Прогулка у озера (Хэнси)

      К озеру в парке на краю магловского Лондона Гарри приходит часто, любит это место — спрятанную в тени плакучих ив скамеечку с облупившейся голубой краской, качающиеся на воде жухлые кувшинки и одинокую старую утку, послушно ожидающую свою порцию нарезанной моркови или кабачка.       Каждую субботу происходит один и тот же ритуал: помятый «Ежедневный пророк», пакет с овощами в рюкзаке, три банки дешёвого пива, два куска пирога с почками и вилка.       Гарри натягивает любимый коричневый свитер с кривоватой буквой «Г», покрытый от времени катышками, застёгивает вечно спадающие с бёдер растянутые джинсы и шнурует стоптанные кеды с чёрной звёздочкой, нарисованной на носке фломастером.       До парка можно доехать на скейте за двадцать семь минут, но у него уходит весь час, чтобы незаметно ускользнуть с Гриммо и окольными путями добраться до знакомой кованой решётки.       По дорожке бредёт медленно, щурится от мелко моросящего дождика и пинает камешки, разбросанные веселящимися на площадке ребятишками. Погода не располагает к прогулкам, для свитера уже слишком холодно, однако он лишь крепче сжимает замёрзшими пальцами скейт и сворачивает к ивам.       Ей всё равно холоднее.       Завидев его, утка издаёт довольный звук и подплывает к самому берегу, чуть вытягивает шею и щёлкает клювом в ожидании вкусностей. — Я принёс, подожди, ты же знаешь правило: сначала всё раскладываю, — Гарри кидает рюкзак на скамейку и приветственно взмахивает ладонью. — Сегодня морковка, забыл кабачок купить.       Оранжевые кубики он выкладывает на ладонь, вытягивает руку и наблюдает, как птица осторожно их забирает и тут же прячется в камышах. Всё ещё боязливая. Гарри её понимает, сам тоже людей особенно не жалует.       С громким пшиком открывает пиво, кладёт рядом с собой газету и разворачивает её на первой странице, один кусок пирога водружает на пластиковую тарелку, втыкает в него вилку и ставит возле «Пророка». — Приятного аппетита, Панси, расскажешь потом, что там Рита пишет?       В наступившей тишине слышны лишь перешёптывание камыша да отзвуки грома в глубине серых осенних облаков.       Гарри откидывается на спинку скамейки, сильнее нужного сжимает жестяную банку и закрывает глаза.       Обычно хватает пары секунд, но в этот раз он держит веки прикрытыми подольше, внимательно прислушивается и поднимает их только тогда, когда скамейка скрипит, прогибается под чужим весом. — Ради встречи раз в неделю можно было и побриться, — щёки касаются прохладные пальцы, лицо Панси замирает в паре дюймов от его собственного. — Герой Магической Британии, а выглядишь как не пойми кто. — Извини, сегодня проспал. Будешь пиво? — по коже разбегаются мурашки. — Холодное? На таком морозе? Побойся Мерлина, — Панси передёргивает плечами и хмуро смотрит на круги от капель, расплывающиеся по глади озера. — Скоро зима, а ты всё приходишь. Не устал?       Гарри перехватывает её взгляд и печально улыбается: — Обещаю, что никогда не устану. — Разве обещаниям можно верить? Ты обещал, что никогда не допустишь этого, но вот мы здесь, одинокие и несчастные, едим пирог с почками, — Панси смотрит ему в глаза, и на длинных ресницах виснут первые слезинки. — Выглядит вкусно, сам готовил? — Я не умею, купил в пекарне, — Гарри бледнеет. — Прости, что допустил, и спасибо, что продолжаешь приходить, несмотря ни на что. — Наши встречи — единственное, что у меня осталось, — в камыше шумит утка, приближающийся раскат грома заглушает её сдавленное кряканье. — У меня тоже, — в стёклах очков отражается вспышка молнии. Гроза поглощает парк. — Очень мило, что ты так и не стёр эту дурацкую звёздочку. Когда смотрю на неё, то сразу вспоминаю, как мы сбегали в Запретный лес в школе, пока никто не видел, — Панси наклоняется и касается пальцем намокшего рисунка, чьи контуры навеки припечатаны заклинанием. — Целовались под мантией-невидимкой, когда Малфой искал тебя по школе вместе с Ноттом, — слабая улыбка искажает губы Гарри. Он допивает первую банку пива и принимается за вторую. — «Где дракклова Паркинсон?! У нас дежурство!»       Чуть растягивает гласные, вскидывает брови и откидывает отросшие мокрые волосы назад, на манер зализанной Малфоевской причёски. — О мёртвых либо хорошо, либо никак, — Панси нарочито сердито мотает головой, однако уже через секунду смеётся и кивает: — Точь-в-точь он!       Смех у неё глухой, сдавленный, словно с трудом пробивается сквозь сломанные рёбра; в пустых глазах не прыгают привычные искорки. Драко, Блейз и Тео умерли три года назад, а она так и не смогла к этому привыкнуть.       Гарри тоже не смог. — Когда вижу тебя со скейтом, то сразу ассоциирую с подростком. Не хватает только набить ещё парочку татуировок и покрасить волосы в красный, — отдышавшись, Панси убирает от лица прядь и облокачивается на спинку скамейки. — Ну и ухо проколоть для полного сходства. — Татуировки уже есть, волосы могу хоть сегодня покрасить, а ухо…с ним на неделе решу. Но цена должна соответствовать, — ухмылка изгибает край рта. — Какова же цена Гарри Поттера? У меня хватит денег? — несколько долгих секунд они смотрят друг другу в глаза. — Один поцелуй, — наконец шёпотом произносит Гарри и отставляет банку в сторону. — Последний.       Панси наклоняет голову, медленно скользит мокрой от дождя ладонью по его плечу, задевает пальцами выступающие сквозь свитер ключицы и наконец приподнимает подбородок.       Они целовались десятки раз: в школе, после школы, во снах и в реальности, но этот поцелуй особенный. Потому что последний. Хоть и повторится ещё тысячи раз. — Тогда я покупаю, — Панси улыбается и осторожно прижимается к его губам своими. Целует неспешно, еле касаясь, словно боится обжечься.       От неё пахнет ладаном, ржавчиной и еле уловимо — мокрой землёй, пропитанной недавним дождём.       Гарри закрывает глаза и позволяет себе отдаться происходящему, дышит с перерывами, дрожит в полуобъятиях единственной женщины, которую когда-либо любил.       Шепчет в её губы извинения и чувствует, как Панси вытирает ему сбежавшие по щекам слёзы замёрзшей рукой. Им никогда не быть вместе, эти встречи — единственная возможность признаться в том, что бередит грудную клетку.       Когда он поднимет веки, она уже уйдёт. Цена заплачена, последний поцелуй ранит обоих.

