Вернутся к фанфику
Часть 1
30 сентября 2025, 00:00Глаза у Володи голубые, чистые, как майское небо. Засмотрелся я в них с чего-то.
Сначала думал: примерный, тихий человек. Но куда там! Оказалось, что этот "тихий человек" умеет спорить и перечить! Да ещё как! Мне перечить – начальнику отдела! Да никто из моих ребят на такое бы не осмелился. И не оттого, что я тиран какой, а просто потому, что понимают – дисциплину соблюдать надо. Однако, судя по всему, мой новый коллега на эту самую дисциплину плевать хотел. Но мы как-то быстро сработались с ним. Будто век друг друга знали. Только ругались часто. Но это нашей дружбе не мешало.
А так Володя парень хороший, добрый. Позвал к себе, как только узнал, что я далеко от работы живу. Ну, я и пошёл к нему на квартиру. Чего отказываться, когда сам предлагает?
С тех пор и началось. Хотя, может, началось это раньше, ещё когда я его впервые увидел.
Я часто смотрел на него, любовался втихаря. И ничего зазорного в том не видел.
Понравился мне его честный, прямой характер. Его искренность, неподкупность. Такой не предаст.
Обаятельный на редкость, светлый человек.
Девушка ему нашлась под стать: такая же добрая, светлая. Правильная. Я Володе советовал к ней присмотреться. Так в его жизни появилась Варвара.
***
Однажды картошку копать поехали. Хорошо: хоть развеяться, а то сколько можно одно и то же делать? Тряслись в автобусе до поля. Володя, как вышел, сразу Варвару свою приметил, разулыбался. Ну, и она, понятное дело, тоже обрадовалась. Сейчас она выглядела вовсе девчонкой – с косами, с блестящими глазами. Им ещё стыдновато свидания-то друг другу назначать, а тут случайно встретились. Вроде и не зазорно.
Чуть не до вечера работали. Слышался скрежет земли под лопатами. Пахло картофельной ботвой.
Обратно поехали усталые, все в земле, но с песнями. Володя сидел задумчивый, грустный. Ревновал Варю к Коле.
Потом пошёл Варю провожать. Вернулся поздно, сел, обхватил коленки.
– Ты чё, Володь? Поел бы хоть. И так тощий – кожа да кости.
– Не хочу я…
– Чего смурной-то такой? Из-за девочки не убивайся – не уведут от тебя. Неужто ты не видишь, Володь, как она на тебя смотрит, как она тебе улыбается? Эх, ты, сыщик…
Пока я говорил, на губах его всё явственней улыбка проступала. И хотел Володя её скрыть, а не мог. Поглядел на меня благодарно.
– Спасибо, Глеб. – приобнял за плечи.
– А мне-то за что спасибо, чудной?
– Так… Ты-то сам есть хочешь? Я могу омлет из яичного порошка…
– Во-от, это правильно. А то чего ж так сидеть? А я чай пил, но от омлета этого тоже не откажусь.
***
Договорились, что на праздник милицейский придём по-отдельности.
– В общем, встретимся в клубе, понял? – бросил я ему, уходя.
– Хорошо. – Шарапов, утюгом гладивший к празднику форму, обернулся, подмигнул.
Володя, видать, успел вперёд меня. Потому что, когда я спускался по лестнице в зал, он уже был там. Почему-то окружённый народом. А когда Володя обернулся, я застыл, да так и стоял. Наград у него, конечно… Но дело не только в них. До чего ж он был красивый. Нет, я всегда это знал, понятное дело. А сейчас… Я так пялился, что моя дама, которую я под руку держал, на меня удивлённо посмотрела. А я не знаю, с чего меня так приморозило. Как в бетонную стену в разгона врезался.
– Видишь, Люба, каких орлов воспитываю. – сказал я даме, немного очухавшись.
И Володе:
– Вот когда тебе за работу в МУРе столько же нацепят, сколько теперь, можешь считать, что жизнь прожил не зря.
Праздник пошёл своим чередом. Речи говорили, потом танцы были. Володя со своей Варей танцевал.И глядели они только друг на друга.
После праздника Володя домой не пошёл. Собрался девушку свою провожать.
– Глеб, слушай, я…
Сконфуженно говорил, приглаживал волосы.
– Да понял-понял. Иди. – усмехнулся я.
И он ушёл с Варей своей. А я направился к нему на квартиру. Уже ночь совсем наступила, Володи не было. Ну, ясно. Проводил. Ну, это ж хорошо. Любовь у него, всё прочее… Да, это прекрасно.
Но в душе сворачивалось что-то горьковато-обидчивое. Совсем немного, но такое ощущение было. Я злился на себя за это, не понимал, с чего такое.
Варя – девушка хорошая, к ней недоброго чувства у меня не было. Я же сам Володе говорил: “К девочке присмотрись, девочка правильная…” Да, видать, с тех пор что-то в башке перещёлкнулось. И это плохо.
Ладно, может, это потому, что родни у меня тут нет, один жил. Вот и тянет к другу, тем более, что он такой хороший, да добрый.
С этой мыслью я заснул.
Утром Володя пришёл рано. Смущённый, глаза отводит. Я сделал вид, что ничего не произошло.
– Здорово. Давай, пей чай, да на работу.
