвучал выстрел. Проклятая мелодия смолкла.