Глава одиннадцатая — Медовое тепло

      — Взять что?              Вопрос Чон У повис в воздухе, густой и тяжёлый, заполнив пространство между ними даже после того, как Мун Чжо не ответил. Тот выглядел задумчивым, почти отрешённым, тщательно подбирая слова, и Чон У почувствовал знакомый, досадливый укол раздражения, наблюдая за этой пантомимой.              Сколько раз они будут повторять этот танец? Когда же Мун Чжо наконец перестанет играть и просто скажет?              — Просто скажи мне. Не пытайся врать или вести свои… свои дурацкие игры. Просто скажи правду, — Чон У возненавидел тот умоляющий, почти плаксивый оттенок, что прокрался в его голос, сделав его слабым. — Пожалуйста.              Уголок рта Мун Чжо задрожал, тронутый лёгкой, почти невидимой улыбкой. Глаза его прищурились, когда он тихо, хрипло рассмеялся, убрал руку Чон У со своего лица и положил её к себе на колени, на тёмную ткань брюк. Их пальцы оставались переплетёнными, большой палец Мун Чжо медленно, гипнотически водил по влажной ладони Чон У. Ощущение было странно тяжёлым, обречённым.              — Взять самое чистое, что у тебя есть, Чон У-я, — мягко, почти ласково произнёс Мун Чжо.              Чон У замер, его мысли остановились, словно наткнувшись на стену. Он не знал, как понять эти слова. Как их взять.              Самое чистое?              Он впустую порылся в памяти. Чистота казалась сейчас абстракцией из другого измерения, в то время как другой мужчина с зияющей, невозможной дырой в животе держал его за руку на холодном кафеле ванной, пахнущей плесенью и кровью.              Он попытался, отчаянно, взглянуть на это с точки зрения Мун Чжо, перебирая в уме всё, что знал о нём — обрывки, намёки, кошмары.              Мун Чжо… неестественно, потусторонне властен. Настолько, что кажется существом, явившимся из иного мира, где действуют другие законы.              Его вырастила та милая, но слегка жутковатая старушка, Бок Сун.              У него посреди живота — пропасть, пустота, окно в ничто. Он, предположительно, питается… человеческим мясом. Или чем-то похуже.              И он не перестаёт трогать Чон У с того самого момента, как вошёл в его жизнь. Касаться его с одержимостью коллекционера.              О.              Уши Чон У порозовели, залились жаром. Неужели он имеет в виду… это? Он попытался остановить мысль, заткнуть её, как пробкой, но почти не мог контролировать своё сознание, свою постыдную, предательскую плоть, которая уже отозвалась намёком.              Чон У резко, с силой выдернул руку из цепких пальцев Мун Чжо.              — Ты с ума сошёл? — выпалил он, и голос сорвался, прозвучавший слишком громко, слишком резко для этой интимной тишины.              Мун Чжо смотрел на него долгий, невыносимый момент, и на его бледном лице застыла непривычно детская, почти наивная растерянность. Чон У ненавидел это. Ненавидел, как ничто, казалось, не трогало Мун Чжо, не могло его смутить, в то время как самые незначительные, самые грязные мысли заставляли его самого чувствовать себя таким испачканным, таким грешным.              Мун Чжо потянулся вперёд, неожиданно быстрым, точным движением снова схватив Чон У. Его длинные, холодные пальцы плотно, почти болезненно обхватили его запястье. Резкое движение заставило младшего вздрогнуть и напрячься. Его рука была полностью вытянута перед собой, беззащитная.              Мун Чжо глубоко, со свистом вдохнул, наклонился вперёд, сгибая при этом руку Чон У к себе. Действие, казалось, потребовало от него немалых, мучительных усилий, и старший тихо, сдавленно застонал. Только тогда, услышав этот звук, Чон У вспомнил. Вспомнил о его ране. О той самой зияющей дыре в животе, которую он только что видел.              Дыхание Мун Чжо, холодное и пахнущее медью, коснулось лица Чон У. И у того больше не хватило силы воли, чтобы опускать голову, отворачиваться. Он поднял глаза, позволив себе взглянуть.              Они были так близко. Всего пара дюймов, пара тёплых выдохов отделяли его лицо от лица Мун Чжо, который пристально, не моргая, вглядывался в его глаза. Его ресницы были такими длинными, такими тёмными на фоне бескровной кожи.              Чон У дрожаще, прерывисто вдохнул. Его глубоко, до костей, стыдили те направления, куда устремлялись его мысли, его тело. Даже со слезами на глазах и полумёртвым, истекающим пустотой Мун Чжо перед ним, его собственная плоть оставалась порочной, отзывчивой на эту близость.              Он уже открывал рот, чтобы наконец выкрикнуть что-то — протест, мольбу, проклятие, — когда Мун Чжо прервал его. Не словом, а прикосновением.              — Вот здесь.              Он коснулся подушечками пальцев запястья Чон У, чуть ниже ладони. Как раз там, где под тонкой кожей отчаянно, учащённо бился пульс.              — Это то, что мне нужно.              Затем его рука поползла вверх по руке Чон У, а дыхание его стало прерывистее, хриплее. Его холодные пальцы скользили по дрожащему телу младшего — от внутренней стороны локтя к торсу, поднимаясь выше, и, наконец, достигнув шеи, остановились.              Мун Чжо разместил открытую ладонь прямо под челюстью Чон У, там, где пульсировала сонная артерия. Его второй, главный пульс.              — И вот это.              Рука замерла там, в то время как другая, отпустившая запястье, повторила тот же немой путь, остановившись на его груди, чуть левее. Прямо там, где глухо, тяжело билось сердце, ломая рёбра изнутри.              — И здесь тоже.              Это странное, ритуальное подобие объятия вызвало у Чон У лишь ещё большее ошеломлённое, густое недоумение. Мун Чжо улыбнулся с понимающим, почти сочувствующим видом, будто читал его смятение. Его пальцы, прижатые к груди, были теперь неприятно тёплыми, живыми.              — Твою жизнь, Чон У-я, — произнёс он эти слова легко, почти невесомо. Словно говорил о погоде. Почти по-детски. — Твою кровь.              Чон У снова замедлился, позволив смыслу слов дойти до самого дна сознания. Он не знал, на чём сосредоточиться — на собственном ужасающем, детском недопонимании или на той страшной, буквальной истине, что скрывалась за словами Мун Чжо.              Взгляд Мун Чжо скользнул вверх по его лицу, выискивающий, читающий, всезнающий. Он видел эту внутреннюю борьбу и, казалось, находил её забавной.              — Со всем остальным… мы можем не спешить. Я хочу от тебя и многого другого, Чон У-я. Но твоя кровь… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень той самой ненасытной жажды, — она исцелит меня. Пока что этого будет достаточно.              Его ладонь, всё ещё лежавшая на груди Чон У, слегка, почти нежно надавила, будто прислушиваясь к сбивчивому, глухому биению сердца под рёбрами. Затем она медленно скользнула вниз по торсу, оставляя за собой полосу леденящего мурашек, прежде чем Мун Чжо убрал руку, ослабив хватку.              Чон У сглотнул комок в пересохшем горле, переводя взгляд с лица Мун Чжо обратно на зияющую «рану» в его животе. Ту самую дыру в реальности.              — Значит, если я… дам тебе свою кровь, эта… эта штука исчезнет? — его голос прозвучал хрипло, неуверенно.              Мун Чжо кивнул, один раз, коротко. Его тёмно-карие, почти чёрные глаза в этот миг были мягкими, какими Чон У никогда прежде не видел. В них не было насмешки, только усталая, бездонная серьёзность.              — Откуда мне знать, что ты не лжёшь? — выдохнул младший, и в его голосе снова зазвучал тот ненавистный ему оттенок детского недоверия. Он сжал кулаки, вонзив ногти в мягкую кожу ладоней до боли. Хотя на самом деле, глубоко внутри, в той тёмной, позорной части себя, Чон У уже был готов. Он уже представлял это — как его будут удерживать, как острый зуб или лезвие коснётся кожи, как тёплая струйка побежит по его телу, чтобы впитаться в другого. И, возможно, самая маленькая, самая порочная часть его даже трепетала при мысли о том, насколько сильно, насколько отчаянно Мун Чжо нуждается в нём в этот миг. Только в нём.              Он нуждается во мне. Так же, как я нуждаюсь в нём — нет, сильнее. Без меня он умрёт.              От этой мысли, властительной и сладкой, в его животе что-то вспыхнуло, зажглось. Не тёплое чувство, не любовь, не забота и даже не беспокойство. Нечто жужжащее, низкое, отчего голова шла кругом, а в висках застучало. Теперь власть была у него. Он держал жизнь Мун Чжо в своих руках. Или так ему казалось.              — Тебе просто придётся мне довериться, — сказал Мун Чжо, и его губы растянулись в ту самую, до безумия раздражающую улыбку всеведения, которая всегда сводила Чон У с ума.              Однако эта самодовольная, снисходительная улыбка, какой бы фамильярной и надменной она ни была, лишь сильнее, острее возбудила Чон У. Возмутила и притянула одновременно.              Мысль о том, что Мун Чжо всё ещё считает себя хозяином положения, держит всё под контролем, в то время как его существование, его сама сущность зависит от нескольких следующих слов Чон У… это было невыносимо и восхитительно.              Он покачал головой, пытаясь отогнать туман, прийти в себя, вернуться в реальность, которая трещала по швам.              — Что ты такое? — спросил он наконец, и вопрос прозвучал не как обвинение, а как растерянная, измученная мольба о простом объяснении.              Мун Чжо тихо, в нос промычал, качая головой с таким странно-раздражённым, почти досадливым видом, что это было неуместно, почти… по-домашнему. Этот жест принадлежал иной, параллельной временной линии, той, где они могли бы ссориться из-за немытой посуды, а не из-за сделки с кровью.              — А как ты думаешь, что я такое, Чон У-я? — Он склонил голову набок, будто размышляя над собственным вопросом с искренним любопытством. — Собрат по вере? Дружелюбный и слегка… властный наставник? Или, может, я просто очередной пронырливый карьерист, который использует тебя, чтобы получить больше власти в этом глупеньком, богом забытом городке?              Он нахмурился, прищурившись, словно вслушиваясь в невысказанные мысли Чон У, читая их по дрожи его ресниц.              — Или же я дурной человек, посланный самим дьяволом, чтобы развращать таких хороших, чистых людей, как ты? А может… — его голос стал тише, интимнее, — твоим Богом, чтобы испытать тешь. Проверить на прочность.              Чон У не отреагировал. Не мог. Но дыхание его участилось, стало неровным, а в горле скребло сухо, будто он наглотался пепла.              Мун Чжо тогда откинулся назад, опершись на локти, и Чон У не упустил мгновенную, резкую вспышку боли, что исказила его черты, заставив сжаться. Это немного, на секунду, отрезвило младшего, вернуло его к жуткой физической реальности происходящего — к ране, к крови, к возможной смерти у него на полу.              — В любом случае, — произнёс Мун Чжо, и голос его снова стал ровным, почти бесстрастным, хотя в уголках глаз ещё дёргалась боль, — это неважно. Выбирай, какой вариант тебе по душе.              Он посмотрел прямо на Чон У, и в его взгляде не было насмешки, не было игры. Была лишь странная, абсолютная открытость.              — Я приму тебя таким, какой ты есть. Всё равно.       

***

             Нож дрожал в руке Чон У, застыв над его же собственным, бледным запястьем. Игла солнечного света, пробившаяся сквозь грязное окно, скользнула по лезвию, ослепив на миг.              Это был обычный кухонный нож, который Чон У обычно использовал для… ничего, он не готовил. Разве что для вскрытия писем или отрезания скотча. В руке он ощущался так непривычно, особенно как орудие, как инструмент жертвоприношения. Последний раз подобное чувство — этой гнетущей власти над жизнью и смертью — было у него ещё в армии, когда он целился в мишень, а не в плоть.              Но это не шло ни в какое сравнение с пистолетом. Не было спускового крючка, за которым можно спрятаться. Не было чёткого, механического центра силы, кроме как в его собственной дрожащей руке. Чон У глубоко, шумно вдохнул. Неужели в его руках этот кусок затупившейся стали обладает большей силой, чем в руках Мун Чжо? Сейчас — да. Сейчас — абсолютно.              — Помочь, Чон У-я? — спросил Мун Чжо, сидя на продавленном диване перед ним. Голос его был тихим, но в нём не было слабости. Была лишь знакомая, всепроникающая уверенность.              — Замолчи, — резко, почти по-детски бросил младший, и слова прозвучали громче, чем он хотел.              Мун Чжо усмехнулся — коротко, хрипло. И этот звук, этот намёк на нормальность, бесил Чон У пуще всего.              Он снова глубоко вдохнул, пытаясь собрать волю в кулак и не вонзить нож прямо в тонкую, бледную шею Мун Чжо. Хотя у него было смутное, тёмное чувство, что это всё равно мало что изменит. Не остановит. Не спасёт.              Он жалел, что не забрал свои слова обратно. Тишина, наступившая после, была почти невыносимее, особенно когда каждую её секунду прерывало слабое, хриплое, прерывистое дыхание Мун Чжо — звук уходящей жизни, который он теперь держал на своей ладони.              Чон У крепко зажмурился, вжав веки так, что перед глазами поплыли красные круги. Он должен был это сделать. Он держал в руках жизнь Мун Чжо. Его странную, отталкивающую сущность и тёмные, всевидящие глаза. Его тихий, всеведущий смех, который сводил с ума. Его холодные прикосновения и горячие поцелуи. Теперь это было у него. Власть. Ответственность. Больше, чем у самого Мун Чжо.              Он наконец, с рывком, вонзил лезвие в кожу запястья, глаза по-прежнему плотно закрыты. Сначала боль была незначительной — лёгкое щекотание, будто царапина. Затем она стала невыносимой, пожирающей, разрывающей кожу на части огненными клещами. Чон У не выдержал.              Он отдернул нож, с силой выдохнув воздух, который, как он понял, всё это время задерживал в лёгких. Затем открыл глаза, моргая от яркого света.              На запястье, прямо над синевой вен, выступила одна-единственная капля крови. Тёмно-красная, густая и такая… маленькая. Смехотворная.              Брови Чон У сдвинулись в раздражённой складке, прежде чем он раздражённо, почти со злостью вздохнул. Это оказывалось куда труднее, болезненнее, личнее, чем он предполагал.              — Чон У-я. Кожу нужно разрезать. Разрезать. Кровь… — голос Мун Чжо прозвучал с дивана ровно, по-прежнему наставляюще, — ей нужен непрерывный поток. Иначе этого будет недостаточно. Капля — ничто.              — Ну извини, мне немного сложно причинять себе боль, — сердито, сдавленно сказал Чон У. Он не заметил, как повысил голос, пока не осознал наступившую затем гробовую тишину, нарушаемую лишь его собственным тяжёлым дыханием.              Рука, державшая нож, бессильно опустилась вдоль тела, костяшки побелели от того, как сильно он сжал рукоять. Он беспомощно, почти умоляюще смотрел на Мун Чжо, который наблюдал за ним с дивана, откинувшись на спинку. Он попытался мысленно извиниться за свой тон, за свою слабость, но слова застревали в горле комом. Особенно когда он видел, как слаб тот выглядел сейчас. По-настоящему.              Это было почти нереально и в то же время потрясающе, жутко прекрасно.              Кожа Мун Чжо была заметно сухой, покрытой мелкой сетью трещин, бледнее, чем когда-либо прежде — почти фарфоровой и хрупкой. Трещины пролегли по его лицу, словно по куску древней, рассыпающейся керамики. И Чон У никогда не видел у него таких глубоких, синеватых теней под глазами, таких впалых щёк.              — Тогда я сделаю это за тебя, — сказал Мун Чжо, и его слова, тихие, но чёткие, вывели Чон У из оцепенения.              Он медленно потянулся вперёд, наклонившись с дивана. Боль теперь слышалась в каждом его движении отчётливей, и он тихо, сдавленно застонал, прежде чем подняться на ноги и оказаться прямо перед Чон У, шатаясь, как пьяный.              — Что ты…              Мун Чжо взял Чон У за плечи и повернул к себе спиной — очень осторожно, почти нежно. Его прерывистое, хриплое дыхание коснулось задней части шеи Чон У, обожгло кожу. Оно ощущалось тяжёлой, влажной ношей. Чон У пытался не согнуться под этим грузом, не рухнуть.              — Прости, Чон У-я. Я не могу ждать, — сказал Мун Чжо, и в его голосе прозвучала неподдельная, простая усталость. Он провёл руками вдоль рук Чон У сзади, обхватывая их. — Но я постараюсь быть нежным. Обещаю.              Он обхватил своей большой, холодной ладонью руку Чон У, в которой был зажат нож. Некоторое время он просто держал её так, направляя, словно какую-то извращённую марионетку. Что было ещё страннее — кожа Мун Чжо была не ледяной, как обычно, а лишь прохладной. Почти человеческой температурой.              Он прижал прохладное, тонкое лезвие к коже на внутренней стороне запястья Чон У.              Чон У задрожал всем телом, издав слабый, жалобный вздох, похожий на стон. Мун Чжо тихо, успокаивающе цыкнул.              — Всё хорошо, всё хорошо, — пробормотал он, и его губы почти коснулись шеи Чон У. — Просто закрой глаза. Закрой глаза и молись. Как тогда.              Чон У крепко зажмурился, вжавшись в тёплое тело за своей спиной. Он попытался придумать что-то сказать, за что Бог услышит его в этот миг. Хоть слово. Что-то, что оправдало бы эту чудовищную, кощунственную ситуацию в Его глазах. Хотя бы строку из Писания, доказательство того, где должно и всегда будет лежать его сердце. В вере. В свете.              Но он мог думать только о нём. О его длинных, цепких пальцах, крепко обхвативших его запястье. О тёмных пятнах крови на кафеле в его ванной. О зелёном шарфе, смятом на дне старого деревянного ящика. О хитрой, одноглазой улыбке с двумя особенно острыми клыками, склоняющей чашу с вином к его губам в тёмной церкви.              И одним чистым, уверенным движением Мун Чжо разрезал кожу на его запястье. Чон У не видел, как это произошло, но почувствовал — острое, жгучее освобождение, за которым хлынула волна огненной боли. Он открыл глаза, тихо, сдавленно простонав. На запястье, от основания ладони и почти до локтя, зияла тонкая, ровная полоска тёмно-красного, из которой уже сочилась алая струйка.              Не успел он опомниться, как хватка Мун Чжо внезапно ослабла, и сзади раздался глухой, тяжёлый стук — звук падающего тела.              Обернувшись, он увидел, что старший рухнул на пол, согнувшись пополам в немом кашле. Его глаза, широко раскрытые, блестели лихорадочным блеском, когда он смотрел на Чон У снизу вверх, полулёжа в луже собственной слабости.              — Чон У-я, — произнёс он слабым, умоляющим, совершенно беззащитным голосом. Чон У не знал почему, но, слыша его таким, сломленным и жадным, не мог сдержать лёгкой, кривой улыбки, которая поползла по его губам. Кровь хлестала из его запястья теперь сильнее, заливая тёмно-красными языками светлые, пыльные половицы. Боль становилась острее, пульсирующей, когда он смотрел на это растущее пятно.              Но Чон У не чувствовал слабости. Не чувствовал страха.              Он отвёл взгляд от своей истекающей руки, снова глянув на старшего, лежащего у его ног, как подношение.              То, как смотрел на него сейчас Мун Чжо — с голодом, с благодарностью, с абсолютной, животной потребностью, — прояснило для Чон У всё разом. Ему не нужен был нож или пистолет, чтобы ощущать власть над этим существом. Власть — была в его глазах. В этой зависимости. В этой жажде, которую мог утолить только он.              Это было так глупо, так безумно и так очевидно, что Чон У засмеялся. Коротко, хрипло. Всё, что он искал всю жизнь, что мельком, как мираж, увидел в армии, причина, по которой надел сутану и стал пастырем… Он нашёл это в простом, умирающем взгляде, который таили глаза Мун Чжо. Не в Боге. В нём.              Он опустился на колени рядом с ним. Протянул руку вперёд — ту самую, что принадлежала истекающему запястью, — и провёл окровавленными пальцами по лицу Мун Чжо. Медленно, почти благоговейно проведя большим пальцем по тем самым губам, о которых мечтал, по которым тосковал в его отсутствие, которые теперь были сухими и потрескавшимися.              Мун Чжо не брал кровь сам, не набрасывался, нет, даже умирая. Конечно же, нет. Он ждал разрешения. Вместо этого он улыбнулся — его потрескавшиеся, бледные губы дрожали, пока жизнь покидала его тело, — и всё же для Чон У это было до странности, до слёз прекрасно. Красивее любой иконы.              И тогда в груди Чон У, глубоко и тихо, расцвело странное, окончательное чувство. Такое, что говорит человеку: он именно там, где ему суждено было оказаться. Именно с тем, с кем должен был быть. Вне морали, вне веры, вне спасения.              — Закрой глаза, Отче, — сказал Чон У. Его голос не был мягким, но в нём звучала лёгкая, едва уловимая забота. Тот самый пастырский, успокаивающий тон, которым он говорил с прихожанами, пришедшими на исповедь или причастие, склоняя к их дрожащим губам серебряную чашу с вином. — Молись о прощении. Я постараюсь вознести молитву… за грехи нас обоих.              И тогда, одной рукой поддерживая его затылок, Чон У откинул голову Мун Чжо назад, обнажив бледную шею. А другой — поднёс своё окровавленное, пульсирующее запястье прямо к его полуоткрытым, ждущим губам.              Наконец-то позволив Мун Чжо пить. Причаститься им. Стать частью его. Навсегда.       