Хотелось пошутить, но не стал. Чего парня ещё пуще смущать?
***
– На! – дело хлопнулось на стол. Разыгрывал я Володю не долго – я ж не изверг какой. Поучил, да и хватит.
– Глеб! – Володя точно ожил, глаза заблестели, – Где ты его нашёл, Глеб?
И заобнимал меня тут же. Я смутился аж. Незаслуженно он всё-таки меня тискает.
– Нашёл… Тоже мне, стол находок. Я его в учётную группу на регистрацию носил.
За спиной повисла угрожающая тишина. Я знал, что Володя сейчас из радостного становится растерянным, а потом и злым. Что глаза у него темнеют, а брови хмурятся.
– Ах ты сволочь… Я тут с ума схожу, впору в петлю лезть, а ты… Шуточки шутишь?! – мигом осевшим голосом говорил он.
Не по себе немного стало. Но я виду не показал.
– Заодно тебя, салагу, поучил, как дела на столе бросать. Тебе наука будет.
– Наука?!
– Да.
– Я что, по-твоему, сопляк беспорточный?! Я слов не понимаю?! Я боевой офицер… – голос всё приближался, Володя стоял у меня за спиной и орал чуть не в самое ухо.
Я его неровное дыхание чувствовал на шее. Зря, наверно, я всё-таки… Но кто ж его знал, что он так разорётся!
– Да не психуй ты, Володь… – примирительно протянул я.
– Знать тебя не желаю! Чтобы духу твоего в моей квартире не было! Катись к чёртовой матери! – выпалил Володя и ушёл, хлопнув дверью.
– Да пожалуйста… – хмыкнул я.
Но на самом деле никуда не ушёл. Рассудил так: Володя – парень совестливый, добрый. Посердится, да и перестанет. Ещё, глядишь, сам назад звать будет. А меня и звать не надо.
Пришёл на квартиру – Володи нет. Ушёл, надо думать, к Варе. И хорошо – поговорит с ней, успокоится. Так частенько бывало. Мы ссорились, а потом неизменно мирились. Вот, например, из-за того, что я одному гаду карманнику кошелёк подсунул, чтобы его посадили. Велика важность – он ж бандит! Но Володя устроил мне скандал в машине, при всех. Говорил, что это подлость. Глазами сверкал. Ну, поорали с ним друг на друга. Остались каждый при своём мнении. Как всегда.
Лёг спать. Поздно вечером, уже чуть ли не ночью проснулся оттого, что загорелся свет. Пришёл Володя. Молчит, не орёт. Как я и думал – успокоился.
– Да погаси ты свет, Шарапов! Ни днём, ни ночью от него покоя нет! Ходит, ходит… Свет включает…
Заворчал на него так, а он ничего – свет потушил. Усмехнулся даже, вроде как, в темноте. Я опять уснул.
Утром Володя сказал:
– Так ты вернулся, Глеб.
– Ха! Да я и не думал уходить. Ты теперь, брат, от меня так легко не отделаешься.
Он только головой покачал, но без возмущения.
***
Настроение было паскудное. После гибели одного товарища, после предательства другого. Поэтому мы напились. Не так, чтобы вовсе в стельку, но всё-таки. Потом на кухне коммуналки вели с Володиным соседом Михал Михалычем разговор о высоком. А уже заполночь расползлись по комнатам.
– Давай спать, Шарапов. – вяло сказал я и пошёл к дивану.
Свет так и не зажигали. Лежали – Володя на кровати, я на диване.
Кровать скрипнула. Володя сел.
– Глеб… Спишь?
– Нет.
Он встал, прошёл по комнате – худой, в рубашке, лохматый. Сел на край дивана.
– Скажи, мы же никогда?..
Я понял. “Никогда не спасуем перед ними, как он, как этот?..” И приподнялся.
– Никогда, слышишь? Лучше сдохнем.
– Да. – успокоенно ответил Володя.
Я крепко сжал его за плечо. Мне тоже стало получше. Усталость накатила, глаза закрывались.
Проснулся. В комнате было полутемно. Только рассветало. Володя, видать, так и не ушёл к себе. Его разморило, как и меня, так он и уснул на диване. И сейчас спал. Положив голову на локоть и подогнув ноги. Прижавшись боком ко мне. Ну, это ничего. Мало ли что по пьяному делу. Пусть спит.
***
– Слышь, Володь…
Он поднял глаза от книги.
– А ты в театр со мной пошёл бы?
– А ты почему спрашиваешь?
– Да вот хотел тебя пригласить.
– Шутишь, Глеб.
– Да какие шутки. Я со всей серьёзностью агнажирую твою распрекрасную особу. – улыбаясь, сказал я. – Одного ворюгу поймать надо, а он в театре промышляет. Идём.
Володя усмехнулся, закрывая и отодвигая книгу, встал, накинул плащ.
На улице было ещё людно. Горели фонари, проезжали машины. Мы шли по тротуару.
Я объяснял, как работает Ручечник:
– Встречает он какого-нибудь человека, желательно иностранца, или вот просто тебя. И начинает его хлопать по всем местам, мол: “Дорогой мой! Да как мы с тобой давно не видались! Да ты что!”
