- 15 -

На улице Сонджэ притормаживает, чтобы закурить. Не для того, чтобы дождаться Шиына. Выходя, Шиын сначала видит его чуть более нормальные глаза, затем — огонёк сигареты. Морщится. Опять весь пропахнет дымом. Сонджэ тоже смотрит на сигарету в своей руке. Будто видит в первый раз. — Ещё раз скажешь, что нам нужно поговорить, и я тебя чем-нибудь тресну, — предупреждает Сонджэ. — Как чёртов робот какой-то. Остервенело тушит только что зажжённую сигарету кроссовкой. — Но нам нуж… — Да, я понял, понял! Ты здесь собираешься этим заняться? Интонация и ухмылка на слове «этим» никак не вяжутся с разговором, о котором просил Шиын. Не нужно обращать внимания. — На крышу ты меня больше не затащишь. — О. То есть я могу выбрать, куда ещё тебя затащить? Да-да, именно этот твой взгляд я так люблю. Тогда пошли, принцесса. Жрать хочется. Ему всегда хочется драться, есть и говорить какие-то пошлости? — Опять я плачу? — уточняет Шиын. Пытается вспомнить, сколько при нём денег. Сонджэ ни разу не вёл его куда-то, где он не смог бы расплатиться, но всё равно. — Сегодня ты опять убил меня. Считай, что сегодня я тебя боюсь. Чего застыл? Идёшь? Шиын думает: как это, когда Сонджэ его вдруг боится? Сонджэ — чокнутый. Он ничего не боится. Тем более, Шиына. Конечно, Шиын идёт. Всё ещё думая, что у Сонджэ в голове опять какой-нибудь дурацкий план. Что Сонджэ отомстит ему за проигрыш в игре. Что Сонджэ выкинет что-то странное, что-то не вписывающееся в реальность Шиына. В представления Шиына о реальности. Что правы были те в компьютерном клубе, которые думали, что теперь Шиыну пиздец. Остаётся понять, как именно Сонджэ этот пиздец ему устроит. Хотя он всегда что-то необычное устраивает. К этому не привыкнуть. — Ну а молчишь чего? — спрашивает Сонджэ. Они идут рядом. Почти касаются друг друга. Шиын не заметил этого раньше. Замечает сейчас. Увеличивает расстояние между ними. — Ты сказал, мы не будем говорить здесь. — «Здесь» — это там, принцесса, где нас могут подслушать. — Не называй меня так. И нас могут подслушать даже здесь. На улице. Даже в кафе могут. — А, так тебе вдруг захотелось поговорить вообще без всех? Я могу это устроить. Принцесса. Шиын сжимает челюсти. Сонджэ опять клонит куда-то не туда. — Не нужно ничего устраивать. Просто ответь на мои вопросы. И перестань так пялиться. — Как? Это мой обычный взгляд. На тебя. Мы виделись недавно, а ты уже забыл? Забыл, кто поставил тебе столько синяков? Наверняка и на рёбрах их куча. Дашь заценить? Сумасшедший. Так легко, буквально между пауз, притягивает к себе ближе и лезет руками под толстовку. Или делает вид, что лезет. Хотел бы залезть — наверняка бы залез. А так просто ржёт, когда получает по рукам. — Боже, какой ты холодный! Шиын, невольно вспыхивает от гнева, отворачивается. Щёки пылают. Он пытается натянуть толстовку ниже. Ничего не получается. Ничего непонятно. Зачем так делать? — Ты всех, кого избил, потом преследуешь, чтобы… позырить? — Ты же не все, принцесса. О, пошли вон туда. Пробовал здесь ттокпокки? Или, может, кровяных колбасок хочешь? Единственное, чего Шиын хочет, в палатке с едой не купить. Да и не только в палатке. Если бы где угодно в мире можно было бы купить «равнодушие Сонджэ», он бы уже платил. Влез бы в долги. Устроился бы на подработки. Даже украл бы карточку у мамы. Не украл, впрочем. Одолжил бы. — Ладно, не буду тебя отвлекать. Видимо, от способа моего убийства. Ручек тут нет, но ты же и палочками справишься! — хмыкает Сонджэ. — Займи пока место. Он действительно платит сам. Шиын сидит на неудобном пластиковом стуле у самого дальнего столика и наблюдает за ним со стороны. За лёгкостью. За непосредственностью. За