Вернутся к фанфику
Chapter 15
13 ноября 2025, 08:13«О боже, — думаю я, — о боже мой». И я думаю так снова и снова, пока это не превращается в бесконечную литанию безмолвных призывов (о-боже-о-боже-о-боже), несмотря на тот факт, что я не верю в бога, а даже если бы и верил, это все равно было бы бессмысленно, потому что мы с тобой — последние, кому Он когда-либо решит помочь. В моей мольбе о решении этой проблемы есть и определенная ирония, поскольку если какая-то ситуация и требует безотлагательных действий, то это именно она, но прямо сейчас я бы все отдал, чтобы просто… не делать ничего. Я не хочу действовать. Действия — это сложно и вызывает стресс. Они требуют усилий. Насколько проще было бы игнорировать ответственность, просто сдаться и отрешиться: будь что будет. Вот только я не могу позволить себе подобную роскошь, потому что бездействие с моей стороны означает, что единственная альтернатива — позволить тебе взять все под контроль. И поскольку я не хочу даже представлять себе грандиозность катастрофы, к которой это может привести, я делаю глубокий вдох и начинаю череду быстрых мысленных вычислений, готовясь к необходимым действиям. Джек идет медленнее обычного — возможно, его донимает жара. Его шаг примерно 2,5 фута, что-то около того, и он, должно быть, в четверти мили от нас. Это значит, что до скамейки ему нужно пройти около 500 шагов… чуть меньше трех минут. Этого будет достаточно. Не так ли? Должно быть достаточно.
Когда я снова поворачиваюсь к тебе, ты все еще опускаешь газету, а это значит, что с момента моего последнего обращения к тебе прошли считанные секунды. Это осознание шокирует: кажется, будто должны были пройти часы. Однако кое-что не шокирует — то, насколько невероятно спокойным ты выглядишь. В выражении твоего лица читается увлеченность — почти наслаждение — как будто ты активно смакуешь момент, когда это бедствие начинает вступать в силу. Вероятно, так и есть. На самом деле, почти наверняка: ты, должно быть, фантазировал о подобном моменте с тех самых пор, как услышал, что он приезжает в Италию. И из-за этого мне хочется кричать от досады, потому что реальность такова, что приезд Джека — это не забавно, не интригующе, не какое бы искаженное мнение о происходящем у тебя ни было, в отличие от того, что это хаотичное столкновение разных жизней, которое кажется почти экзистенциальным по своей угрозе. То, что тебя очевидно заметят было бы катастрофой: поводом возобновить охоту с интенсивностью, затмевающей все, что было в прошлом, и в этот момент кажется, что единственное, что сейчас имеет значение, — это с максимально возможной для человека скоростью увести тебя от него.
И тут я слышу чей-то голос и почти с удивлением осознаю, что он мой.
— Уходи, — говорю я тебе. — Убирайся отсюда немедленно. Я отвлеку его на столько, сколько смогу.
Мой голос тихий и настойчивый — я ожидал, что в нем прозвучит паника, но нет. Скорее, это мрачная решимость, своего рода фатализм жизни или смерти при мысли о возможности потерять тебя. Впрочем, не то чтобы это имело значение, потому что я и так вижу, что ты не хочешь этого делать. Мне даже не нужно прислушиваться к твоим словам, чтобы понять это. Я вижу это по твоим губам, по блеску в глазах и по общему упрямому каменному выражению твоего лица. Очевидно, ты не хочешь оставлять меня с ним наедине, но я подозреваю, что есть еще более веская причина: ты считаешь отступление недостойным. С твоей точки зрения, это он должен бежать от тебя. Боже, почему наши цели так часто противоречат друг другу? Ты хочешь драматического столкновения, в котором сможешь насладиться страданиями и недоверием Джека, в то время как я хочу лишь одного — чтобы ты был в безопасности и не здесь. Но невозможно объяснить все это за те секунды, что у меня есть, поэтому в конце концов я окончательно отказываюсь от логики и сразу перехожу к эмоциям. Манипулировать тобой настолько очевидным образом — не самое приятное чувство, но отчаянные времена требуют отчаянных мер, и если когда-либо и было отчаянное время, то это именно оно. «Это не учения, — несколько дико думаю я. — Потяни аварийный шнур» В конце концов, тебе, может, и безразлично огорчение Джека, но я знаю, что тебя волнует мое — и мне не стыдно использовать это в своих интересах, если придется.
— Пожалуйста, — добавляю я. Я очень тихо произношу твое имя, чтобы показать, что я серьезно: смотрю пристально, прямо тебе в глаза. — Пожалуйста, сделай это ради меня.