***

             Мун Чжо не знал, не мог подобрать слов, чтобы описать вкус крови Чон У. Она не была отвратительной, как та приторная, химическая субстанция, что текла в жилах Ки Хёка. Напротив, она вызывала привыкание мгновенное и опасное. Будто после неё любая другая пища покажется прахом, а сам он не сможет жить дальше, не помышляя о следующей капле.              Возможно, именно так вино ощущалось для его отца — пропойцы и святоши в одном лице. Как любовь, тёплой, обжигающей волной разливающаяся во рту и согревающая душу. Или как порок, липкий и тягучий, прилипающий к стенкам горла и утягивающий на самое дно, в сладкое забытьё. Мун Чжо не был знаком ни с тем, ни с другим достаточно близко, чтобы провести чёткую грань. Может, её и не было.              Он должен был сопротивляться дикому, первобытному желанию вонзить отросшие клыки глубже в мягкую, податливую кожу Чон У, разорвать её, чтобы напиться досыта. Как бы ни было это соблазнительно. Вместо этого он лишь водил языком по зияющей ране, лизал, запрокидывая голову Чон У ещё выше, чтобы пустить больше алой влаги себе в горло. Мун Чжо изо всех сил держал зубы втянутыми, даже когда чувствовал, как они снова отрастают заново, наполняясь силой, становясь острее с каждым глотком.              Он чувствовал, как младший трепетал и напрягался у него на коленях, слышал его сдавленные всхлипы, и не мог удержаться от улыбки, которая растянула его губы, ещё влажные от крови. Он поднял свободную руку, зафиксировал дрожащую руку Чон У на месте, успокаивающе, почти ласково поглаживая его тёплую, липкую кожу большим пальцем. Он был почти у цели. На волосок от жизни.              Мун Чжо почувствовал это физически — как дыра в его животе, та самая чёрная пустота, начала сжиматься, стягиваться живыми нитями. По его венам, долгое время бывшим лишь сухими руслами, разлилось пульсирующее, животворное тепло. Двигаться больше не было больно — было лёгко. И он наконец, по-настоящему, мог чувствовать запах Чон У. Не сквозь туман духов и боли, а ясно, отчётливо.              И вот что было страннее всего: теперь он знал. По запаху, по этому сложному, чистому букету страха, решимости и чего-то ещё, он чувствовал — Чон У не боится. Не сейчас. Не в этот миг. Даже когда дрожит всем телом, даже когда стоит на краю, в ситуации, которую его разум, возможно, ещё не в силах до конца постичь.              Чон У испытывал гордость. Да. Ту самую, опасную, восхитительную гордыню. Гибрис. Прелестное, пагубное высокомерие, пьянящее, как самый крепкий наркотик. Мун Чжо улыбнулся шире, и его зубы на мгновение блеснули в полумраке. Возможно, это ощущение — власти, триумфа, жизни, возвращённой его рукой, — так же сладко и приятно Чон У, как и ему самому глоток этой крови. Тем лучше. Пусть разделяет. Пусть вкушает.              Наконец, когда тёмное пятно на его брюках перестало расти, а сила в мышцах вернулась с избытком, Мун Чжо отстранился. Аккуратно, не спеша. Чон У мгновение смотрел на него снизу вверх, глаза его были остекленевшими, невидящими. На ресницах дрожали слёзы, нога подрагивала в такт бешеному пульсу, кровь всё ещё сочилась из разрезанного запястья тонкой алой нитью. Но на его бледном, осунувшемся лице, в уголках рта, танцевал намёк на самодовольную, почти торжествующую усмешку. Он сделал это. Спас. Победил.              Затем пришёл черёд падать ему самому. Сознание, вытолкнутое на пике адреналина и кровопотери, наконец отпустило его. Мун Чжо, ожидавший этого, мгновенно протянул руку ему за спину, не дав упасть навзничь. Другой рукой он мягко, бережно приподнял его тяжёлую, откинувшуюся голову, поддерживая затылок.              Чон У смотрел на него из-под тяжёлых, слипающихся век. Дышал тяжело, прерывисто, губы его были влажными и приоткрытыми.              — Ты молился? — выдохнул он, и голос прозвучал сиплым шёпотом, полным какого-то детского, наивного беспокойства. — Я… я забыл.              Мун Чжо наклонился к самому его уху, губы почти касаясь кожи.              — Конечно, — прошептал он, и в его голосе звучала тёплая, почти благостная убедительность. — Я думал о Нём всё это время. Только о Нём.              Глаза Чон У оставались прикованы к лицу Мун Чжо ещё несколько долгих секунд после этих слов. Брови его сдвинулись в слишком знакомом, насупленном жесте — словно он пытался разгадать какую-то последнюю, мучительную загадку, прочитать тайный смысл в этих глазах, которые снова стали тёмными, глубокими и всеведущими.              Затем веки его дрогнули, глазные яблоки медленно, неотвратимо закатились вверх, открывая белёсые полоски склер. И всё его тело — напряжённое, трепещущее, живое — разом обмякло, стало тяжёлым и безвольным в цепких, но бережных руках Мун Чжо.       

***

             Просыпаясь, Чон У ощутил тепло. Густое, почти физическое, до такой степени, что оно заглушало всё остальное. Лишь через несколько секунд он пробился сквозь эту завесу и осознал гробовую, давящую тишину в своей квартире.              Он приподнялся, сел на краю дивана, и в голове заплескался густой, мутный туман. Потерев глаза, он тихо, бессильно простонал. Неужели всё это — боль, кровь, тот поцелуй, — было лишь сном? Жестоким, прекрасным наваждением?              Затем его взгляд упал на руку. На ту самую руку. На ней, аккуратно и профессионально, была намотана узкая полоса коричневого бинта. Чон У сглотнул, на мгновение застыв, виновато уставившись на эту аккуратную повязку, прежде чем дрожащими пальцами потянулся, чтобы размотать её.              Вот оно. Шрам на внутренней стороне запястья. Красный, приподнятый, свежий. Чёткая линия, разделяющая «до» и «после». Значит, это всё было наяву. Не сон.              Он ещё раз, лихорадочно, оглядел квартиру. Всё на своих местах. Пыль, беспорядок, пустота. Так где же он? Где Мун Чжо?              Спустив ноги с дивана, Чон У попытался встать. Тут же пожалел об этом. Ноги подкосились, в глазах потемнело, и он ухватился за подлокотник, чтобы не рухнуть. Почему он чувствует такую слабость? Это же всего лишь порез. Глупый, мелкий порез.              — Мун Чжо? — хрипло, неуверенно позвал он в тишину.              Ничего. Ни шороха, ни дыхания. Он же не мог просто… уйти? Взять своё и исчезнуть, как в прошлый раз?              — Мун Чжо! — крикнул он на этот раз громче, и в голосе прозвучала уже не просьба, а требование, смешанное с паникой.              В ответ — лишь звенящая тишина. Она обрушилась на него тяжёлым, холодным саваном.              Чон У почувствовал тошноту, горькую и липкую. Его снова использовали. Даже много времени не потребовалось. Он, как наивный дурак, снова угодил в сети Мун Чжо, подставил горло, отдал кровь, а тот… взял своё и растворился.              Он оттолкнулся от подлокотника, выпрямился во весь рост, хотя ноги предательски дрожали. Мун Чжо нигде не было видно. Ни за дверью, ни в тени угла.              Как глупо было думать, что Мун Чжо мог найти в нём что-то особенное. Полагать, что у него была хоть капля настоящей власти над этим существом. Будто он не просто жалкий, запутавшийся неудачник, пытающийся вырваться из своей уютной, безнадёжной жизненной трясины.              