И я начал наглядно показывать, как. То есть хлопал его по плечам и груди. Володя посмеивался. А его авторучку я выбил из внутреннего кармана. Делал я это не только оттого, что хотел показать, как ворюга работает. Прикасаться к Володе мне нравилось. То по плечу похлопать, то за руку взять, показывая, как жулики часы воруют. Руки у него изящные, но сильные, с тонкими запястьями, широкими кистями. На левой руке – часы трофейные, из карманных переделанные.
– В общем, декорация такая, вроде он обознался. Потом, конечно, извиняется, краснеет и уходит.
– А смысл?
– Твоя авторучка.
***
– Шарапов, я опять имею наглость тебя пригласить.
– Что, снова театр?
– А вот нет. Ресторан. Будем твоего Фокса ловить.
– Никакой он не мой! – обиделся Володя.
– Да ладно, пошутить уж нельзя. Одевайся.
Он открыл шкаф и начал там рыться. Через несколько минут предстал передо мной в пиджаке и с галстуком.
А что, ему идёт. Я, если подумать, ни в какой другой одежде, кроме военной, его и не видал.
– Ну, орёл, – я оглядел его с ног до головы и одобрительно кивнул. – Будем надеяться, что он тебя не признает. А ты-то его точно узнаешь.
– Узнаю. – серьёзно сказал он и прищурился.
***
Володя сидел дома на кровати, разглядывал забинтованную руку. Всё лицо у него было заклеено полосками пластыря. На голове тоже повязка. Сиганул из окна ресторана за Фоксом, порезался стеклом. Теперь ещё ничего, а сразу после видок у него был… Я тащил Володьку по улице, а этот герой ещё рвался куда-то в бой. Это ж надо.
– Ну, ты даёшь, разведка. Ты бы хоть лицо руками закрыл, что ли, когда сигал-то… Ума-то нет.
Подошёл, сел рядом. Володя глядел немного виновато, но видно, что ни о чём не жалел.
– Да я, когда увидел, как он, гад, выскочил, прикрывшись официанткой, я просто… И не думал ни о чём.
– Понимаю. Ладно, заживёт до свадьбы. Башка-то болит?
– Немножко.
– Радуйся ещё, что живой.
Я аккуратно прижал ему на виске отстающий от кожи пластырь.
***
– А вообще, Володь, тебе надо повязку менять. Эта вон уже…
Через бинт на его голове просочилась кровь.
– Ну, давай. – согласился он. – Поможешь мне?
– Помогу.
Володя сел на кровать, как давеча сидел. Я развязал бинт, осторожно размотал. Когда начал оклеивать от раны, Володя слегка скривился, но молчал.
– Присох, гад такой. – сообщил я про бинт, как-бы извиняясь.
Отклеил наконец. Рана выглядела уже не так жутко, как до этого. Спиртом обработал. Володя сидел спокойно, не морщился. Я отмотал новый бинт, сделал повязку. Склонился к лицу, заодно обработал и царапины. Володя закрыл глаза, тихо дышал. Я одной рукой держал его за подбородок. И он не вырывался, как так и надо. Эх, ну откуда ты такой выискался? За бандитом через стекло бросился. И себя ему не жаль. Пацан он ещё, вообще-то. И только усы солидности придают. А, наверно, если усы сбрить – мальчишка. Я чего-то раскис, уставился на него, и всё.
Володя открыл глаза, поглядел. Словно спрашивал, чего со мной. А я почём знаю.
– Всё. Готово. Оцени.
Он вскочил, погляделся в зеркало над столом.
– Спасибо, Глеб. Здорово получилось.
– А может, у меня к этому талант, а, Шарапов? Как думаешь?
Посмеялись с ним. И ладно, что он не заметил моего взгляда. Я сам не понял, что это было.
***
– Глеб, давай с Груздевым решать. – Володя перехватил меня за локоть, когда я хотел лечь на диван. И ещё, зараза, таким елейным голосом заговорил. И улыбался одной из самых своих обаятельных улыбок.
– А чё с ним решать? Завтра вызовешь, да отпустишь.
Но Володе ж надо было именно сейчас. Сиял он при этом так, как будто это его самого отпускали. Он всегда так – за других радоваться умеет от всей души. И он стал звонить, чтобы Груздева выпускали. Я смекнул, куда дело идёт. Поэтому собрался уйти, пока Шарапов не начал заставлять извиняться.
– Во-от, ты, значит, выруливай с Груздевым, а я пока Панкова предупрежу, пока он тут.
Только я подошёл к двери, на плечо легла рука.
– Глеб! С Груздевым попрощаться не хочешь?
– Чё мне с ним прощаться? Он и так тебе руки целовать будет от радости.
– Не за что ему нам руки целовать! Мы и так его наказали без вины.
И снова за плечо к себе развернул. Я дёрнулся. Чего пристал?
– Ему надо было вовремя со своими женщинами разбираться. И пистолеты не разбрасывать, где попало. Так что наказаний без вины не бывает, Шарапов. – медленно, с расстановкой сказал я. Заметил, что такой тон на Володю действует лучше всего. И по плечу его погладил. Не знаю – к чему, зачем. Володя тихо стоял, не спорил даже. Немного хмурился, как всегда, когда не понимал моих слов или действий. Царапины от стекла перечёркивали лицо. Но даже таким был он до неприличия красив.