двуличием: буквально с пары фраз у бешеной собаки Гантака получается очаровать женщину за стойкой и получить порции больше стандартных. Она ещё и смотрит ему вслед так, будто готова кормить его теперь до конца жизни. Конечно, ей Сонджэ улыбался без привычного Шиыну безумия. — Чего смотришь? Я здесь постоянный гость. Шиын не удивлён. Хотя, может, удивлён всем происходящим настолько, что уже не отличает удивление от равнодушия. В конце концов, он прервал игру Сонджэ. И Сонджэ вместо того, чтобы убить его, покупает ему еду. Которая одуряюще пахнет и восхитительно выглядит на тарелках. — Да не отравлена она, — тянет Сонджэ и первым палочками цепляется за ттокпокки. — Видишь? Шиын уже не раз видел, как он ест. Примерно так же, как и дерётся — полностью отдавая себя процессу. Шиын не голоден, но желудок сжимается в спазме. От запаха. От того, как Сонджэ её пережёвывает. Еда всегда так пахнет в его присутствии? Как пахла когда-то в присутствии Сухо. Или не настолько ярко, до желудка, скручивающегося в узел? Теперь рядом с Сухо безвкусная больничная еда, к которой совсем не хочется прикасаться, которую даже не хочется есть. — Вот блин! — Сонджэ бросает палочки на стол и отклоняется на стуле. — Выел мне весь мозг тем, что нужно поговорить, а сам отключаешься посреди ужина. Какого чёрта? Он выглядит расстроенным. Или злым? Чем-то средним между злостью и расстройством. Размазанный соус в уголке губ не сглаживает, но и не усиливает любую из граней. Шиын говорит: — Прости. И тоже берёт ттокпокки, едва не обжигая губы. И даже закрывает на секунду глаза. Резкая острота почти сразу сменяется сладостью, поглощается упругой текстурой самих клёцок. С каждым движением челюстей вкус меняется, играет, завораживает. Шиын вынужден сосредоточиться именно на непостоянном вкусе, с новыми и новыми оттенками. Только дрожь по всему телу от импульса извне возвращается назад, в реальность. У Сонджэ непривычно-серьёзный взгляд. Один из тех, что ощущаются как прикосновения. Не удары; Сонджэ его бил, и ощущалось всё иначе. Сейчас ощущается как тяжесть руки, закинутой на плечи. Как ток от горячих пальцев, делающих вид, что лезут под толстовку. Как поглаживание кожи в миллиметрах над самой кожей. Как обещание и предупреждение. Как путь в один конец. Шиын сглатывает. Жар заливает щёки, шею. Нужно отвернуться. — Не пялься, — говорит он. Голос незнакомый, хриплый. — Ты испачкался, — говорит Сонджэ. И вытирает уголок губ Шиына пальцами. До того, как Шиын решает ему помешать. Пальцы Сонджэ горячие. Заряжены электричеством. Едва ли не искрящимися. Почему-то дрожат. Сонджэ только делает вид, что вытирает соус. На деле мягко гладит уголок губ Шиына. И Шиын загипнотизирован — серьёзный взгляд, нескромное, нервное прикосновение. Будто через них двоих проходит чистый ток, и оторваться друг от друга они уже не могут. Резко падают столовые приборы на соседний стол. Мгновение заканчивается: Шиын поворачивает голову в сторону салфеток, Сонджэ убирает руку. Кто-то чертыхается и резко отодвигает стул. — Только педиков мне тут не хватало… Сонджэ поднимает глаза на чужие слова. Мужской голос обрывается. Это не смена картинки на чужом лице. Не перестановка слайда. Это плавный переход. Всё те же черты становятся резче, чётче. Острее. Вместо спокойных губ — жуткий оскал. Глаза блестят не волнительно-липким. В них разгорается безумие. Сонджэ меняется внешне и внутренне. Напоказ медленно встаёт. Обманчиво-расслабленный. Даже не сжавший кулаки. И тот, кто кричал, тот, кто крепче и выше, почему-то сжимается и отступает. — Что у вас там происходит? — кричит владелица. — Да? — небрежно спрашивает незнакомца Сонджэ. Голос полон