Глава 2. Эра Милосердова

Валентин Михайлович познакомился с Игорем в прошлом году. Его представлял отец. САМ. Точнее, назначил им встречу (читай: дату вступления). Сидорин становился сам не свой, общаясь с большим начальством. Как будто что-то высушивало и скукоживало его внутренности, хотя внешне он казался бодр и подвижен. Он ненавидел себя за притворство. Это казалось унизительным и неправильным. Вынужденная мера. Он пообещал себе, что это последний прогиб, который он позволит в отношении кооператива. Последний раз. Последняя слабость. Сидорин узнал новоприбывшего, который тихо и незаметно появился однажды на собрании. Как будто он всегда был здесь. Он вообще имел свойство обнаруживаться не сразу. Для этого требовался особо внимательный глаз: нету-нету, и вот с тобой встречается взгляд. Пристальный, изучающий. Как будто ты под колпаком. Читаешь проектную документацию и смету с инициалами «С.А.М.», вот опять смотрит. Вне всяких сомнений, под него начинают копать. "Пусть роют." — думал Сидорин. Нет ничего. Он чист. Ни взяток, ни французских духов с магнитофонами… "Чего ж так неспокойно?"

***

Сидорин был как не в своей тарелке. На первом собрании после легендарной Ночной Жеребьёвки смотрели косо. Казалось, что он мешает всем: не туда встал в очереди, слишком медленно достаёт бумажник, предательски высокий. Очень непривычно было сидеть в зале… На Камчатке. Рядом подсел Он, задев коленом. — А вы что здесь делаете, вездесущий мой? — И вам добрый вечер, Валентин Михайлович. Первым пунктом на повестке собрания было переизбрание правления. Огласили кандидатуры, начали подсчёт голосов. — На прошлой неделе охранник получил нагоняй за то, что не отдал ключи. На этой он наверняка получит за то, что пропустил вас на собрание.—не поворачивая головы сказал Сидорин. — Ну, пока информация дойдёт, покамест травка подрастёт, сами знаете. — Зачем вы здесь, вас же исключили? — Хочу извиниться перед вами за своё поведение на прошлом собрании… —тихо проговорил Милосердов. Сидорин моментально вспомнил неловкую сцену в дверях. А Милосердов продолжил: — …Я вам помогу. Сидорин с подозрением взглянул на него. Потянулись вверх руки для следующего кандидата. Милосердов наклонился и проговорил совсем тихо: — Важна каждая ниточка… Уверен, что если в этом году не закончим строительство… Есть все шансы закончить к олимпиаде. Я всё равно уже договорился, чего зря пропадать усилиям? Доведём дело до конца. Валентин Михайлович повернулся к нему: — Охотно верю, принципиальный мой. Со своей стороны готов оказывать любую поддержку вашим начинаниям. — Тогда пока не говорите отцу о результатах жеребьёвки. Очень обяжете.

***

Отставленный с должности председателя, но не вполне отпущенный, Сидорин всё так же решал некоторые организационные вопросы. Ну, потому что не заниматься этим означало отсрочить сдачу гаража на неприлично долгий срок. Возведением склепа заниматься не хотелось, поэтому помогал, решал, суетился. Только теперь не нужно было вести бумаги, и на том спасибо. Несмотря на исключение, остался в делах строительства гаража и Милосердов младший… Игорь… Сергеевич Милосердов. Так его никто не называл в кооперативе. Величали строго «Сын Милосердова». Как и вернувшегося Гуськова и в кооперативе, и в коллективе, прознав про случившееся, нарекли «Муж Гуськовой» и отказывались обращаться иначе. Такие вот кулуарные договорённости. Товарищ Аникеева не смогла воспользоваться положением, чтобы навредить, так как записи секретаря были "съедены", что значит слово Аникеевой против слова Сидорина. Плюс он напомнил ей о пресловутом долге щедрому и могущественному директору рынка и всё как-то само собой улеглось. Директор рынка, желая насолить пайщикам, некоторое время трепала нервы по различным инстанциям. Но все понимали, что собака, конечно, лает - ветер носит, и караван потихонечку идёт. Ведь вторая очередь будет только по окончании строительства первой. Милосердов ещё появлялся на нескольких собраниях и непременно садился рядом с Сидориным. Их часто видели вдвоём, особенно после выхода «Место встречи изменить нельзя». Они горячо обсуждали каждую серию во время собраний и в курилке, пока охранник не получил-таки нагоняй от начальства. История с ночным собранием ещё долго гуляла по институту. К якшаньям Сидорина с четой Милосердовых, в частностях, относились с пониманием, в целом - с завистью. Коллектив института разделился на два лагеря: "Ишь, собака, подмазывается!" и "Это всё для общего блага".

***