***
Потом он объявил, что сам хочет идти внедряться в банду. И сначала я тоже этой идеей загорелся. Мы с Володькой попробовали придумать для него легенду. Что-то в две головы сообразили. Володя надел кепку, сдвинул её на лоб, хулиганской походкой прошёлся по кабинету, засвистел какой-то мотив. Я глядел на него, улыбался. Любовался опять. Но вот на бандита Володя не похож. Интеллигентный больно, благонамеренный, и это видно.
– А ты за что сидел, Володь?
– А ни за что! – огрызнулся он и резко сел.
Я подошёл, поставил ногу на край его стула. Допрос, дескать.
– Все вы ни за что, а всё-таки?
Он начал отвечать, как условлено. Отвечал грубо. Голубые глаза сверкали. Но лицо-то было очень честное. И даже царапины не придавали эффекта.
Я понял: не пройдёт. Кто ему поверит?!
– Не годится.
– Что?
– Да вся история, которую мы с тобой придумали. Ну какой ты шофёр? Нельзя тебе в банду соваться. Бессмысленно.
– Но…
– Так, послушай меня. Ты пришёл, передал и отвалил в сторону.
– Да Глеб! Это…
– Да всё! Я сказал.
Володя сидел возмущённый, взвинченный. Я тоже нервничал, поглядывал на него. Нет, я не пущу тебя. Ты думаешь, мне охота, чтобы тебе там глотку перерезали?
Домой шли в молчании. Володька обиделся. Эх, пацан. Как есть пацан. Лезет туда, где опасно, хочет себя показать.
Вечером следующего дня Володя собирался на задание. Нашёл у себя в шкафу свитер, широкие чёрные брюки, пальто. Переоделся в штатское. Кепку опять нацепил, прошёлся передо мной.
– Ну, как?
В такой одежде, действительно, больше стал похож на шпану. Ещё не брился специально, чтобы вид более “бандитский” был. Но глаза – их никуда не спрячешь, а они у Володи чистые и честные. Вот что тревожит. Ему могут не поверить. Но теперь уж поздно метаться.
– Нормально, пойдёт.
Я подошёл, поглядел на него.
– Ладно, давай. Смотри там, аккуратно. Как условились. И чтобы никакой самодеятельности мне. Понял?
– Так точно.
– Вот. Ну, иди. Удачи там.
Я говорил нарочито спокойно. Сжал его плечо, отпустил. Володя ушёл. По лестнице загремели шаги, в подъезде хлопнула дверь.
А хотелось его остановить. Потому что предчувствие было поганое. Как будто всё пойдёт не по плану.
И всё пошло не по плану. Хотя поначалу складывалось неплохо. Вечером Володя позвонил мне. Я сорвался по звонку телефона, схватил трубку.
– Да!
– Глебушка… Я… – и замолк резко. Слышался только шум улицы, говор народа. Из какого-то людного места звонит.
– Я слушаю тебя. Говори.
И тут он ответил нарочито небрежным тоном, будто с девушкой какой говорил:
– Лёля, это Вова…
– А, хвост за тобой? Они рядом, что ли?
– Так ведь я о том и говорю.
Мы поговорили, он, шифруясь, сообщил, когда ему назначили встречу.
– В общем, числа двадцатого-двадцать первого смогу увидеть тебя.
– Погоди. Они назначили тебе встречу между 20:00 и 21:00? В восемь тридцать, что ли?
– Ну, ты ж у меня женщина понятливая. За что и ценю.
Я фыркнул смехом. Шутит ещё, орёл. Держится молодцом.
– Ну, ладно, ты не очень резвись там. Сориентируй по месту.
И вот тут-то всё пошло не так.
Володьку бандиты со встречи к себе увезли, мы не догнали – поезд этот, будь он неладен, как раз ехал. Я с досады хватил кулаком по крыше машины.
А мимо в темноте мелькали бесконечные вагоны. Колёса стучали, оглушая. Рядом метались ребята, кто-то куда-то побежал, стали звонить.
– Глеб, надо что-то делать! Они же убьют его! – кричал Гриша, суетясь возле.
Я как-то оцепенел и ошалел от этого, ничего не мог сделать. А что можно было сделать-то? Глухая досада глодала изнутри. Зачем отпустил? Зачем на этакую опасность толкнул? И я уж просчитывал варианты, представлял. Вот он приходит в банду. Вот говорит, как условлено. А дальше?
Когда поезд ушёл, мы снова поехали, но я уж знал – не догоним. Упущено время.
Уже потом я сидел у телефона, как был в плаще. Всё такой же пришибленный. План наш – изначально хлипкий, – теперь вовсе рассыпался. Володя, считай, в плену у этой швали. И зависит всё сейчас только от него. Сумеет убедить бандюг, что ему можно верить – будет жив. Не сумеет… Вот об этом думать не хотелось. И я сразу пресекал на корню самую мысль о том, что Володю могут убить.
– Ничего-ничего, мы ещё покувыркаемся. Не такой парень Шарапов… Ну что ты дёргаешься, Коля? Сядь.
– Если жив Шарапов, найдёт способ сообщить.
– То-то: “если жив”...
– Да что вы раскудахтались?! – зарычал я.
Всю ночь совещались. Ребята волновались. Коля нервно подёргивался. Я тогда выкурил столько папирос, что дыму в кабинете было, точно на пожаре. Дым вился отдельными синеватыми волокнами. Теперь голова соображала трезво, одурение прошло. Судили да рядили, как быть, а толку-то? Всё равно ничего не сделаешь пока.