Не думаю, что я когда-либо был настолько близок к тому, чтобы умолять тебя о чем-либо, и я словно вижу конфликт на твоем лице, когда твой инстинкт давать мне то, что я хочу, сталкивается с твоим собственным желанием разверзнуть ад на земле. Думаю, там есть и некоторое разочарование: ты хотел, чтобы я смаковал идею противостояния ему так же сильно, как ты сам, и вот настал этот момент, но я не подыгрываю. Я осознаю, что затаил дыхание, глядя тебе в глаза и безмолвно уговаривая тебя пойти на самый разумный и безопасный шаг — хоть раз в твоей проклятой жизни и просто уйти. Ох, блядь, а если ты этого не сделаешь? Я не знаю, как бы я мог заставить тебя. Прибегнув к крайней мере, я хватаю тебя за руку — и на этот раз моего прикосновения достаточно, чтобы выдернуть тебя из непрерывной борьбы за то, чтобы поставить себя на первое место, и заставить тебя подняться на ноги. Совершенно очевидно, что ты этим недоволен, но вместо того, чтобы спорить, ты просто выпрямляешься во весь рост, бросаешь на меня ледяной взгляд, а затем резко разворачиваешься и исчезаешь на тропинке. Даже твой уход выражает возмущение, но у меня нет сил справляться с твоей эпической надутостью в придачу к Джеку, поэтому я решаю забыть о первом, пока второе не перестанет представлять опасность. Не то чтобы я бы сам добровольно выбрал такой сценарий. На самом деле, если честно, часть меня жаждет броситься за тобой по тропинке, однако, даже когда эта мысль приходит мне в голову, я знаю, что не сделаю этого. Засада имеет практическую цель — занять Джека, пока ты не вернешься домой, но это также означает столкновение с неизбежным. Так или иначе, он узнает, что я здесь — встреча с Кларисой подтвердила этот факт — и увидеться с ним на своих условиях означает ухватиться за те остатки контроля, которые у меня еще остались. Поэтому я игнорирую побуждение бежать и вместо этого делаю глубокий вдох, прежде чем также подняться, неприятно осведомленный, что я, возможно, нахожусь на грани того, чтобы мне пришлось продемонстрировать главное выступление всей своей жизни.
Джек приблизится уже меньше, чем через минуту. Это все же произойдет… о боже, блядь, это действительно случится. В какой-то момент я поднял твою газету, и теперь довольно жалким образом цепляюсь за нее. Это происходит из детского порыва иметь поблизости нечто, чего ты недавно касался, но хотя это осознание и смущает, этого недостаточно, чтобы заставить меня отложить ее. Затем я делаю последний вдох и выхожу на дорожку, неспешной походкой направляясь к нему, не сводя рассеянного взгляда с берега озера, словно я любуюсь видом. Я вкладываю немало усилий в свою позу (расслабленную, с опущенными плечами — беззаботный человек), а затем делаю вид, что останавливаюсь, чтобы протереть очки о рубашку — так, чтобы он меня точно не пропустил. Когда я услышу свое имя, каждый мускул уже напряжен в ожидании этого момента, и предвосхищение настолько гнетущее и напряженное, что, когда это наконец происходит, я почти чувствую облегчение.
— Уилл! — повторяет Джек.
Он сказал это уже дважды. В первый раз он произнес это с легким недоверием, но во второй раз, кажется, он уже проникся симпатией к этой мысли и теперь граничит с бурным энтузиазмом — или, по крайней мере, настолько, насколько Джек вообще способен проявлять бурный энтузиазм. Я позволяю себе еще один «на-хуй-мою-жизнь» вздох, затем изображаю на лице подобающее удивление и разворачиваюсь полностью. Джек улыбается так широко, что я вижу почти все его зубы. Я улыбаюсь в ответ, и он продолжительно, шумно вдыхает, что, полагаю, должно выражать радость, прежде чем броситься вперед и неуклюже обнять меня. Я на самом деле этого не ожидал, поэтому просто обнимаю его в ответ, поскольку ничего лучше в голову не приходит — и именно в этот момент мы оба одновременно чувствуем себя неловко и быстро отстраняемся друг от друга, и начинаем прочищать горло гипер-маскулинным образом.
— Ты только посмотри на себя, — наконец говорит Джек. Он качает головой, словно не может поверить своим глазам — полагаю, если говорить честно, скорее всего, так и есть. Затем он снова прочищает горло, и я тоже прочищаю горло, чтобы составить ему компанию, прежде чем осознать, что кому-то из нас придется предпринять нечто более продуктивное, иначе мы так и останемся здесь до заката, хрипя и кряхтя друг на друга, словно парочка пещерных людей.
