Вернутся к фанфику
Chapter 33
6 января 2026, 08:14Следует долгая и изысканно ужасная тишина, пока я перевожу взгляд с тебя на Аронне, а затем обратно, почти дико фантазируя обо всех возможных вариантах, которые могут вот-вот произойти. В моем разуме проносятся различные сценарии: калейдоскопические и катастрофические, сине-черные от гематом и окровавленные, некоторые пугающие, некоторые волнующие… и все они перемежаются тем же ошеломляющим напряжением — настолько сильным, что почти перехватывает дыхание. Я не припоминаю, чтобы когда-либо испытывал такое неистовство, когда тебя ловили — но, конечно же, это логично, ведь раньше я никогда не был так привязан к тебе. В те времена я не был так напуган, просто потому что не так остро осознавал, сколь многое могу потерять. Потому что потерять тебя сейчас… Потерять тебя сейчас — это все равно что потерять часть себя: я не знаю, смогу ли я пережить разлуку. Но в любом случае, ты все еще настроен получить подтверждение того, что твои предположения обо мне были верными, потому что теперь, когда этот момент настал, я знаю, что убью его в мгновение ока, если будет хоть малейшая вероятность, что он тебе угрожает. Он совсем не похож на мой типичный выбор жертвы — на самом деле, по своим моральным ценностям он полная противоположность — но этого все равно будет недостаточно, чтобы остановить меня, потому что я знаю, что сделаю это. «Я сделаю это, — безмолвно сообщаю я тебе. — Голыми руками, если потребуется. Теперь ты счастлив? Ты добился успеха, ты доказал свою правоту. Я настолько плохой, насколько ты хочешь».
Конечно, главный факт, от которого в конечном итоге зависят все эти фантазии, — это узнал ли он тебя, и на этот вопрос я ответить не могу, потому что еще слишком рано. Узнал? Я не знаю, он пока ничем себя не выдал. Сейчас, пока я жду, когда он заговорит, это такое странное чувство: этот человек, который мне так не нравится, и знание о том, что следующие несколько слов, которые слетят с его губ, могут навсегда изменить мою жизнь. Однако инстинктивно я уже знаю, что готов довериться тебе, какой бы сценарий ты не решил разыграть. Я готов следовать за тобой. Если ты попытаешься его обмануть, я тебя поддержу, а если ты раскроешь себя — и меня — то с этим я тоже соглашусь.
Наблюдая за тем, как Аронне делает шаг к тебе, я обретаю необходимое заземление, чтобы снова вернуться в реальность и тоже быстро двинуться вперед. Вероятно, я выгляжу решительным, но на самом деле мои мысли окрашены неким ощущением хаоса, потому что не то чтобы у меня был четкий план действий. В сущности, у меня ничего нет: ни оружия, чтобы напасть на него, ни полномочий, чтобы остановить его… ничего, помимо яростного, инстинктивного желания защитить и уверенности в том, что если он хочет тебя уничтожить, то сперва ему придется справиться со мной. Когда я это делаю, он оглядывается, и только увидев его выражение лица и заметив раздражение на нем, я наконец осознаю, что худшее еще не случилось (пока) и он не знает, кто ты. Я почти не смел надеяться на это, но хотя моей первой реакцией было сокрушительное чувство облегчения, за ним быстро последовал — где-то глубоко внутри, в месте, которое я все еще не совсем готов признать — шепот разочарования. Осознание того, как сильно часть меня хотела найти повод напасть на него, тревожит, но не всецело шокирует, однако уже так легко представить, как ты обрадуешься, когда узнаешь об этом (потому что, конечно же, ты узнаешь, независимо от того, расскажу я тебе или нет). Но в любом случае, сейчас едва ли время задумываться об этом, и я виновато прячу эту часть себя в ее обычное убежище, пока не придет время снова достать ее и изучить повнимательнее. Но я чувствую, что она не хочет уходить. Мне кажется, что если бы я закрыл глаза, я бы даже смог ее увидеть: слегка оскаленные зубы и дикие, бездонные глаза, такие же темные и бесчувственные, как твои.
