Глава вторая

Дверь в его комнату-каморку скрипнула, как старый человек. Субин повернул ключ в замке, и привычный запах затхлости, пыли и одиночества ударил ему в нос. Он щёлкнул выключателем. Тусклая лампочка под потолком мигнула раз-другой и зажглась, отбрасывая на голые стены уродливые тени. Здесь было тихо. Слишком тихо. После уличного гула и грохота музыки из баров эта тишина давила на уши. Он скинул потрёпанную куртку на единственный стул и опустился на край походной кровати. Пружины жалобно заскрипели. Субин провёл рукой по лицу, ощущая под пальцами шершавую поверхность пластыря и выпуклость свежего синяка. Он закрыл глаза, но под веками не было темноты. Там была она. Девушка из переулка. Её широко раскрытые, полные ужаса глаза. И почему-то именно эти глаза стали ключом, который открыл дверь, которую он так старательно держал на запоре. «Оппа! Оппа, посмотри!» Голос. Звонкий, как колокольчик. Голос Сумин. Перед ним, как на старой плёнке, пропахшей временем, поплыл образ. Маленькая девочка лет семи, с двумя аккуратными косичками, вскрикивала от восторга, подбегая к нему. В её руках был первый в её жизни дневник, и на самой первой странице красовалась большая, кривая отметка. «Молодец, Сумин, — слышал он голос матери с кухни. — Вся в своего умного брата». Субин почувствовал, как в груди заныла знакомая, тупая боль. Он тогда, в тот день, гордо потрепал её по голове. Он тогда учился в старших классах, ещё не связался с уличной бандой, ещё мечтал поступить в колледж. Он был для неё примером. Защитником. Образ сменился. Ему уже лет восемнадцать. Лицо обветренное, взгляд жёстче. Он возвращался поздно, с разбитыми костяшками пальцев. Сумин, уже подросток, сидела за столом и делала уроки. Она подняла на него глаза — и в них был не страх, а бесконечная грусть и разочарование. «Оппа, опять подрался?» «Не твоё дело. Учи уроки». «Мама плачет». «Я сказал, это не твоё дело!» Он тогда рявкнул на неё, хлопнув дверью. Её тихие всхлипы за стеной резали его острее, чем лезвие ножа. Субин открыл глаза, пытаясь прогнать воспоминания. Он встал, подошёл к раковине в углу комнаты и плеснул себе в лицо холодной воды. Она стекала по шее, смешиваясь с потом, но смыть груз прошлого не получалось. Он повернулся и его взгляд упал на маленькую, пожелтевшую от времени фотографию, прикрепленную магнитом к старому холодильнику. На ней они вдвоем: он, лет десяти, с ещё беззаботной улыбкой, и шестилетняя Сумин, сидящая у него на плечах. Она смеялась, запрокинув голову, а он крепко держал её за ноги, боясь уронить. Он боялся уронить её тогда. А потом уронил все их общее будущее. Они перестали разговаривать, когда она поступила в университет в другом конце города. Она уехала, унося с собой свои книжки, свои мечты и тот самый дневник с кривой отметкой. А он остался. В этих переулках. Среди гопников и пластырей на лице. Сегодняшняя девушка... она была вылитая Сумин. Та же прямота в спине, тот же испуганный, но гордый взгляд. Та же уязвимость, которую так жадно выискивают хищники. Субин сжал кулаки. Костяшки на пальцах хрустнули. Он посмотрел на свое отражение в темном окне. На мужчину с избитым лицом, живущего в конуре. На бандита, который сегодня ненадолго попытался быть тем парнем с фотографии — защитником. Он не спас Сумин. Он не спас их семью. Но сегодня, в том грязном переулке, он смог спасти её двойника. И в этой горькой, одинокой тишине он понял, что это был не подвиг. Это была попытка искупления. Слишком маленькая, слишком запоздалая, но единственная, на которую он ещё был способен. Он потушил свет и упал на кровать лицом в подушку, но образ Сумин с её грустными глазами не уходил. Он оставался с ним, как незаживающая рана, как вечное напоминание о том, кем он был, и кем он стал.