— Рад встрече, — говорю я вместо этого. Затем добавляю: — Ты отлично выглядишь, — хотя не уверен, что это правда. Его лицо покрылось паутиной борозд и морщин, которых раньше не было, а в волосах определенно проглядывает седина. Если бы мне нужно было описать его одним словом, я бы выбрал «помятый». Как будто его прежние острые углы начали смягчаться — без сомнения, это лишь одно из многих наследий, которые ты ему оставил.
— Не так хорошо, как ты, — сердечно говорит Джек. — Ты выглядишь великолепно. Лучше, чем я когда-либо видел, — говоря это, он бросает взгляд на мою шею (в данный момент покрытую экстравагантным рядом засосов, оставшихся после того, как ты немного увлекся), и я начинаю смущаться. Мое единственное утешение в том, что он не Алана, потому что будь Алана здесь, она бы начала засыпать меня робкими вопросами и многозначительными взглядами, полная решимости докопаться до того, кто, черт возьми, с таким энтузиазмом покусывает мою шею. Но не Джек: Джеку, к счастью, совершенно все равно. И все же, эта очевидность кажется неловкой.
— Молодец, — добавляет Джек тем же сердечным голосом. — Живешь La Dolce Vita. Я бы сделал то же самое, будь я в твоем возрасте.
Учитывая, что я не могу представить Джека в моем возрасте — и отказываюсь представлять его живущим La Dolce Vita, — я украдкой поднимаю воротник, чтобы скрыть свою распутную шею, и спрашиваю его, когда он прибыл, хотя и так это знаю. Признаться, мне любопытно, почему он оказался здесь раньше срока, но любые предположения о скрытых заговорах и тайных уловках быстро улетучиваются, когда выясняется, что дело было не в чем-либо более интересном, чем то, что его личный помощник перепутал бронирование.
— Невероятно неудобно, — говорит Джек, и его голос на мгновение становится более привычным. Я определенно предпочитаю именно его: по крайней мере, я знаю, как вести себя с ним, когда он ворчит. — Вот почему я здесь: прикинул, что могу заодно осмотреть достопримечательности, пока есть такая возможность, — он слегка хмурится, а затем обмахивается рукой. — Только здесь чертовски жарко.
Учитывая, что это одна из моих повторяющихся жалоб, я всецело понимаю его и в ответ издаю сочувственный звук. Не то чтобы ты выражал хоть малейшее сочувствие, когда я говорю тебе об этом (стандартный ответ, как правило, звучит примерно так: «Такова Италия летом, любимый: тут и должно быть жарко»). Я повторяю этот сочувственный звук, чтобы доказать, что я не хладнокровный ублюдок в прямом и переносном смысле (в отличие от некоторых), и Джек добавляет тем же раздраженным тоном:
— К тому же, не то чтобы у меня было лучшее занятие. У меня до завтра ничего не запланировано.
У меня появляется ужасное предчувствие, что у него может быть не забронирован отель, поэтому я начинаю составлять лихорадочный список альтернативных вариантов, чтобы не дать ему попроситься переночевать ко мне и, как следствие, оказаться в ситуации с неожиданной пижамной вечеринкой с тобой. К счастью, выясняется, что его личный помощник устроил его в "Antica Torre Tornabuoni" (несомненно, в качестве искупления за перепутанные билеты), хотя в последние несколько дней мне так досаждали неприятные совпадения, что я бы не удивился, если бы он все же попросил остановиться у меня. На самом деле, с Джеком и Кларисой, единственное, что осталось для полноценного хет-трика, — это Маттео, внезапно появившийся из ниоткуда и осведомившийся о местонахождении моего высокого друга с характерным акцентом. Это, на самом деле, невероятно легко представить — как и зарождающийся ужас на лице Джека, когда он услышит описание, и все встанет на свои места.
Джек снова хмурится, предположительно, погрузившись в посмертный анализ перепутанных билетов и отсутствующей брони в отеле, но затем вспоминает, что это должно быть Сентиментальным Воссоединением, и дружески кладет мне руку на плечо. Слава богу, ты уже достаточно далеко, чтобы это увидеть. Единственное, что гарантированно сводит тебя с ума, — это прикосновения ко мне других людей, а он к настоящему моменту делал это так часто, что я почти ожидаю, что у тебя сработает какое-то шестое чувство, и ты вот-вот выскочишь из ближайших кустов, чтобы его уничтожить.
— Уилл, это так неожиданно, — продолжает Джек. — Извини, если я кажусь отрешенным, я просто очень удивлен. Я надеялся встретиться с тобой, но ни за что бы не подумал, что это произойдет так скоро.