К этому моменту я уже двинулся, и Аронне тоже: шахматные фигуры, перемещающиеся по доске, которую создал ты. Единственным неподвижным оставался ты, и вот теперь ты наконец делаешь шаг вперед, выступая из тени — лунный свет драматично падает на твое лицо, освещая каждый выступ костей. Твои плечи отведены назад, мышцы грациозно напрягаются, словно ты готовишься наброситься. Господи, ты охуенно пугающий, когда хочешь быть таковым… прошло так много времени с тех пор, как я видел тебя таким, что я почти забыл. Эта скрытая часть меня трепещет от этого зрелища, тут же удваивая свои усилия, пытаясь снова вырваться и оказаться на свободе. Мой Темный Близнец… та часть тебя во мне, которую я вижу всякий раз, когда смотрюсь в зеркало.
В ответ Аронне быстро расправляет свои собственные плечи и поворачивается к тебе лицом, несколько вызывающе подняв брови. Признаться, прошло всего несколько секунд, однако этого все же должно быть достаточно, чтобы он пришел в себя (по крайней мере, достаточно, чтобы осознать, что перед ним совершенно неожиданно появился высокий, угрожающий незнакомец).
— Posso aiutarla, signore? — спрашивает он.
— Sì, — кратко отвечаешь ты. — Ho sentito la sua conversazione.
Твой голос звучит ниже обычного, и я сразу понимаю, насколько ты зол. Хотя я знаю, что никто другой ни за что бы об этом не догадался — просто потому что говоришь ты по-прежнему невероятно спокойно. Так, так спокойно: бесстрастно и бездушно, что гораздо более тревожно, чем любое явное возмущение. Вот так ты выглядишь для постороннего без привычной маскировки: психопат. Монстр. Но я все еще этого не вижу, не по-настоящему. Все, что я вижу — это ты.
Аронне немного отклоняется назад, затем делает неловкое шаркающее движение бедрами и обеими ногами. Хотя ваш итальянский очень беглый, я все же смог понять, что ты сказал ему, что подслушал наш разговор, и, судя по всему, теперь он, что вполне понимаемо, озадачен тем, как долго ты здесь стоишь.
— C’è un problema? — наконец спрашивает он.
«Да, — мрачно думаю я. — Да, скорее всего, возникнут проблемы» Возможно, он думает так же, потому что к настоящему моменту подает явные признаки нервозности. Я просто чувствую ее: его голос стал приглушенным, осанка сутулится, обычное чванство вытекает из него, словно воздух из плохо завязанного шарика. Тем не менее, я уверен, что он этого не осознает. В конце концов, не то чтобы ты сделал что-либо очевидно угрожающее ему: это скорее глубоко примитивный инстинкт — он знает, что что-то не так, но не может сказать, что именно. Испытывал ли я когда-нибудь то же самое рядом с тобой? Трудно сказать наверняка. Возможно, и испытывал, однако точно не припоминаю. Дело в том, что теперь я тебя так хорошо знаю, что — даже с моим уровнем эмпатии — иногда трудно интерпретировать тебя глазами незнакомца. Для меня ты настолько глубоко укоренившийся источник безопасности и комфорта, что мне иногда приходится напоминать себе, что никто другой никогда не воспримет тебя таким образом.
— Sì, — повторяешь ты. — C’è senz’altro un problema.