В кабинете повисла тишина. Нудная, душу выматывающая.
От звонка телефона все встрепенулись. В груди было ожила надежда. Я бросился к телефону.
– Да?!
Это был не он.
– Совещание. – ядовито процедил я, с грохотом кладя трубку.
Что ж, осталось только выжидать. И верить. Я ничего просто так на веру не принимаю. Но… Тогда я верил в то, что Володя вернётся к нам живым. Я верил в него, как не верил в себя.
Место встречи изменить нельзя. Они должны там быть, если поверят Шарапову. Должны приехать вызволять дружка своего.
Утром будем на месте. А там… Хоть бы они только… Некстати вспомнился Векшин. От бессилия хотелось выть.
Мы ж ничего сейчас не можем.
Ночь была бесконечная. Тьма приникла к окнам. Медленно качался маятник часов, но время не шло, замерло. В груди камнем лежало чувство тревоги. Мучительной, непроходящей. Я знал, что она пройдёт только тогда, когда я увижу живого Володьку.
Только теперь я понял, как он мне нужен. Ничего больше. Просто живой Володька. Сколько я знал его? Месяца четыре, а кажется, что всю жизнь. Без него всё будет не так.
И пусть он опять орёт на меня за что-нибудь. Пусть спорит на каждом шагу. Пожалуйста. Теперь я бы даже извинился перед этим Груздевым, чтоб его. Что угодно.
***
Всю ночь просидели в отделе. По домам идти смысла не было – всё равно с утра ехать, да и не уснёт никто. Я, по крайней мере, не спал. Сидел за столом или начинал бродить по кабинету, когда в голову лезли мрачные мысли. Ребята притулились кто где, молчали. Коля хмурился и десятый раз начинал разглядывать револьвер. Гриша смотрел в какую-то точку на стене. Панков тоже тут был, сидел за столом. А и он сейчас ничего посоветовать не мог.
Володька… Что с тобой сейчас? Расспрашивают, наверное. Смотрят на тебя, обступили. Пытаются понять, верить ли тебе. А ты со своими честными глазами делаешь вид, что ты – такой же, как они. Ты не поддавайся им. Выкручивайся, не дай себя заподозрить. Выживи, Володь, пожалуйста. Вернись победителем, как с фронта.
Мрак за окном стал светлеть. Появились в нём очертания домов.
Я резко вскочил.
– Едем.
Молчаливый Копытин заводил машину. Я нервничал, и всё мне казалось, что долго он заводит. Он возился с мотором, что-то там подкручивал. Я расхаживал возле.
За ночь выпал первый снег. Его было много, лежал он сплошным покровом. Сумерки утра ещё не рассеялись, город спал.
Наконец, поехали. В дороге молчали, тряслись на снежных ухабах. Рассудок после ночи был ясный, мысль работала, как никогда.
Прибыли к магазину. Вошли в подвал. Стали думать, как бы Володе от бандитов улизнуть. Даже сцену побега разыграли.
Решили в итоге, что в подвале бежать Володе не надо. Лучше как-то подать знак, куда ему спрятаться. Мы свет потушим, бандиты растеряются. В кладовку пусть зайдёт, закроется. Револьвер ему там оставим. А потом, когда мы бандитов возьмём – пусть выходит. Я увидел на двери кладовки вырезки из журналов и
придумал приклеить туда же фотографию Варвары. Володя увидит и поймёт. Мигом сгоняли до Володиного дома, взял я эту фотографию.
Теперь осталость только ждать. Должны приехать. И они приехали. В зелёной машине с надписью “Хлеб”. Ничему, кажется, в жизни я так не радовался, как этой машине. Приехали, значит, поверили Володе.
Они зашли в подвал, мы выждали некоторое время, потом объявили бандитам, что они окружены. Я прокричал это в рупор и замолчал, ожидая. Володя уже должен был спрятаться.
– Мы предлагаем вам сдаться! По-хорошему.
– А если по-плохому? – донёсся ответ из подвала.
– А если по-плохому, то я имею указания руководства живыми вас не брать. Ну, как, устраивает тебя такое предложение?
– Мусорка своего дашь на съедение? – ехидно поинтересовался главарь.
Я растерялся. Сбежал Володя, не сбежал? Если ещё нет, нельзя выдавать, что он наш парень.
– А вот пускай он сам за вас похлопочет, а мы рассмотрим. – на всякий случай сказал я. Если Володя не успел, значит, должен прятаться сейчас.
Я почувствовал, как поднимается внутри волна ликующе-весёлого чувства. Успел Володя, не поймали. И ликование тут же обратилось в ответное торжествующее:
– Дырку ты от бублика получишь, а не Шарапова! Он уже давно тю-тю! И руки у тебя коротки!
Главарь банды полаялся со мной, а делать-то нечего – согласился выйти. Они вылезали по одному, кидали оружие на снег, шли с поднятыми руками. Я смотрел на них с весельем и холодным презрением. Поймали гадов. Видел их взгляды: затравленные, яростно-злые, трусливые. Не люди – мерзкие твари, принявшие облик людей.
Один заорал песню – должно, со страху.