*****

      К озеру в парке на краю магловского Лондона Гарри приходит часто, любит это место — спрятанную в тени плакучих ив скамеечку с облупившейся голубой краской, качающиеся на воде жухлые кувшинки и одинокую старую утку, послушно ожидающую свою порцию нарезанной моркови или кабачка.       Каждую субботу происходит один и тот же ритуал: помятый «Ежедневный пророк», пакет с овощами в рюкзаке, три банки дешёвого пива, два куска пирога с почками и вилка.       Гарри натягивает любимый коричневый свитер с кривоватой буквой «Г», покрытый от времени катышками, застёгивает вечно спадающие с бёдер растянутые джинсы и шнурует стоптанные кеды с чёрной звёздочкой, нарисованной на носке фломастером.       Он садится на скамейку, кормит утку овощами и разговаривает сам с собой, задаёт вопросы и кивает на молчаливые ответы, словно действительно их слышит. В тишине выпивает три банки пива, съедает пирог и оставляет после себя один кусок с воткнутой в него пластиковой вилкой.       Ветер треплет газету, подхватывает её и уносит прочь, будто забирает, чтобы прочитать. Гарри, шатаясь, берёт скейт и уходит домой.       Панси Паркинсон никогда не приходит на встречи, не смеётся и не разговаривает. Никогда не ест свой кусок пирога и не пересказывает очередную скандальную статейку Риты Скиттер. У неё синюшные губы, длинные спутанные волосы и вечно мокрое белое платье, так и не ставшее подвенечным.       Три года назад Панси Паркинсон затянула на шее потуже слизеринский галстук и, спрыгнув в озеро, повесилась на иве за несколько дней до окончательного приговора Визенгамота; присяжные настаивали на пожизненном. Вся слизеринская четвёрка умерла в один день.              Через неделю в пять часов вечера Гарри, как обычно, сядет на голубую скамейку, покормит утку и развернёт «Ежедневный Пророк» на первой странице: — Приятного аппетита, Панси, расскажешь потом, что там Рита пишет?