Твой тон по-прежнему спокойный, но при этом чрезвычайно властный — точно такой же, как я помню, ты часто использовал в прошлом. Мой внутренний профайлер никогда не теряет интереса к нему, несмотря на то что я уже давно не могу анализировать тебя как объект для изучения — даже если бы захотел (а я не хочу). В нем есть нечто бесспорно завораживающее. Я всегда так думал. Холодный, взвешенный, внушительный, демонстрирующий чувство собственного достоинства: все это, но в то же время в основе своей устрашающий — хотя трудно точно определить, что именно делает это таким. Почему он такой? Я не уверен, просто… так и есть. Полагаю, есть визуальное сдерживающее влияние твоего роста и мускулатуры, но дело в чем-то гораздо большем. Возможно, в твоем очевидном отсутствии страха? В нерушимой уверенности в себе? В осанке и интонации, столь характерных для смелости и неуязвимости? А может, дело в едва заметной улыбке, намекающей на то, что сама мысль о том, что кто-то считает себя способным причинить тебе какой-либо вред, является неисчерпаемым источником веселья. Но что бы это ни было на самом деле, оно явно вонзило кол прямо в пресловутое сердце решимости Аронне, потому что теперь он делает быстрый шаг назад — как раз в тот момент, когда ты делаешь несколько шагов вперед. Я не могу отделаться от мысли, что в его отступлении есть что-то инстинктивное, нечто первобытное — невыразимое словами, но просто сигнализирующее о том, что жертва знает, что столкнулась с угрозой слишком значительной, чтобы успешно с ней справиться. Мне кажется, что если бы рядом была разъяренная, рычащая собака, она бы тоже почувствовала в воздухе опасность и подчинилась: затихла бы — и точно так же не до конца понимая, почему.
— Il suo comportamento è molto scortese, — говоришь ты. — Quello non è il modo di rivolgersi a un visitatore.
Аронне откашливается, а затем бросает на меня быстрый взгляд, словно надеясь, что я вмешаюсь. К этому моменту итальянский становится уже слишком быстрым, чтобы я мог его разобрать, но я знаю, что "scortese" означает «грубый» (ох боже мой), а "visitatore" — «гость», так что можно с уверенностью предположить, что ты читаешь ему лекцию о недостаточном уважении к иностранному гостю. О, черт, конечно же, это твой ход: подразумеваемая степень внутренней осведомленности, побуждающая Аронне думать, что ты и сам полицейский (очень высокопоставленный, очевидно). На самом деле, зная тебя, ты, вероятно, занят тем, что заливаешь ему, что ты какой-то комиссар, недавно прибывший из Рима, чтобы проверить, как продвигается самое нашумевшее дело в стране. Это просто, но, стоит признать, довольно находчиво, и я слегка одобрительно киваю тому, что ты в кратчайшие сроки придумал такое удобное прикрытие. В то же время я также бросаю все более неистовые взгляды в сторону здания при мысли о неизбежном появлении Джека, но, как и прежде, вход остается успокаивающе пустым.
Завершив свою речь, о чем бы, черт возьми, ты ему не лгал, ты подходишь ближе и аккуратно скрещиваешь руки на груди.
— Dovrebbe scusarsi con lui, — добавляешь ты.
Я понимаю, что это указание извиниться передо мной, однако совершенно ясно, что он не хочет этого делать, потому что он тут же повторяет прежнее ерзающее движение, а затем бросает на меня отчетливо негодующий взгляд.
— No, signore, — отвечает он так плаксиво и угодливо, что мне становится за него стыдно. — Non capisce. L’agente Graham, è…
Еще до того, как он успевает закончить, ты снова шагаешь вперед, только на этот раз издаешь очень низкий, рычащий звук из глубины горла. Он даже не очень громкий, но мы оба заметно вздрагиваем от него. От него мурашки по коже — он нечеловеческий… не тот звук, который человек должен иметь возможность издать. Я сразу понимаю, насколько он встревожен, и я тоже — только по совершенно разным причинам. Я не боюсь этого звука, или тебя, но я все же боюсь того, к чему это может привести. «О боже, ты зашел слишком далеко, — оцепенело думаю я. — Ты позволил маске спасть — ты показал слишком много своего настоящего "я"… теперь он поймет, что ты не тот, за кого себя выдаешь» Я инстинктивно расправляю плечи, словно метнувшись на несколько минут назад: к вполне реальной вероятности того, что мне придется заставить его замолчать — навсегда — если будет хоть малейший риск, что он собирается поднять тревогу.
Аронне быстро проводит языком по губам, затем снова поворачивается ко мне.
— Mi scuso, — говорит он. — Mi dispiace molto.
Слова практически спотыкаются друг за друга в своем стремлении слететь с его губ. Он даже настолько нервничает, что забывает говорить по-английски, потому что внезапно осекается и добавляет:
— Мне жаль, signore. Правда. Мне не следовало так с вами разговаривать, — ты медленно поворачиваешь голову, чтобы взглянуть на него, и он откашливается и поспешно добавляет: — Мне определенно не следовало… как это сказать… помыкать вами. Прикасаться к вам.