— Ага, — говорю я. — Уверен, что нет.
— Итак, как давно ты здесь живешь? Твое последнее письмо не прояснило этот момент.
Я решительно качаю головой, прежде чем он успевает закончить вопрос.
— Нет, я здесь просто проездом. На самом деле я не ищу постоянное место жительства.
— Проездом как раз вовремя для Il Macellaio? — спрашивает Джек. Это сказано очень веселым тоном (подтверждающим, что я официально веду такой образ жизни, в котором нахождение поблизости с серийными убийцами считается кульминационной концовкой шутки). — Полагаю, мы неизбежно должны были снова пересечься из-за одного из этих парней.
На несколько секунд наши взгляды встречаются, и становится ясно, что мы оба думаем об одном и том же: он ожидал, что это будет один конкретный «этот парень». Но меня это не особенно волнует. Встреча с Кларисой, возможно, и оказалась катастрофой, спровоцировавшей столкновение с Джеком, но, по крайней мере, она помогла мне к этому подготовиться. Та натянутая сцена в траттории стала хорошей генеральной репетицией разговора о тебе, и благодаря этому я теперь не чувствую того напряжения, что прежде. Если уж на то пошло, я рад тому, насколько мне удается сохранять спокойствие, хотя, стоит признать, спокойствие на публике к этому моменту моей жизни уже стало чем-то привычным. По сравнению с тем, что было несколько лет назад, моя невротичная, взвинченная сторона проявляется только тогда, когда я сам себе это позволяю — что значит, что эту сторону моей натуры видишь только ты. В свою очередь неловкость — это совсем другое дело, потому что нет сомнений, что именно ею и является этот разговор. Это неловкость поистине оперного масштаба: неуютная до зубовного скрежета и сведенных мышц. Для меня она проистекает из тревоги за твою безопасность (и, если честно, из изводящего чувства вины за свою вероломность), но беспокойство Джека явно имеет куда более невинное происхождение. На самом деле, мне даже жаль его. В конце концов, к настоящему моменту я, должно быть, уже стал для него своего рода призраком: окровавленным приведением из прошлого, которое время от времени всплывает в его сознании, оставляя после себя воспоминания о горе и ужасе. Столкнуться со мной вот так было настоящим потрясением, и, без сомнения, к тому же довольно разочаровывающим. Он, вероятно, представлял наше воссоединение очень торжественным и достойным, возможно, в полицейском участке, с фотографиями мест преступлений на стенах и визжащими телефонами на заднем плане. Вместо этого я здесь, неуклюже слоняюсь с газетой и протираю очки, словно чья-то бабушка — и это совершенно застало его врасплох.
— Ну и как тебе? — спрашивает Джек, резко меняя настрой с добродушного на ворчливый. — Быть здесь? После… ну, ты понимаешь.
Я поднимаю брови, но он в ответ лишь пожимает плечами, видимо, не в силах подобрать подходящее слово для описания. На самом деле, это продолжается так долго (я выгляжу выжидающе, а Джек — зловеще), что мне в конце концов надоедает ждать, и я отвечаю:
— Все хорошо, — нарочито твердым голосом. Джек тут же выглядит скептически настроенным, и я добавляю: — А почему бы и нет? Все это было много лет назад.
— И все же, — говорит Джек. — Здесь, из всех мест. Столько всего, что наверняка напоминает тебе о Ганнибале.
Теперь моя очередь пожимать плечами.
— Не особо, — говорю я. Втайне я чувствую легкое раздражение — он как будто считает, что я провожу время, шатаясь по городу в своего рода туре «Лучшие хиты», предаваясь воспоминаниям обо всех местах, где мы пытались друг друга убить. Хотя, стоит признать, что это тот тип занятий Печального Ублюдка каким я, вероятно, в итоге и занимался бы, если бы не нашел тебя снова, так что, полагаю, мне не на что жаловаться.
В конце концов, я лишь еще сильнее пожимаю плечами, словно исчерпал свой мысленный запас безразличия.
— Я стараюсь об этом не думать, — добавляю я. Джек (снова) выглядит неубежденным, поэтому я пытаюсь придумать какую-нибудь подходящую избитую банальность, чтобы поставить точку в этом вопросе. В конце концов, я останавливаюсь на: — Жизнь слишком коротка, — хотя понимаю, что это звучит (1) дерьмово, (2) невероятно мрачно в этом контексте и (3) предполагает реальную возможность того, что твое пристрастие к ужасным двусмысленным выражениям передалась мне половым путем — как хламидиоз у обычных людей.