Главарь вылез последним – втянув голову в плечи, ворочая глазами. Вот же упырь. Как я их всех ненавижу. Их и им подобных.
Но я ждал Володю. И он вышел. Как-то разом появился из темноты подвала. Тиски, сжимающие мою душу, разжались. Никогда мне Володя не казался таким красивым, как сейчас. Даже тогда, на празднике. Непривычное пальто, растрёпанные волосы, блестящие голубые глаза.
Я не видел его всего-то одну ночь, а казалось – год. Казалось, что давным-давно мы с ним расстались.
Коля хлопнул его по плечу, подтолкнул ко мне. Я рывком притянул Володю к себе, крепко обнял. Уткнулся подбородком в жёсткую ткань пальто на плече. Вот и всё. Кончилась окаянная эта ночь и неизвестность. Кончилась. Стройная фигура в руках, частое дыхание рядом.
– Ну, вот и ты.
Отстранил, поглядел в лицо. Порозовевшее от холода и радости, с ещё заметными царапинами. Живой Володька.
– Рад тебя видеть.
Погладил по небритой, колючей щеке. И обнял снова, потому что теперь просто не мог от него отлипнуть. Плевать, если все видят. Пусть смотрят.
Но тут один из бандитов вывернулся и побежал. Отчаянно бежал, увязал в снегу. Володя отчего-то испугался.
– Не стрелять! – сказал.
И побежал за бандитом. Я ничего не понял. Но ружьё у милиционера опустил.
Бандит бежал, и скоро мог убежать вовсе. Потому что рядом была бетонная стена. И всё – ищи его тогда. А Володя догнать его не мог, кричал:
– Левченко, стой!
Так он его знает. Откуда? Что у Володи может быть общего с этим…
Эх, уйдёт… Очень хотелось выстрелить. Прям до дрожи. Это ж бандит.
Всё замедлилось, как во сне.
Я прицелился в бегущую фигуру, нажал курок. Бандит резко остановился и упал. Володя подбежал к нему, перевернул, прижимался ухом к груди. Лицо у него стало отчаянное, горестное. Взгляд застывший, как у того застреленного мной.
– Ты убил человека. – сказал Володя, не глядя на меня.
– Я убил бандита. – растерянно ответил я.
Шёл снег, падал на убитого, на волосы Володи, на его плечи. Лицо у него было такое несчастное. Как плохо и нелепо всё вышло.
– Он пришёл со мной, чтобы сдать банду.
– А… Успокойся, Шарапов… – я коснулся его плеча, но Володя вырвался и ушёл по колено в снегу.
Я постоял возле каменной стены. И чего теперь? Как скверно-то всё, чёрт.
Кое-как поехал к начальству, докладывать о задержании. И хотя хвалили нас всех, но радости особой я не чувствовал. Про Володю Панков спрашивал: где, дескать, герой-то ваш? Я говорю: к невесте, кажись, пошёл. Успокоить её, что живой. А то ведь она места себе не находит сейчас.
Потом пришёл в нашу… его квартиру. Володи там не было. Это хорошо. Незачем нам сейчас видеться.
После бессонной ночи в голове стоял туман. Я просто лёг и тут же уснул.
Проснувшись, хотел бежать на работу, но вспомнил, что выходной. Полежал, покурил. День выдался ясный, тучи на небе разогнало, проглянуло солнце. А мне было погано как-то. Раскаяния я не чувствовал. Ну, застрелил. Я ж откуда знал. Но от размолвки с Володькой было как-то неприятно.
Потом пошёл на кухню.
– Здравствуйте. А Вы почему один? – Михал Михалыч, сидевший за столом, поднял голову.
– Да Шарапов у невесты своей.
– Ну, что ж, это вполне понятно. Но… Что-то случилось? – старик глядел на меня проницательно.
– Так… Я вот вчера на задержании бандита застрелил, который бежал. А бандит этот оказался Володькиным другом. Вот штука, а?
– Да… – Михал Михалыч помолчал, как бы ища слова – Такое нелегко простить. Но Владимир, он не сможет без Вас. Мне так кажется. Я же наблюдал за вами. Вас друг к другу тянет.
Он умный, этот старик. Глаза под седыми густыми бровями – внимательные, кроткие.
– Эх, ладно. Что говорить.
С Володей увиделись только на работе. Он отмалчивался, я тоже к нему не лез. Домой шли вместе, но как бы порознь. Зашли в комнату.
– Володь… Давай поговорим толком. Расскажи.
Поставил на стол бутылку. Это его разговорит.
– Успокойся давай. Вот, пей.
Он выпил, поморщился. Начал отогреваться, посмотрел на меня наконец. И даже не враждебно.
– Мы с ним воевали вместе.
– Я так и понял. – кивнул я.
– Вдвоём за линию фронта ходили.
Я молчал, давал ему выговориться.
– Я когда его в банде увидел, глазам не поверил. Чтобы он – среди этих. А потом испугался. Думал, сдаст. А он смолчал. Виду не подал, что знакомы. Мы потом с ним говорили, он сказал, что в тюрьму больше не сядет. Мне кажется, он побежал, потому что хотел, чтобы его убили.
Я вздохнул.
– Слушай, я тебе сочувствую, но я честно скажу: просить прощения не стану. Я сделал то, что должен был. Он бандит.