— Molto bene, — отрывисто говоришь ты.
На твоем лице снова появляется слабая улыбка — каким-то образом она умудряется быть еще более нервирующей, чем предыдущее недовольство. Я на мгновение встречаюсь с тобой взглядом, затем снова поворачиваюсь к Аронне.
— Все в порядке, — отвечаю я, стараясь говорить как можно небрежнее. — Ничего страшного, — неужели он и правда повелся на это? Полагаю, так и есть. Итальянская полиция еще более иерархична, чем американская — почти как военная структура в смысле чрезмерного почтения к вышестоящим. Понятия уважения и учтивости здесь высоко ценятся — думаю, не совсем неправдоподобно, что невежливость по отношению к иностранному гостю не приветствуется. Впервые я испытываю смутную благодарность к «Герою ФБР» (хотя это все еще охуенный кринж), потому что, по крайней мере, мой предполагаемый статус добавляет определенной достоверности вымыслу, который тебе удалось сплести. В попытке подыграть ему, я добавляю: — Нет необходимости заходить дальше. Я не собираюсь рассказывать Джеку.
— Grazie, — говорит он. В его тоне явно чувствуется неохотность — на этот раз слова будто выползают изо рта, и совершенно ясно, насколько он возмущен тем, что ему приходится принимать от меня какие-либо одолжения. — Это очень любезно с вашей стороны.
— Nessun problema, — это все, что я говорю.
Ты снова улыбаешься, зубы блестят в темноте, и я молча наблюдаю, как ты проходишь мимо меня и направляешься прямо к нему, вторгаясь в его личное пространство. На этот раз твой голос умышленно звучит тише, чтобы я понятия не имел, что ты говоришь, но, продолжая наблюдать, я все же инстинктивно понимаю, что должен вмешаться. Я должен остановить тебя, я знаю, что должен. Я знаю. И все же — я не делаю этого. Вместо этого я просто наблюдаю и жду в том же каменном молчании, пока ты наконец не обернешься, и я не смогу встретиться с тобой взглядом во второй раз. Твои глаза такие впечатляющие: яркие кремни цвета темного янтаря. Смотреть тебе в глаза подобно тому, чтобы смотреть в бездну… и почему-то на дне я всегда вижу себя.
Следует очередная небольшая пауза, прежде чем Аронне наконец сам разворачивается и начинает медленно отступать к своей машине, вялый и удрученный, словно вся его прежняя бравада зачахла на свежем ночном воздухе. Однако я не испытываю ни малейшего желания ему помочь — на самом деле, я едва замечаю его. Вместо этого я изумляюсь только что произошедшей сцене и тому, насколько непринужденно я был готов в ней участвовать. Всего несколько недель назад такое спокойное соучастие было бы немыслимо: но это было до ссоры, до внезапной возможности потерять тебя, и до того, как мой внутренний мир в который раз резко сместился на своей оси и еще больше склонился в твою пользу. Полагаю, не то чтобы это было удивительно: так или иначе, я всегда определял себя по отношению к тебе. Просто старая привычка, от которой трудно избавиться.
Ты так впечатляюще выглядишь в лунном свете, и пока я продолжаю смотреть, в моей голове начинают проноситься те же слова, что и месяц назад — одновременно как угроза и обещание: «Тот, кто сражается с чудовищами, должен быть осмотрительным, чтобы самому не стать чудовищем. И если ты слишком долго вглядываешься в бездну, бездна вглядывается в тебя».