— Ну, а я думал о нем, — признается Джек. — Уилл, это было страннейшее чувство. Стоило ступить в аэропорт, как все стало похоже на сцену из фильма или что-то подобное. Все сразу же нахлынуло.
Учитывая, что Джек обычно не склонен лирически разглагольствовать о своих чувствах, я решаю интерпретировать это заявление как комплимент тебе и тому, как основательно ты умудрился влезть ему под кожу. Не то чтобы я мог его винить. У тебя всегда была эта способность, и ты, без сомнения, сейчас свободно обитаешь в головах бесчисленных людей. В моей — точно. Ты был (есть) притягательным, и, независимо от обстоятельств, почти всегда моим инстинктом было цепляться за тебя. Даже когда ты причинял мне боль, это все равно было так. Даже когда ты пытался разрушить мои моральные принципы и рассудок. Ничто никогда не было достаточным, чтобы полностью тебя отпустить, и, судя по натянутой озабоченности, похоже, Джеку свойственно почти то же самое.
— Могу это понять, — вот и все, что я говорю. Я говорю невероятно напряженно и нервно, очень похоже на те времена, когда мы виделись в последний раз. Это намеренная осмотрительность: способ облечься в свою прежнюю личность, словно в доспехи.
Джек безрадостно смеется.
— Ага, держу пари, что можешь. Уилл, я буду честен с тобой: когда они впервые связались с нами по поводу Il Macellaio, я действительно поймал себя на том, что гадаю, может ли это быть Ганнибал.
— Нет, — говорю я крайне небрежным тоном. — Это совсем не в его стиле. Одних газетных репортажей было достаточно, чтобы понять это.
Джек раздраженно переминается с ноги на ногу.
— Очевидно. Но по какой-то причине мне показалось, что именно так он бы и поступил. Понимаешь? Как будто это была бы решающая игра.
Я несколько раз моргаю, пытаясь разобраться, серьезно ли он говорит.
— Джек, он бы не стал так сильно менять свои методы, — наконец отвечаю я. — Ему бы это показалось… скучным. Для него всегда важна была картина: то, как что-то было представлено, было для него так же важно, как и то, что представлено.
— Очевидно, — повторяет Джек. Теперь в его голосе слышится нетерпение: он раздражен тем, что я его не понимаю. — Я не всерьез предполагаю, что это Ганнибал. Что я могу тебе сказать? Он просто в моих мыслях, вот и все. Полагаю, я был не настолько готов вернуться сюда, как думал.
Признания в слабости крайне несвойственны Джеку, и, глядя на его усталое выражение лица, я вдруг чувствую жалость к нему. Полагаю, отчасти это просто синдром смены часовых поясов и общее раздражение, но его напряженное поведение — это поистине болезненное доказательство того, насколько сильно ожили для него воспоминания о тебе. В этом смысле столь неожиданная встреча со мной едва ли поможет.
— Он прятался здесь прежде, — продолжает Джек, отчасти словно обращаясь к самому себе. Он снова ненадолго замолкает, и я начинаю кивать, молча подбадривая его продолжать. — Он умеет смешиваться с толпой, — наконец добавляет Джек, поэтому я продолжаю кивать, думая: «Прямо как я». — Встраиваться в новую среду, — (прямо как я), — и заставлять людей думать, что он такой же, как они, — (прямо как я), — а потом без предупреждения совершенно обезуметь и оказаться на плакате «Разыскивается», — (прямо как… блядь). — Он мог бы быть в городе прямо сейчас, а мы бы и не узнали.
Именно в этот момент я осознаю, что мне действительно нужно прекратить это, прежде чем все зайдет дальше.
— Вряд ли, — выпаливаю я. — Да ладно тебе, Джек. О том, что к делу привлекут ФБР говорят уже несколько недель. Ты правда думаешь, что он смог бы удержаться от саморекламы?
— Нет, — отвечает Джек, его голос звучит слегка неохотно. — Вероятно, нет.
— Определенно нет, — твердо говорю я. — Мы с тобой здесь в одно и то же время? Он бы уже устроил самую большую сцену, какую только мог, — затем мне приходит в голову, что я, возможно, говорю немного слишком нежно, поэтому приходится снова откашляться и пристально посмотреть вдаль (хмурясь, словно я мысленно упрекаю тебя за то, что ты такая королева драмы, а не тайно обожаю тебя за это).
Джек вздыхает громче, а затем ему удается в достаточной степени взять себя в руки и снова хлопнуть меня по плечу.
— Эй, слушай, просто не обращай на меня внимания, — говорит он. — Ты застал меня в неподходящее время. Мне, наверное, потом будет стыдно за этот разговор.