Володя промолчал. Потом медленно сказал:
– Я… тебя понимаю. У тебя есть приказ – при побеге стрелять. Но просто обидно, что так сложилось. Он не заслужил.
– А жизнь, она штука несправедливая. И вообще, кто его тянул в банду? Что он там забыл, если он хороший?
Володя сверкнул глазами, и я подумал, что хватил лишнего.
– Документы все пропали у него. А потом он наговорил начальству резкостей, ну и… Махнул на себя рукой.
– Не выдержал, значит, слабину дал.
– А будь ты на его месте? – глухо спросил Володя. Сейчас он казался старше своих лет.
– Я бы до такого не опустился.
– Почём ты знаешь? Мне вот интересно, а откуда ты столько бандитских приёмов усвоил.
– Это каких же? – зарычал я.
– А вот как часы с руки снимать. Как ручки и кошельки из кармана выбивать.
Я нервно дёрнулся, полез за папиросами.
– Да, было. Я ж беспризорником рос. Воровал, когда пацаном был. – с вызовом ответил я. – Но то в детстве. Взрослым бы – ни за что. Потому что меня за воровством вовремя изловили. И в детдом отправили.
– А если бы не изловили?
– Да что ты пристал!
– Ты просто не хочешь признать, что ты мог бы вырасти бандитом. Вроде тех…
Я резко схватил его за портупею, тряхнул:
– Ты этого говорить не смей. Не смей равнять меня с этими. Слышишь?
Володя смотрел на меня молча.
Я отпустил его.
– Прости. – он одёрнул гимнастёрку.
– Чтобы другой раз такое не вякал. – я отвернулся, закурил.
Помолчали. Сидели, как после драки. Но стало полегче.
Володя был нахохленный, будто воробей. Царапины эти, пальто поверх гимнастёрки, волосы растрёпанные. Меня разбирала жалость.
– Слушай, да разве я тебя не жалею? Да пуще всех жалею. И тебя, и дружка твоего дурного.
Володя поднял на меня глаза, будто спросил, верно ли это.
***
За зиму Володя маленько оклемался. Варвара, опять же, помогла. Она его и утешала, и успокаивала. Хорошая девушка. Кабы не она, не знаю, как бы повернулось. Может, Варя тогда и замолвила за меня словечко. Она всегда понимающая была. Да Володя и сам не дурак – понимал, поди, что не с радости я дружка его застрелил.
А так ничего, отогрелся он в семейном-то уюте. Свадьбу они решили весной играть.
Вот как пришла весна, с ней и какая-то романтика в душе проснулась. Хотя, казалось бы, какая в нашей жизни романтика? Но сирень зацвела в парках, птицы запищали.
И я Володю спрашивал:
– Ну, что, разведка? Когда на свадьбу-то пригласишь? Мы тут заждались все.
Он посмеивался и отшучивался. Но потом пригласил-таки. Пришли все наши ребята, Варварины подруги. Отмечали у невесты в квартире. Там, конечно, тоже не хоромы, но все вместились. Два стола поставили. Сели – кто на стульях, кто на кровати, некоторые на подоконнике. Натащили еды, какую кто смог добыть. Все говорили разом, поздравляли молодых.
Варя сидела радостная. Была она в том же платье, в котором приходила осенью на праздник. Очень оно ей шло. Её русые волосы вились вокруг лица, серые глаза блестели.
Володя глядел на неё из-под ресниц, улыбался. До того они были красивые, что, видно, все ими любовались.
Гуляли на свадьбе до ночи. Кто-то притащил патефон, ставили пластинки. Пели, плясать пробовали, хотя места было мало. Меня просили сыграть на аккордеоне, так как я маленько умею. Ну, я не отказался. Сидел на подоконнике, что-то наигрывал. Окно было открыто, пахло сиренью из парков.
Володя был возле невесты, смотрел то на неё, то на меня. Серьёзный, задумчивый. То чуть хмурил тёмные брови, то улыбался солнечно.
***
После свадьбы, правда, мало что изменилось. Варвара жила у себя, Володя – у себя. Пока думали, у кого поселиться. Места там и там мало, а ведь у них ребёнок. Тот самый подкидыш, благодаря которому они и познакомились.
– Ну, давай. Я буду к себе обратно перебираться. И так места мало, а я ещё тут занимаю. – сказал я Володе.
– Да Варя с ребёнком пока хочет у себя. Там, говорит, лучше.
– А ты тогда где?
– Не знаю пока.
В конце концов, это Володя к жене перебрался, а не она к нему. Мне “в наследство” осталась комната. Ладно, решили жилищный вопрос.
Но иной раз Володя ночевал на старом месте, так как тут до работы было ближе.
И жизнь шла дальше.
Бывало, после работы я встречал на улице Варю с ребёнком. Тот уже сам бегал. Шустрый пацан. Серёжкой назвали.
А вскоре после того у них ещё один родился. Иван Владимирович. В честь батьки своего Володя назвал. Тот на войне погиб. Был он майор, командир полка.
Я приходил в гости, поглядел на пацана их.
– Ну вот, поздравляю, разведка.
Пацан таращил голубые (Володькины) глаза. И, кажется, собирался реветь.
– Может, болит у него что? – тревожился Володя.
– Да ну! Это такая публика, что не поймёшь, с чего и ревут.