***
Чтобы сохранить хоть какую-то видимость приличия, я внимательно слежу, чтобы мы выходили с парковки в противоположных направлениях. Тем не менее, я знаю, что не пойду домой один, и, конечно же, я прохожу всего пару кварталов, прежде чем ты снова появляешься из ниоткуда и идешь в ногу со мной. Даже не глядя я уже могу определить, кто это, поэтому быстро хватаю твою руку, цепляясь за нее мертвой хваткой, словно пытаясь не дать тебе снова уйти. Чувство облегчения от того, что все закончилось так, как закончилось — чисто, мирно — почти неописуемо, и даже сейчас я не совсем могу поверить, что мы оба отделались так легко. Я могу завтра пойти в офис и небрежно писать в своей блокноте, пока Аронне будет вести себя со мной как полнейший мудак, и никто никогда ничего не заподозрит. Несколько секунд мы просто идем в тишине, я ритмично поглаживаю большим пальцем твои костяшки. — Вот только подожди, пока я приведу тебя домой, — наконец говорю я. — О боже, — отвечаешь ты. — Звучит довольно зловеще. Похоже, у меня проблемы. — Чертовски верно, так и есть, — говорю я. На мгновение я крепче сжимаю твою руку. — Ты под домашним арестом на следующую неделю. И никаких фильмов или видеоигр, — затем я издаю смешок, лишь чтобы на полпути обнаружить, что что-то идет не так, и он сменяется каким-то вздохом. — Господи, Ганнибал, у тебя что, какая-то жажда смерти? О чем ты, черт возьми, думал? — У меня нет жажды смерти, — отвечаешь ты, хотя очевидно, что я не это имел в виду. Честно говоря, ты порой так раздражающе буквален. Уверен, ты делаешь это специально, чтобы меня позлить. — Ну, это хорошо, — коротко говорю я. — Я рад, что мы это выяснили. — Но он к тебе прикасался, — добавляешь ты тоном, который точно показывает, насколько это оскорбило тебя. — И он был невыносимо груб. — Я знаю, что он был груб — и я держал ситуацию под контролем. — Возможно, это так. Но если ты думаешь, что я собирался молча стоять и не вмешиваться, то, боюсь, ты приписываешь мне гораздо большую степень выдержки, чем есть на самом деле. — Да ладно тебе, — огрызаюсь я. — Тебя там вообще не должно было быть. Ты сказал, что уходишь. — Я уходил, — спокойно говоришь ты. — А затем вернулся. Ты объявляешь это настолько нелепо-небрежным голосом, что я смеюсь во второй раз, хотя и знаю, что мне не следует. Я должен вести себя как взрослый — строгий и рассудительный, пытающийся остудить твой пыл, — но почему-то мне кажется, что я уже давно отошел от этого намерения. К тому же, ты все равно ни за что меня не послушаешь, поэтому не то чтобы это что-то изменило. На самом деле, в этом смысле практически невозможно измерить, насколько тебе было бы не похуй (главным образом потому, что наука еще не изобрела устройство, способное зарегистрировать настолько мизерное количество). — Я становлюсь слишком стар для этого, — вот и все, что я говорю. — И ты тоже. — Слишком стар для чего? — Для всего этого. Для драмы, — я вздыхаю. Сказать это тебе: самой большой королеве драмы во всей известной вселенной (как, вероятно, и во всех еще не открытых). — Я говорю тебе, что хочу тихой жизни. Следует небольшая пауза — думаю, если бы я достаточно сосредоточился, я бы, наверное, почувствовал исходящие от тебя волны самодовольства. — Нет, не хочешь, — наконец говоришь ты. — Ну… более тихой жизни, — я снова вздыхаю и опять сжимаю твою руку. — Я хочу вернуться к тому, как было прежде. — А именно? — Не знаю. Просто… спокойнее, наверное, — я несколько раздраженно размахиваю рукой, пытаясь придумать, как лучше это выразить. В конце концов, несомненно, нашу жизнь никогда нельзя было описать именно как спокойную? — Счастливее, — наконец заключаю я. — Менее напряженной. Понимаешь? К такой, какой была наша жизнь до появления Джека. — Да, Уилл, — отвечаешь ты. — Я с тобой согласен. Так что, возможно, теперь ты поймешь, почему я так решительно настроен избавиться от него? Учитывая, что я практически сам все это для тебя подготовил, едва ли есть какой-либо смысл спорить об этом, поэтому в конце концов я даже не утруждаюсь