— Не стоит, — отвечаю я, изо всех сил стараясь казаться сочувствующим. — Я понимаю. У тебя был долгий перелет, ты здесь ради трудной задачи, и все это место полно воспоминаний. Любой бы почувствовал себя дезориентировано. Тебе следует вернуться в отель и немного отдохнуть.
— Пока нет, — отвечает Джек с намеком на самоправедность. — Я пытаюсь привыкнуть к новому часовому поясу. Отчасти поэтому я здесь — хочу бодрствовать до вечера.
Теперь я тоже вздыхаю, хотя не от усталости, а скорее от разочарования, что утратил такой простой способ от него избавиться. В конце концов, ты, должно быть, уже почти дома — мне нет смысла оставаться здесь дольше. Признаться, в другое время и в другой обстановке я бы с удовольствием поболтал о том, что с ним происходило последнее время, но мои приоритеты давно изменились и теперь сосредоточены исключительно на тебе. Все остальное не имеет значения, даже Джек с его вздохами и помятым лицом. Хотя, полагаю, это тоже не совсем верно, потому что ты всегда был моим приоритетом — я просто не мог признать это.
Как по команде Джек вздыхает, и я снова поражаюсь невероятной несправедливости выбора популярного туристического места в попытке избежать Кларисы лишь для того, чтобы в итоге пересечься с ним. Не то чтобы справедливость имела большое значение: когда жизнь вообще бывает справедливой? На самом деле, похоже, мое облегчение от того, что я отправил тебя отсюда, на какое-то время взяло верх над инстинктами, потому что теперь я возвращаюсь к своему исходному пессимизму и осознаю, насколько я все еще недоволен всем этим. Это либо глупое невезение, либо совпадение, которое, по крайней мере, с точки зрения Джека, немного слишком удачно, чтобы быть правдой, и, глядя на него, я чувствую, как меня охватывает порыв проверить это.
— Я встретил одного из твоих стажеров сегодня утром, — резко говорю я. — Мы выпили вместе.
Брови Джека начинают подниматься.
— О? Которого? У нас их тут трое.
Это заявление, подразумевающее неведение, раздражает, но вполне ожидаемо, однако я понимаю, что мало что могу с этим поделать. Если он все же был осведомлен об этой встрече, то явно не собирался об этом говорить.
— Это была молодая женщина, — отвечаю я так же небрежно. — Клариса.
— О, да, Клариса, — говорит Джек с необычной теплотой. — Клариса превосходна. Невероятно проницательная.
— Да, она показалась мне именно такой.
— Она определенно достигнет успеха, — говорит Джек, и в его смене тона — застенчивой и слегка грубоватой — есть нечто такое, что заставляет меня подумать, что он лелеет тайную влюбленность в нее. Конечно, он слишком нравственный и профессиональный, чтобы когда-либо начать действовать в соответствии с этим чувством, но я знаю, что сам факт его существования обеспечит парализующее чувство вины на все то время, что оно продлится.
— Ты говорил ей, что я могу быть здесь? — добавляю я. Формально это вопрос, но я формулирую его достаточно твердо, чтобы дать понять, что уже знаю ответ. Джек обычно слишком хитроумен, чтобы поддаться на такую очевидную уловку, но, к счастью, синдром смены часовых поясов на моей стороне, и он ловит мой взгляд, прежде чем пожать плечами.
— Да, я упоминал об этом, — говорит он. — Мне показалось, что это слишком хорошая возможность, чтобы ее упускать.
Несколько мгновений я продолжаю смотреть на него, молча переваривая услышанное. Другими словами, это, вероятно, означает, что вся его команда высматривала меня с самого их появления, и от осознания того, насколько близко ты был к тому, чтобы тебя заметили, мне становится физически дурно. На самом деле, чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что меня и самого могли заметить раньше — возможно, кто-то из стажеров, у которого, в отличие от Кларисы, не хватило смелости подойти ко мне лично. Это, безусловно, проинформировало бы их о том, что я регулярно появляюсь на озере Биланчино (теперь я бросаю на лебедят слегка грустный взгляд, словно они все это время действовали как двойные агенты). Слава яйцам за мое нежелание проявлять нежности публично. Со стороны мы могли выглядеть просто двумя незнакомцами, делящими одно пространство, и, если мои подозрения все же верны, они явно не подходили достаточно близко, чтобы узнать тебя. И все же… господи. Похоже, твоя устоявшаяся уверенность в преимуществах метода «спрятаться на виду» может быть более истинной, чем я предполагал, но это не отменяет того головокружительного риска, которому мы подвергались. О боже, это всецело твоя вина. Мы могли бы уехать еще несколько недель назад, если бы ты не настоял на том, чтобы остаться для финальной стычки.