Теперь я чувствовал за Володю ещё большую ответственность. Семейный человек, у него жена, двое детей. Ему теперь рисковать нельзя. Хотя, конечно, с нашей работой без риска не обойтись.
Но я на задержаниях вперёд Володьку не пускал. Он замечал, обижался, потом дома мы ругались.
– Ты что, не доверяешь мне? Думаешь, я салага, да? Ты меня унижаешь этой опекой.
– Да пойми, дурень, ты семейный. Убьют тебя, а Варвара твоя что делать станет с двумя ребятами?
Он обиженно сопел, но молчал.
С семьёй Володя часто не мог быть. Тоже из-за работы. А Варвара растила детей и ждала мужа домой.
***
Бывало, мы с ним ночевали прямо на работе, бывало – в коммуналке, чтобы далеко не ездить. Вставали рано, приходили поздно, сразу засыпали. Утром всё по новой. Расследования, задержания, допросы. А бандитов всё не убывало. Но мы не теряли надежды всех их выловить.
Опять были бессонные ночи, засады, погони. Свет фар машин, тёмные улицы, проходные дворы. Стрельба, визг пуль по бетону, звон разбитого стекла. Споры до хрипоты, чернильная тьма за окнами кабинета, всё ещё обклеенными полосками бумаги. Папиросный дым, скрип ручки, кипы документов.
Всё также мы заваривали на работе чайник, расстилали на столе газету и посыпали сахаром чёрный хлеб. Я рассказывал какие-нибудь случаи с работы, Володя слушал. Также мы иной раз орали друг на друга, а потом как ни в чём не бывало снова ходили вместе.
Всё было правильно. И то, что хотелось к Володе прикасаться, шутливо хлопать по спине, гладить по плечу. Естественно это было. Никогда я об этом не задумывался. Когда по-свойски брал его под локоть, если шли куда-нибудь. Когда поил его чаем из алюминиевой кружки, кормил консервами и хлебом с сахаром. Потому что Володя до того на работе увлекается, что и поесть может забыть, а это не дело. Когда ездили поздно в пустом трамвае и соприкасались плечами, а Володя, бывало, дремал, привалившись ко мне. А однажды и я так закемарил, только не в трамвае, а в кино. Зашли туда однажды после работы, чтоб дождь переждать, сели, да я и уснул. Потом выяснилось, что и Володя тоже. Даже не знаем, о чём и фильм был.
И нравится мне заботиться о нём. По своему, но заботиться. Да и Володя тоже в этом не отстаёт.
***
– Глеб, а расскажи о себе. – вдруг сказал Володя, поворачивая ко мне голову.
Мы сидели вечером у него на квартире, мне уже спать хотелось, но вот Володе, похоже, нет.
– Да чё рассказывать? Ну, родился я в тыща девятьсот пятом, в деревне. Батька мой, как я уж говорил, был жук тот ещё. Раз свёл со двора корову. Чтобы не нашли, в опорки её обул. В семье пятеро человек детей. Батька в город на заработки уехал, да и пропал. Мать не знала, чего и думать. Его нет и нет. Решили, что с концами сгинул. Потом вроде как весть пришла, что убили его. Может, опять своровал чего у кого. Мать другой раз замуж вышла. Отчим попался не из хороших. Иной раз поколачивал. Ну, мне надоело, я из дому сбежал. На поезде без билета ехал, от контролёров прятался. До города добрался. Думаю: буду батьку искать. Не нашёл, конечно. Аккурат в семнадцатом это было. Кругом суета, неразбериха. Я к каким-то жуликам в шайку попал, они меня научили воровать. Воровал, на улице жил, под котлами ночевал, в каких асфальт варят. Беспризорщина. Этак года два. Потом поймали меня на краже. Отправили в трудкоммуну. Там я маленько за ум взялся. Не сразу, конечно. Сначала сбежать хотел. Но в трудкоммуне жрать давали, поэтому я остался. Вырос, пошёл в милицию.
– А семья твоя что?
– Я потом к ним ездил. Мать в деревне живёт, остальные разъехались, кто куда. К кому бы в гости съездить. Некогда. К матери той же. Она говорит: что, дескать, давно не приезжал? Вот так вот…
Ну, а ты сам, Володь?
– Я в Москве родился. В двадцатом году. В этой коммуналке и жили. Мать, отец и я. Отец был военный, командир полка. Он на войне погиб, в Праге.
Мама меня в детстве учила на пианино играть. Она хорошо играла. – Володя помолчал. – Она в сорок третьем ещё… Умерла. По отцу мать сильно горевала, а потом болела, воспаление лёгких подхватила, ну…
– Понял. – я сжал его руку. Жаль парня: сначала отца потерял, потом мать.
– А у тебя родственники-то ещё какие есть?
– Есть двоюродные братья, сёстры, но мы мало общаемся.
Получается, он с войны пришёл, а его и встретить некому.
Я-то хоть, когда в деревню приеду, мать мне радуется. Хотя я, непутёвый, в детстве из дому убёг, и сколько лет мать не знала, где я.
А Володя как же?
Ну, теперь он не один. Жена у него хорошая, дети. Мать Вари тоже его любит. И я у него есть. Отца я ему заменить не могу, ну, хоть заместо старшего брата буду.
700
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!