И всё же… в квартире было что-то не так. Такое же ощущение, как в прошлый раз, после исчезновения Мун Чжо. Будто тот всё ещё здесь, невидимый, наблюдает из каждой тени, дышит в такт с его собственным дыханием.              Чон У хотел рассмеяться — горько, истерично. Сколько ещё раз Мун Чжо будет приходить и уходить, оставляя его в этом подвешенном состоянии между спасением и проклятием?              И тут он увидел. На обеденном столе, который обычно был завален бумагами и пустыми чашками, аккуратно стояли тарелки с едой. Рис, белый и рассыпчатый. Миски с тушёной курицей, с кимчи, с другими блюдами, которые он сгоряча не мог назвать.              Одного взгляда хватило, чтобы в животе скрутило от внезапного, почти животного голода. Не просто голода — пустоты. Будто его выскребли изнутри.              К счастью (или к несчастью), еда всё ещё была тёплой, когда Чон У, почти не помня себя, опустился на стул и потянулся к ближайшей миске.              Он не мог остановиться. Едва проглатывая один кусок, он уже засовывал в рот следующий, почти не жуя. Он даже не остановился, чтобы попить воды. Было странно, нездорово: казалось, будто Чон У не ел несколько месяцев, а не несколько часов. От силы день.              Мысли о Мун Чжо, о предательстве, о боли всё ещё витали на задворках сознания, но тело настоятельно, деспотично требовало есть, наполняться. Единственное, о чём он мог думать, — заглушить эту зияющую пустоту под ложечкой.              И прежде чем он успел это осознать, всё исчезло. Миски опустели. Чон У даже не почувствовал сытости, лишь странную тяжесть. И вдруг в ушах зазвенело, тонко и пронзительно. Веки отяжелели, голова закружилась, комната поплыла. Он попытался ухватиться за край стола, но руки лишь шлёпнулись в пустую посуду, с грохотом сдвинув её.              Он был так поглощён этим почти бредовым, опьянённым состоянием, что не услышал скрипа открывающейся двери. Вообще, он не заметил, что дверь в прихожую всё это время была приоткрыта.              Чон У попытался оторваться от стола, пошатываясь, встал со стула. В процессе он смахнул несколько тарелок на пол; они, к счастью, не разбились, а лишь гулко покатились. Теперь и дыхание стало коротким, рваным. Странно, будто его высасывали, словно лёгкие отказывались работать, были слишком утомлены. Зрение померкло, поплыло цветными пятнами. Ноги окончательно подкосились, и он начал падать — в ту самую секунду, когда что-то резко, болезненно ущипнуло его за шею.              Чон У издал удивлённый, хриплый крик от боли, но ощущение продолжалось — резкие, отчётливые щипки прямо на шее, будто его пытались привести в чувство самым грубым способом. Зрение медленно, мучительно прояснилось, и он увидел смутные, плывущие очертания того, кто должен был быть Мун Чжо.              — Чон У-я, слушай меня, — сказал силуэт, и в его голосе звучала несвойственная Мун Чжо резкая, властная срочность. — Сосредоточься. Сосредоточься только на моём голосе.              Чон У почувствовал, как его сознание, утопающее в тумане, ухватилось за этот знакомый, твёрдый голос, как за якорь. Глаза заморгали, зрение то фокусировалось на бледном лице, то снова расплывалось.              Он смутно различал, как Мун Чжо поднимает руку, чувствовал, как тот похлопывает его по щеке — не ласково, а резко, почти по-тюремному.              — Смотри на меня, Чон У-я, — выдохнул Мун Чжо, и его пальцы впились в подбородок Чон У, заставляя поднять голову.              Чон У наконец, с усилием, сосредоточился на лице Мун Чжо, проступающем из тумана. Знакомые линии, впадины, тёмные глаза. Дышать тоже стало чуть легче, воздух словно прочистился.              — Ты… вернулся, — наконец выдавил Чон У, и голос его был хриплым, изношенным. Чувство пустоты в желудке, однако, никуда не делось. Будто вся та еда прошла сквозь него, не оставив и следа. Мун Чжо улыбнулся — быстро, беззвучно, — затем нахмурился, изучая его.              — И ты тоже. Мне никогда не следовало уходить. — Он огляделся, взгляд скользнул по опустошённым мискам, затем снова вернулся к Чон У. — Полагаю, это моя ошибка. Обычно я не задерживаюсь так надолго… чтобы увидеть, что происходит потом.              Слова прозвучали тихо, задумчиво, будто не совсем для Чон У, который не знал, как это понять. Они вызвали в нём странное, неуверенное щемление. Он заменим. Даже после того как отдал свою кровь, даже после того как, по сути, подарил Мун Чжо жизнь. И в то же время… он исключение. Даже после того как Мун Чжо ушёл. Несколько раз. Но вернулся. Снова.              Затем он почувствовал, как старший берёт его за руку, мягко, но неумолимо поднимая. Мун Чжо поддержал его, обхватив рукой за торс, и медленно, ковыляя под его непослушным весом, помог Чон У добраться до кровати. Он уложил его, накрыл одеялом, поправил подушку.              — Хватит ли сил сесть? — спросил Мун Чжо, склонившись над ним. Его голос, его взгляд по-прежнему были тихими и сдержанными, но Чон У уловил, как сквозь эту сдержанность просачивается что-то ещё. Какая-то… озабоченность? Он не хотел это называть. Признание могло изменить всё. Сломать хрупкие, чудовищные правила их игры.              Чон У упёрся локтем в матрас, с трудом приподнимаясь, тихо, со свистом дыша при этом. Разве подняться должно быть так утомительно? Мун Чжо лишь молча наблюдал за его усилиями, и то, что было в его глазах мгновение назад (и что Чон У отказался назвать), исчезло. Взгляд снова стал научным, бесстрастным, аналитическим. Хотя от этого не менее притягательным, не менее завораживающим.              Когда Чон У наконец сел, облокотившись на изголовье, Мун Чжо опустился на колени у самого края кровати. Теперь они были почти на одном уровне. Несколько тягучих мгновений они просто молчали, глядя друг на друга.              — Почему я… Почему я чувствую себя так… — начал Чон У, но в горле пересохло, и он не мог закончить. Пусто. Сломлено. Принадлежно.              Мун Чжо снова улыбнулся, и на этот раз улыбка была мягкой, почти нежной. Его рука потянулась, чтобы коснуться лица Чон У. Жест был слишком сладким, слишком заботливым для него.              — Я выпил твою кровь, Чон У-я. — Он помолчал, давая словам осесть. Его пальцы скользнули к горлу Чон У, задержались там на мгновение, ощущая пульс, затем вернулись к его щеке. Младший невольно закрыл глаза. Он не знал, утешает ли это прикосновение или, наоборот, сковывает. Тыльная сторона ладони Мун Чжо провела по его скулам, пока он снова заговорил, тихо, как исповедь. — И не только. Я выпил самую твою суть. Всё, что делает тебя тобой. — Его глаза прищурились, в них вспыхнул знакомый, голодный блеск. — Теперь это всё у меня. Наконец-то. Конечно, тебе будет немного… не хватать дыхания. В первое время.              — Всё? — прошептал Чон У, открыв глаза. В них не было страха. Было лишь усталое, почти смиренное принятие.              Мун Чжо тихо, одобрительно промычал.              — Я не думал… Я не соглашался на это, — выдохнул Чон У, и в голосе его прозвучал слабый, почти детский протест. — На то, чтобы чувствовать себя так… опустошённым.              Старший усмехнулся, тихо напевая какую-то бессвязную мелодию.              — Прости, Чон У-я, — голос его сочился искусственной, мёдковой сладостью, а большой палец принялся гладить его щёку, будто стирая невидимые, солёные следы. — Ты отдал мне всё.              