Эти размышления едва ли предназначены для того, чтобы поднять мне настроение, но ни одно из них не может ответить на вопрос, который беспокоит меня больше всего, а именно зачем. Зачем так усердно искать меня? Чтобы выследить, чтобы я помог с Il Macellaio? Чтобы использовать в качестве живой наживки, чтобы попытаться выманить тебя? Или, может быть, все эти варианты неверны. Возможно, это просто моя собственная паранойя, а встречи с Джеком и Кларисой были просто совпадениями, какими они и казались на первый взгляд. В конце концов, даже самые крайние совпадения бывает случаются. В комнате всего из 23 человек всегда есть шанс 50 на 50, что у двоих из них совпадут дни рождения. Парадокс дней рождения… Я не верил, что это может быть правдой, пока сам не подсчитал. Но в глубине души я не могу отделаться от ощущения, что это не так: что в данном случае совпадение — это просто способ Джека сохранить анонимность. Эти мысли проносятся в моем разуме за считанные секунды, но в конечном счете я понимаю, что нет никакой возможности узнать наверняка. По крайней мере, сейчас. Совершенно ясно, что он не в настроении это подтверждать, и по тому, насколько закрытым стало выражение его лица — губы сжаты, брови нахмурены — я понимаю, что дополнительные вопросы бесполезны. Но единственное, что действительно важно, — это то, что тебя никто не видел: и тем временем ты дома без меня, и потребность быть рядом с тобой почти непреодолима.
— Слушай, мне очень жаль, но мне пора, — резко говорю я. — Я направляюсь к… — я осекаюсь, затем машу рукой в сторону своих очков, словно умоляя их предоставить мне алиби. — К оптику.
— О, да? — отвечает Джек. — Как ты с этим справляешься? Кажется, здесь никто не говорит по-английски, — он слегка хмурится, на мгновение превращаясь в квинтэссенцию американца за границей, смертельно обиженного на иностранцев, осмеливающихся в своей стране использовать свой родной язык. — Большинство европейцев свободно говорят по-английски. В начале года я был в Нидерландах, и они говорили на нем лучше, чем я.
— Parlo un po d'italiano, — говорю я. В моем разуме внезапно возникает твой образ, и я слабо улыбаюсь. — Хотя, по-видимому, у меня ужасный акцент.
— Как по мне, звучит неплохо, — добродушно отвечает Джек. — Полагаю, умные люди быстро усваивают язык. У меня самого никогда не было такого таланта, — на несколько секунд он замолкает, а потом на его лице снова появляется напряженное, отстраненное выражение. — Напомни, на скольких языках говорил Ганнибал?
— На четырех, — отвечаю я. — Кажется, — на самом деле на пяти (и мне достоверно известно, что ты можешь бегло нести чушь на всех из них), но мне не хочется демонстрировать свое глубокое знание твоих достижений. Это на самом деле глупо — не то чтобы это было тайной. Нет причин, почему я не должен знать. Тем не менее, притворяться отрешенным гораздо удобнее.
Джеку требуется несколько секунд, чтобы переварить информацию о твоих различных языках, прежде чем он, судя по всему, снова предпринимает попытку выбросить тебя из головы. Мне кажется, я вижу, как он это делает — он как будто прилагает сознательное усилие, чтобы больше не думать о тебе.
— Что ж, не позволяй мне тебя задерживать, — наконец говорит он, хотя именно это он и делает. В отчаянии я снова снимаю очки и в очередной раз протираю их рубашкой, очень медленно и осторожно, словно это больное домашнее животное. «Посмотри на этих бедных, хрупких ублюдков, — говорит этот жест. — Позволь мне забрать их и избавить от страданий».
— И будь на связи, ладно? — добавляет Джек.
— Непременно, — легкомысленно отвечаю я. — Конечно.
— Нам нужно обменяться новостями как следует: я хочу узнать, как у тебя дела.
— На самом деле, говорить особо нечего. У меня все хорошо, — я снова улыбаюсь, на этот раз более искренне. — Я счастлив.
Джек переводит взгляд на мою шею, по-видимому, не в силах предотвратить это, а затем снова возвращается к моему лицу.
— Хорошо, — вот и все, что он говорит. — Ты заслуживаешь немного покоя. Тебе придется рассказать мне об этом подробнее, — затем он снова замолкает, его брови начинают сходиться на переносице: я наблюдаю за их перемещением со все возрастающим раздражением. «Ох, черт, — думаю я, — вот и оно». — И мне как-нибудь хотелось бы узнать твое мнение об Il Macellaio.