яда. Ещё немного и станет багровым. — Что ты тут несёшь? Хочешь выйти со мной и поговорить? Незнакомец не хочет. Даже передумывает есть. Когда его спина совсем скрывается из вида, Сонджэ садится. Шиын бросает и ему салфетки. — В следующий раз дай мне это. А не лезь грязными руками к моему лицу. Звучит плохо. Неубедительно. К тому же, Шиын проверил: он не испачкался. Сонджэ фыркает и вытирает своё лицо. — И почему ты всегда лезешь первым? — хмуро спрашивает Шиын. Но не даёт возможности ответить. Нельзя позволить Сонджэ говорить. Нужно отвлечь. Нужно сделать всё происходящее безопасным. Одновременно нужно больше информации. Возможно, для решения задачи Шиыну не хватало информации. — Почему ты всегда дерёшься? Он даже не был твоим ровесником. Выглядел сильнее. — Только выглядел, — самодовольно влезает Сонджэ. — Так почему? — Ты хочешь услышать какую-то слезливую историю о страшном детстве? Что меня била мама и унижал отец, а теперь я сублимирую, расчёсывая кулаки обо всех встречных? Сонджэ опять откидывается на стуле. Пристально смотрит на Шиына — привычный, с в меру опасным огоньком. С наклоном головы чуть вперёд и влево. Слова, не багровые, мягкие. Почти тот же гипноз — правильное, завораживающее движение звуковых волн. Обманчиво-безопасное. Шиын не может сопротивляться. — Не услышишь, принцесса. У меня любящая и понимающая семья. Которая примет меня любым. Даже дерущимся. Даже убившим кого-нибудь, наверное, примет. Расстроится, конечно. Отец примет вину на себя. Мать скажет, что неправильно меня воспитала. Но они не откажутся. Не станут любить меньше. Посмотрят иначе. Но быть их сыном я не перестану. В горле Шиына пересыхает. До воды не дотянуться. Нужно слушать дальше. Нужно узнать. Сонджэ замолкает, и это неправильно. Шиын торопит: — Так почему? Сонджэ берёт недолгую паузу. Улыбается. Пугающе. Знакомо. — Просто потому что я люблю драться. Люблю боль. Чувствовать и причинять. Просто потому что я такой. Люди бывают такими. Иногда это их природа. Ты и сам знаешь. Новое напряжение. Опять незнакомое. Опять небезопасное. Нужно сопротивляться. — С чего ты взял? Что я это знаю? Сонджэ кривит губы. Кривая улыбка не касается глаз. — Ты ведь и сам такой. Становишься таким. Когда дерёшься. Когда нормальность слетает с тебя, как шелуха. Когда ты чувствуешь себя живым. Его голос — не звуковые волны. Его голос — невидимая паутина. Крепче стальных тросов. Шиын опутан полностью. Сонджэ подаётся к нему на встречу. Ставит локти на стол. Пробует на прочность собственную паутину. Воздух между ними вибрирует. Дёргаются и загнанные раньше глубоко под кожу Шиына крючки. — В тот редкий момент полного освобождения от внешних правил, когда ты позволяешь чувствовать себя живым. Тебе ведь это нравится, Шиын. Это пугает, но притягивает. Поэтому ты сейчас не с ним. Поэтому ты сейчас со мной. Сонджэ смотрит на Шиына. Сонджэ видит Шиына. Первым из всех, кто смотрел, видит по-настоящему. Как в ту их первую встречу. Когда он знал, что Шиын хочет сделать. Когда он знал и посмеялся. Когда он знал и не отвернулся с неприязнью, с отвращением. Не как Сухо. Сухо попробовал бы остановить. Сухо приказал бы остановиться. — Еда остывает, — говорит Сонджэ. Пододвигает тарелку ближе к Шиыну. Поэтому это Сонджэ. Тот, из-за кого цвета и вкусы вернулись, пусть и неправильными. Не Баку. Не Хентак. Не вернувшийся из комы Сухо. Плохо слушающимися пальцами Шиын берёт палочки. Даже в похожем на транс состоянии чувствуя и пряный запах, и острый вкус на языке. Чувствуя взгляд Сонджэ. Не видя, но зная, что Сонджэ улыбается. Теперь только глазами. Поэтому Сонджэ победил задолго до того, как Шиын узнал об игре между ними.