И в его голосе, когда он произнёс эти последние слова, внезапно прозвучала такая голая, неприкрытая, почти пугающая искренность, что Чон У вынужден был посмотреть на него, в самый тёмный зрачок.              В глазах Мун Чжо снова было то самое потрясающее, благоговейное выражение. Выражение Давида, спасённого от Голиафа, избавленного от преследований Саула, преклонившего колени не перед Богом, а перед своим земным, тёмным спасителем.              Мун Чжо взял его руку, лежавшую на одеяле, — ту самую, с отклеившимся краем пластыря на запястье. Мягко перевернул её ладонью вверх. И, не сводя с Чон У взгляда, склонился, чтобы поцеловать то самое место, где навсегда застыл алый шрам. Свою собственную, извращённую, пламенную версию молитвы. Чон У почувствовал, как по спине пробежали мурашки, и тихо, беспомощно заёрзал.              — А в ответ, — произнёс Мун Чжо, поднимая голову, и губы его были чуть влажными, — я обязан тебе всем собой. Навсегда.              Слова эти были произнесены мягко, как будто их обмакнули в сахарную глазурь, чтобы отвлечь Чон У от их чудовищного, конечного смысла. Но странным (и самым страшным) было то, что Чон У верил ему. Верил всем своим опустошённым естеством.              — Ты моё спасение, Чон У-я. Мой… мой ангел, — старший теперь дрожал, но это была не слабость. Это была опасная, сдерживаемая вибрация, будто под кожей клокотала лава. Он переплел свои холодные пальцы с тёплыми пальцами Чон У, сжал его руку так крепко, что кости затрещали.              Затем он так же внезапно отпустил её, оставив висеть в воздухе, а свою убрал. Потом медленно, с театральной, почти церемониальной неспешностью, приподнял край свитера и стянул его через голову. Отбросил тёмный комок шерсти в сторону и лишь тогда взглянул вниз, на своё обнажённое тело.              Чон У упрямо, почти истерично смотрел только в лицо Мун Чжо. Будто взгляд в любую другую сторону, особенно вниз, мог выдать в нём что-то порочное, грязное, недопустимое.              — Смотри, Чон У-я. — Голос Мун Чжо был тихим, почти шёпотом, когда он снова поднял на него глаза. Их взгляды встретились и сцепились в немом поединке. — Не бойся. Ничего не бойся.              Чон У сдался. Его взгляд пополз вниз, будто падающий камень. Горло сжалось сухой, болезненной спазмой, когда он увидел торс Мун Чжо — не от страха, а от чистого, физиологического дискомфорта, смешанного с ужасом. Он был усыпан теми же причудливыми шрамами, что и прежде, но дыра… дыра двигалась. Медленно, пульсирующе. Сжималась, чуть расширялась, прежде чем снова слегка схлопнуться, будто живое, дышащее существо под кожей. Чон У передёрнуло от одного этого зрелища, по спине пробежали ледяные мурашки.              — Вот что ты сделал для меня, — сказал Мун Чжо, мягко, но неумолимо привлекая взгляд Чон У обратно к своему лицу. Он снова улыбался, и эта улыбка, должно быть, была искренней, потому что от неё у младшего сердце ёкнуло, забилось чаще, бешено, как птица в клетке.              — А теперь ты расскажешь? — тихо, сдавленно спросил Чон У. — Откуда у тебя… — Он неопределённо, почти судорожно махнул рукой в сторону живота Мун Чжо, не желая, не смея смотреть туда снова. Этот жест вызвал у Мун Чжо короткий, хриплый смешок.              — Ки Хёк, — выдохнул он. Легко, будто говорил о погоде. — После того как ты ушёл в тот день.              Он произнёс эту фразу так, будто тот день был самым заурядным эпизодом в долгой череде подобных. Будто случившееся тогда могло повториться в любой момент, хоть сейчас. Как будто последствия не развалили его тогда на части так же основательно, как самого Чон У.              — У него был кол.              Чон У медленно поднял брови, впиваясь взглядом в бледное лицо.              — Я полагаю, это… — он не мог произнести слово.              Мун Чжо лишь кивнул, один раз, коротко. Да.              — Не знаю, как я не умер тогда.              Чон У не знал, что с этим делать. Знание о том, что Мун Чжо чуть не погиб из-за него, из-за его бегства, было меньше, чем утешительным. Оно было невыносимым. Его взгляд, против воли, снова скользнул к пульсирующей ране, и теперь его стало глодать острое, жгучее чувство вины, перемешанное со странной, тёмной гордостью.              Извинение, которое он, вероятно, должен был произнести, застряло у него в горле мёртвым, тяжёлым камнем.              — Почему ты выглядишь таким встревоженным, Чон У-я? — спросил Мун Чжо, поднимая руку и проводя холодным большим пальцем по точке между его нахмуренных бровей, будто стирая морщину. — Я обо всём позабочусь. Обо всём.              Его взгляд снова скользнул по лицу Чон У, словно сканируя, считывая каждую микротрещину в его самообладании. Призрак той улыбки всё ещё застыл на его губах.              — Тебе в любом случае стоит отдохнуть. После еды… ты должен был почувствовать себя лучше.              Он упёрся рукой в край кровати, используя её как опору, чтобы подняться на ноги.              Чон У охватила слепая, мгновенная паника, когда он увидел, что Мун Чжо снова уходит. Он почувствовал, как они снова, с неумолимой силой, скатываются в привычный, изматывающий цикл: это тягостное ощущение перетягивания каната, когда ты — спасение Мун Чжо, его «благодать» в одну минуту, а в следующую — уже заменим, ничем не примечательный предмет, который можно отложить в сторону.              Он инстинктивно, почти рефлекторно схватил Мун Чжо за руку. Сильно, отчаянно. Старший замер, одно колено уже было оторвано от пола, другое всё ещё согнуто. Он нахмурился, внимательно, без осуждения наблюдая за Чон У, за этой внезапной вспышкой.              — Я… — голос Чон У оборвался, застрял. Взгляд его метнулся с обнажённого торса Мун Чжо на его лицо, затем снова, почти против воли, на живот, на эту живую рану.              Остаток того, что он хотел сказать, лежал у него во рту тяжёлым, ядовитым комом. Если он даже попытается что-то произнести, всё вырвется наружу разом — обвинения, мольбы, признания. Поэтому он просто молчал, а его взгляд оставался прикованным к животу Мун Чжо — не только к зияющей дыре, но и к шрамам вокруг, к этой карте прошлых страданий.              — Разве ты не говорил, что… что ты обязан мне всем? Целиком? — наконец выдавил он, и голос прозвучал хрипло, неуверенно.              Мун Чжо улыбнулся — широко, почти радостно. Он снова взял руку Чон У, но теперь уже мягко, почти ласково. Поводил большим пальцем по его тыльной стороне, ощущая под кожей лёгкие выпуклости вен, тёплый ток жизни. Чон У никогда ещё не чувствовал себя таким хрупким, таким драгоценным. Он никогда не ощущал себя чем-то, что можно лелеять, по крайней мере, не так, как это делал Мун Чжо — с такой смесью голода и благоговения.              — Хочешь чего-то, Чон У-я?              — Почему… почему ты снова уходишь? — спросил Чон У, пытаясь изо всех сил не казаться таким жалким, таким цепким, но у него не получалось.              — Ты просишь меня остаться? — переспросил Мун Чжо, и в его голосе не было ни насмешки, ни игры. Была лишь тихая, выжидающая ясность.              