— Джек, я с этим покончил, — твердо говорю я. — Тебе это известно.
Джек протягивает руки, что явно задумано как умоляющий жест.
— Знаю. Мне нужно лишь твое мнение, Уилл, вот и все. Я же не жду, что ты засучишь рукава и вернешься к полевой работе.
Учитывая, что именно этого он от меня и ждет, я тут же начинаю злиться. Вот тебе и «ты заслуживаешь немного покоя». Это напоминает мне о том, что у него всегда был несомненный талант читать надменные лекции о моем же благополучии — до того самого момента, когда мое благополучие становится ему неудобным, и тогда оно может просто пойти на хуй. Не говоря уже о том, что мое сотрудничество с Джеком за твоей спиной — это единственное, что гарантированно приведет к тому, что ты полностью потеряешь контроль. Но я ни за что не хочу тратить время на споры об этом, поэтому в итоге просто принимаю нарочито нейтральное выражение лица.
— Я не в том настроении, — отвечаю я. — Не сейчас.
— Правда? — спрашивает Джек. Его разочарование очевидно, хотя, несомненно, он начинает проявлять то задумчивое, отеческое отношение, которое, по-видимому, всегда снисходит на него, когда я кажусь ему особенно трагичным. Я тут же решаю, что стоит этим воспользоваться, поэтому стараюсь выглядеть как можно более печальным и скорбным. — Что ж… жаль, — сочувственно добавляет Джек. — Твой вклад был бы неоценим.
Я несколько секунд молчу, а затем бросаю на Джека долгий, грустный взгляд поверх очков.
— Не обязательно. Я немного заржавел.
— Ты? Заржавел? Не думаю. Эй, а как насчет того, чтобы вместо этого заняться медийной деятельностью со СМИ? На следующей неделе у меня интервью для RAI по этому делу — и они почти наверняка спросят про Ганнибала.
— Ни за что, — вскрикиваю я, на мгновение забыв выглядеть жалостливо. — Да ладно тебе, Джек. С чего бы мне хотеть этого?
Даже Джеку хватает приличий выглядеть слегка смущенным.
— Ты прав, — говорит он. — Мне не следовало спрашивать об этом. Но я свяжусь с тобой как-нибудь — мы можем сходить куда-нибудь поужинать, — его взгляд снова мимолетно возвращается к моей шее. — И не стесняйся привести гостя… если захочешь.
На какой-то отвратительный миг мне кажется, что я сейчас рассмеюсь и мне приходится еще раз протереть очки.
— Непременно, — только и говорю я.
— У меня все еще есть твой номер мобильного.
— Отлично, — говорю я, потянувшись в карман, чтобы выключить его.
— О, и вот еще хорошие новости: ко мне присоединятся Прайс и Зеллер. Уверен, они будут рады тебя видеть.
Внезапно передо мной возникает сюрреалистическая картина: весь отдел бихевиористики массово десантируется в Италию на парашютах, и я тут же снова чувствую подавленность. «Ради всего святого, — хочу я сказать. — Почему все просто не могут отъебаться?»
— Ладно, — отвечаю я, пытаясь говорить с энтузиазмом. — Дай мне знать когда.
Джек улыбается и в последний раз хлопает меня по плечу. Он никогда не был таким ласковым — совершенно ясно, что он чувствует себя более обеспокоенным, чем показывает.
— Уилл, я рад тебя видеть, — говорит он. — Прости, если я не показался тебе особо общительным. Как я уже говорил, с этим местом связано много ассоциаций. Куда ни глянь, все напоминает о том, что Ганнибал все еще может быть где-то там — и если он действительно жив и хотел бы вступить в противостояние, то выбрал бы именно это место. Тот факт, что ты тоже здесь… — он делает многозначительную паузу, а затем пожимает плечами. — Ты знаешь, о чем я.
— Ага, — безучастно отвечаю я. — Знаю.
— Возможно, у меня паранойя, — добавляет Джек. — Это было бы не в первый раз, — его тон легкий, наигранно-веселый, но я вижу, что он совершенно серьезен. — В любом случае, я все же прибыл подготовленным. Ты же знаешь, что обычно мы не можем путешествовать с огнестрельным оружием, но, когда это необходимо, дипломатическое разрешение очень полезно, — он снова замолкает, затем его голос становится жестче, и он указывает на ту сторону пиджака, где обычно висит кобура. — Уилл, если пожелаешь, называй меня сумасшедшим, но в глубине души я надеюсь, что он все же появится. Это было бы величайшей услугой, которую этот ублюдок мог бы мне оказать — дать мне шанс избавиться от него навсегда.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!