Чон У ничего не сказал. Он был слишком напуган. Слишком труслив. Его грудь внезапно стала невыносимо тяжёлой, будто на неё положили камень. Его взгляд, полный немой мольбы, встретился со спокойным, всевидящим взглядом Мун Чжо. Старший медленно, будто для эффекта, моргнул, не отрываясь от него.              — Забудь, — пробормотал Чон У, отводя взгляд в сторону. Уши его горели от смущения, от стыда за эту немую сцену. Он не был уверен, что вообще пытался сделать только что. Что хотел.              Мун Чжо тихо, почти сочувственно вздохнул.              Он наклонился вперёд, и Чон У почувствовал, как тёплое дыхание Мун Чжо коснулось его шеи, заставив вздрогнуть. Он повернул голову, оказавшись лицом к лицу со старшим. Теперь они были близко. Слишком близко.              Рука Мун Чжо поднялась, мягко склонив голову младшего набок, открывая шею. Кончик его носа, холодный, прикоснулся к коже. Чон У чувствовал каждый его тёплый вдох, каждый мягкий, продолжительный выдох. Это было даже успокаивающе. Гипнотизирующе. Каждый вдох был заметно глубже и длиннее, чем последующий выдох, будто он смаковал воздух, который был рядом с Чон У.              — Странно, — тихо, почти про себя произнёс Мун Чжо, и его губы коснулись кожи Чон У. Тот не мог сдержать лёгкой, предательской дрожи. — Ты для меня всё так же прекрасно пахнешь, как и раньше. Даже сильнее.              Мягкий, почти невесомый поцелуй лёг на кожу Чон У, прямо под челюстью. Младший вцепился пальцами в мягкое одеяло, сжав ткань в белых от напряжения кулаках.              — Словно я вовсе не взял от тебя ничего. Ни капли.              Чон У почувствовал, как другая рука Мун Чжо поднялась, чтобы впутать пальцы в его волосы у виска. Это было нежно. Быть может, даже успокаивающе. Ужасающе интимно.              Ещё один поцелуй — чуть ниже первого. И за ним ещё один глубокий, смакующий вдох прямо в кожу.              — Должно быть, ты и вправду тот самый, — прошептал Мун Чжо, и губы его задержались на шее. — Уязвимое место. Самое.              Слова были сбивающими с толку, загадочными — Чон У, возможно, стал бы расспрашивать, требовать объяснений, если бы не был пригвождён к месту под ним, парализованный этими медленными, методичными поцелуями, этим дыханием, которое теперь казалось частью его собственного.              Было странно: у Чон У оставалось так много вопросов. Столько внутренних голосов кричало ему, чтобы он просто сбежал от этого ужасного, чудовищного человека, просто вырвался из этой кошмарной, губительной ситуации раз и навсегда. Но он снова и снова, как бумеранг, возвращался мыслями к тому выражению в глазах Мун Чжо. К той беспомощности, что мелькнула там на миг. Подлинной.              Этот человек со своими странными, казалось бы, сверхъестественными способностями, своими ещё более странными действиями и словами, со своей безумно надменной, самоуверенной, нераскрывающейся натурой — он нуждался в Чон У. Это было очевидно даже сейчас, когда Чон У лежал истощённый, не имея в своём положении ни капли физической власти, ни единого шанса.              То, как он прикасался к нему, то, как он с ним разговаривал, заставляло Чон У чувствовать то, о чём он прежде и помыслить не мог. И это было до ужаса, до головокружения…              — Затягивает, — выдохнул Мун Чжо, как будто читая его мысли. — Твой запах. Твоя кровь. Манера говорить. То, как сильно ты всё чувствуешь. Всё внутри тебя.              Мун Чжо тихо, с налётом недоверия к самому себе рассмеялся прямо у шеи Чон У. Звук был тёплым и влажным.              — Что же мне с тобой делать?              Ещё один поцелуй. Затем ещё и ещё, пока Мун Чжо не усыпал всю его шею этими метками — нежными, но нестираемыми. Чон У не мог сдержать громкого, дрожащего дыхания. Каждое новое вдох было смутительнее, отчётливее предыдущего.              Не успели они опомниться, как Мун Чжо уже не стоял на коленях — по крайней мере, на полу. Одно его колено теперь было согнуто прямо рядом с головой Чон У на кровати, другое упёрлось в матрас между его ног. Он навис над ним, продолжая свой медленный, тщательный путь наверх.              Младший всё ещё сидел, откинувшись, всё его тело невольно наклонилось навстречу Мун Чжо, который, закончив с шеей, медленно двигался выше. Поцелуй на линии челюсти, затем нежный, задерживающийся — на щеке, почти намеренно, дразняще пропуская сами губы Чон У.              Его руки всё ещё были вплетены в волосы Чон У, вызывая ощущение, которое тому было стыдно признать даже перед самим собой, но которое ему чрезвычайно нравилось. Это обладание. Эта власть чужого прикосновения.              Было почти безумно, невыносимо досадно, с какой ледяной, сдержанной точностью Мун Чжо прикасался к нему. Будто Чон У был хрупким артефактом, а не живым человеком. Будто он не готов. Всё было так деликатно, так выверено, научно. Как будто Мун Чжо не терял самообладания так, как терял его Чон У, не горел тем же диким, постыдным пламенем.              Неуверенно, робко он подумал, не стоит ли и ему что-то сделать. Проявить инициативу. Может, это убедило бы Мун Чжо наконец поцеловать его в губы, позволить Чон У почувствовать его вкус снова, быть вкушённым им, слиться воедино в этом древнем, грешном ритуале.              Его руки, лежавшие на одеяле, дёрнулись. Он замер, боясь прикоснуться к тому месту на торсе Мун Чжо, где пульсировала дыра. Это тело, как и всё остальное в нём, казалось таким непредсказуемым, таким чужим и опасным.              Но желание, тёмное и настойчивое, пересилило страх. Подняв дрожащие руки, он осторожно, почти благоговейно приложил обе ладони к обнажённой, прохладной коже Мун Чжо по бокам, чуть выше талии, избегая центра. Он почувствовал, как тот улыбнулся — улыбкой, которая передалась через кожу, через мышцы, — касаясь его уха губами, и поцеловал это место, в то время как его свободная рука опустилась сверху, мягко, но неумолимо прижав руки Чон У к своему торсу, зафиксировав их там.              — Вот и хорошо, — тихо, одобрительно сказал Мун Чжо, и его дыхание обожгло ухо Чон У. — Вот именно так.              Восприняв молчание и покорность как молчаливое приглашение, Чон У прильнул к прикосновению, водил ладонями по обнажённому торсу Мун Чжо, ощущая под пальцами выпуклый рельеф мышц и… их. Шрамы. Он снова ощутил их — эти неровные линии, расчертившие кожу, как карту забытых сражений. Он почувствовал, как тело под ним замерло, когда он сделал это. Напряглось. Затаилось.              Но на этот раз неподвижность Мун Чжо была не запретом, не предостережением. Это было разрешением. Чем-то, чем Чон У мог — должен был — воспользоваться. Он поднял свою свободную руку и, зеркая положение Мун Чжо, но с собственной, яростной решимостью, вцепился пальцами в его тёмные, мягкие волосы у затылка.              Используя хватку как рычаг, он притянул лицо старшего к своему уровню, заставив склониться. Он знал, что не сильнее Мун Чжо. Особенно теперь, увидев его обнажённым, ощутив скрытую мощь под кожей. Тем не менее, он чувствовал, как Мун Чжо отдаётся этому движению, позволяет ему делать всё, что тот захочет. Сердце Чон У колотилось так громко, что заглушало все другие звуки, заполняя мир собственным гулким стуком.              Он смотрел на него мгновение, его взгляд лихорадочно бегал по улыбающемуся, слегка запыхавшемуся, живому лицу Мун Чжо. Он хотел запомнить каждую его черту, каждую тень, каждый блик в глазах — чтобы потом, позже, оценить, насколько это лицо изменится, когда он, Чон У, закончит. Когда оставит на нём свой след.              Дыхание Мун Чжо падало на лицо Чон У тёплыми, влажными волнами — должно было вызывать дискомфорт, даже удушье. Чон У не понимал, почему он наслаждался этим. Почему каждый выдох другого наполнял его не отвращением, а странным, тёмным торжеством.              Он на миг усилил хватку в волосах, сжав пальцы, наблюдая, как брови Мун Чжо сдвинулись в лёгкой гримасе, а рот слегка, почти незаметно приоткрылся от неприятного, резкого ощущения.              Этого было недостаточно. Капля в море. Но пока что — подходящее наказание. Для такого грешника, как он.              Он притянул его к себе резко, грубо, сталкивая их губы в поцелуе, в котором не было ни капли прежней нежности Мун Чжо. Чон У не стал тратить время на прелюдии. Тот мгновенно, жадно ответил, и это — эта мгновенная, всепоглощающая отдача — взволновала Чон У так, как ничто прежде. Никогда ещё поцелуи, никогда ещё ничто не возбуждало его до такой степени, до головокружения и боли.              Он снова, уже сознательно, впился зубами в его нижнюю губу, чувствуя знакомый солоновато-металлический привкус, и продолжил целовать его, яростно, почти с ненавистью. Он почувствовал язык Мун Чжо, осторожный и влажный, движущийся у него во рту в ответ, и издал прерывистый, сдавленный вздох прямо в его полуоткрытые губы.              Его свободная рука, почти без участия сознания, сползла с торса Мун Чжо прямо к поясу его тёмных брюк. Мун Чжо замер над ним, его рука медленно, без сопротивления высвободилась из волос Чон У. Губы Чон У продолжали двигаться, пока он изо всех сил старался подавить старшего своим весом, своей требовательностью, уже чувствуя потерю его направляющего прикосновения, но не желая останавливаться. Его живот был бездонной, зияющей пропастью голода. Он уже чувствовал приближение отказа. Отталкивания. Конец этой иллюзии власти.              И тогда ладонь Мун Чжо упёрлась в его грудь. Нежно, но с такой неотвратимой, абсолютной силой, что его спина ударилась о подушку, прежде чем он успел что-либо сообразить, понять. Он приземлился на неё с тихим, бессильным стоном, дыхание по-прежнему вырывалось короткими, неровными, жалкими рывками.              Мун Чжо всё ещё сковывал его своим весом, слегка запыхавшись, его волосы были восхитительно растрёпаны, на губах блестела влага. Чон У, почти не думая, протянул дрожащую руку, чтобы снова прикоснуться к этим тёмным прядям. Мун Чжо поймал его руку в воздухе, мягко, но твёрдо обхватив запястье.              Он снова приподнял руку младшего, повернул её ладонью вверх. Это была та самая рука. Со шрамом. Он склонился и снова, своим теперь уже привычным, ритуальным жестом, поцеловал тонкую красную линию. Затем наклонился ещё ниже и положил ещё один, нежный поцелуй ему на вспотевший лоб.              — Сейчас не время, Чон У-я, — прошептал он, и голос его был хриплым, но невероятно мягким. — Ты умрёшь, если будешь так напрягаться. Тебе нужно отдохнуть. Тебе нужно… восстановиться.              У Чон У заболело горло от этих слов, тело горело изнутри от переполнявших его ощущений, стыда и дикого разочарования. Ему следовало знать, что так и будет. Он не хотел этого говорить, не хотел признаваться, но даже если бы ему суждено было умереть сейчас, от этой пустоты и этого желания — он хотел этого. Всего, что Мун Чжо мог ему предложить. До последней капли.              Не такой уж и плохой конец, подумал он с горькой иронией. Он не мог остановить разбегающееся воображение. Последнее, эйфорическое освобождение от всех тех тёмных, подавленных желаний, что копились в нём со времён армии, с тех пор как он приехал в этот богом забытый городок, с тех самых пор, как учился в строгой школе для мальчиков и учился ненавидеть себя за каждую не ту мысль.              Мун Чжо двинулся, чтобы слезть с кровати, ослабить хватку. Чон У схватил его за руку в последний раз — последней, отчаянной, детской попыткой заставить остаться. Мун Чжо повернул к нему голову, и в его глазах, чуть прищуренных, стоял немой, терпеливый вопрос.              — Мне холодно, — выдохнул Чон У, откашлявшись. Это не было ни просьбой, ни требованием. Это была констатация факта. Факта его опустошённости.              Мун Чжо улыбнулся. Его свежепокрасневшие, слегка припухшие губы обрамляли до безумия, до раздражения идеальные белые зубы. Но в его глазах теперь мерцало что-то тихо-опасное. Новое. От этого, а не от поцелуя, дыхание Чон У окончательно застряло в пересохшем горле. Он сглотнул, не в силах отвести взгляд.              — Подвинься, — мягко сказал Мун Чжо.              Чон У послушно, машинально отодвинулся к стене. Он не знал, как они вообще уместятся на этой узкой, продавленной односпальной кровати. И как он вообще сможет заснуть с таким вихрем желаний, страхов и вопросов, бушующих у него в голове.              Но когда Мун Чжо лёг рядом, обвил его рукой, прижав свой обнажённый, прохладный торс к его одетой в тонкую майку спине, и удобно, почти по-семейному устроил свою голову на подушке над его головой, как бы прикрывая собой, младший наконец осознал, как он смертельно, до костей устал. Как тело его, перегруженное кровопотерей, адреналином и эмоциями, требует просто остановки.              Он почувствовал, как веки становятся свинцовыми, даже сквозь лёгкий запах пота и чего-то ещё, исходивший от Мун Чжо. И прямо перед тем как провалиться в тёмный, бездонный колодец сна, он осознал ещё одну вещь.              У Мун Чжо не было сердцебиения.              Под его ладонью, прижатой к той широкой, холодной груди, не было знакомого, успокаивающего стука. Там царила тишина. Глубокая, мертвенная, всепоглощающая тишина. И по какой-то необъяснимой, извращённой причине именно это вызвало в Чон У острое, щемящее сочувствие — из всех возможных чувств. Жалость к этому сильному, страшному, одинокому существу, лишённому самого простого признака жизни.              Он взял руку Мун Чжо, лежавшую у него на талии, в свою. Старший, по-спящему наивно, инстинктивно переплел с ней свои длинные, холодные пальцы в ответ, во сне. Чон У не мог сдержать тихого, почти неверия смешка, вырвавшегося у него в темноте. Он больше не верил, что этот мужчина опасен. Что он планировал убить его. Что он был чудовищем.              Он был просто… глупцом. Ослеплённым желанием. Заблудшим, как и он сам. Только гораздо, гораздо более одиноким.              Чон У медленно, осторожно высвободил свои пальцы из цепких, но пассивных пальцев Мун Чжо. И вместо этого приложил эту холодную, безжизненную ладонь к собственному сердцу, прямо поверх майки. Позволил старшему, даже во сне, почувствовать его дикий, живой, грешный стук.              Мун Чжо тихо, глубоко вздохнул в ответ на этот жест — или это был просто сонный вздох? — и Чон У не понял, был ли это знак признательности или очередная снисходительная усмешка, потому что его собственные глаза наконец сомкнулись, и он провалился в сон, унося с собой в темноту ощущение этой холодной руки на своём горячем, бьющемся сердце.