и просто повторяю тот же самый молчаливый обет: каким-то образом мне нужно найти способ уберечь вас двоих друг от друга (при этом я стараюсь игнорировать тот неудобный факт, что я все еще не приблизился к решению, как, черт возьми, мне этого добиться). Меня расстраивает осознание того, что после всех этих лет мне все еще приходится выступать в роли арбитра между тобой и Джеком, хотя, наверное, это не так уж и удивительно. В конце концов, я всегда был инструментом, который ты использовал, чтобы сообщать о своих намерениях внешнему миру. Разница в том, что теперь я гораздо лучше осознаю свою роль, поэтому, хотя это, признаться, может расстраивать, это уже не так страшно и ошеломляюще, как было прежде. Я снова сжимаю твою руку, и ты в ответ проводишь большим пальцем по моим костяшкам. — Я умираю от голода, — вот и все, что я говорю. — Мы сможем поесть, когда вернемся домой? — Да, конечно, — отвечаешь ты. — Ты хочешь, чтобы я об этом позаботился, или предпочтешь сам все сделать? Я говорю, что сделаю все сам, и этот ответ сразу же вызывает у тебя улыбку. Дело в том, что я использовал наше недавнее перемирие, чтобы воплотить в жизнь свою прежнюю идею попросить тебя научить меня готовить, и хотя изначально это было скорее ради тебя, чем ради меня, я был искренне удивлен тем, насколько мне это начало нравиться. В отличие от тебя, я не могу делать это инстинктивно, поэтому мне приходится следовать рецептам с уровнем послушания, граничащим с невротизмом, но это нисколько не меняет глубокого удовлетворения от приготовления чего-то пригодного к употреблению в конце. Ты не обманываешь меня ложной похвалой (и если что-то получается отстойно, всегда так и говоришь), но ты также невероятно терпелив и, кажется, по-настоящему наслаждаешься тем, как я обращаюсь с различными ингредиентами, оставаясь при этом на подхвате с неисчерпаемым запасом советов. К этому моменту я слишком устал, чтобы заморачиваться с полноценным обедом, поэтому в конце концов выбираю куриный суп, поскольку его достаточно быстро и просто приготовить. С другой стороны, тот факт, что его готовят под твоим присмотром, означает, что он не может быть слишком простым, поэтому в итоге в него все равно добавляются такие непривычные ингредиенты, как грибы шиитаке и ягоды годжи… а сама курица черная. — Шелковая курица, — говоришь ты, увидев, как я морщусь, глядя на упаковку. — Я бы посоветовал тебе воздержаться от суждений, пока ты ее не попробуешь. Вкус гораздо тоньше и менее насыщенный, чем у традиционной птицы. Она невероятно вкусная. — Ты считаешь вкусным все, — я делаю паузу, а затем бросаю на тебя суровый взгляд поверх очков. — Все. — Да, — плавно отвечаешь ты. — И я обычно прав, — говоря это, ты немного наклоняешься, направляя мою руку, чтобы я нарезал мясо на более тонкие полоски. — Они также весьма исключительные птицы. Например, они необычайно послушны, не умеют летать и почти всегда полидактильны. — Это абсолютно ничего не значит. Я понятия не имею, сколько пальцев должно быть у курицы. — Обычно их четыре. — А у них?.. — Пять. — Ясно, — говорю я. — Ну… хорошо им, наверное, — я нарезаю последний кусочек мяса на тонкую черную пластинку, затем откладываю ее в сторону и переключаю внимание на горку фиников, которые ты оставил для меня в маленькой керамической миске — они мясистые и восхитительно вкусные. Некоторое время ты молча наблюдаешь, затем наконец отодвигаешь стул, встаешь прямо за мной, и нежно кладешь руки поверх моих, направляя их. — Используй нож для чистки овощей, — говоришь ты. — Так можно быстрее удалить косточку. Твоя щека прижата к моей. Это приятное ощущение — очень гладкое и уютное. Я с удовольствием подаюсь навстречу твоему прикосновению, а затем продолжаю следовать твоим указаниям, слегка высунув язык между зубами в попытке сосредоточиться. Глядя на это ты издаешь позабавленный звук, а затем целуешь меня в висок. — Я думал о том, что ты сказал раньше, — добавляешь ты. — О желании уменьшить твое чувство стресса. — О, да? — я делаю на финике идеальный надрез, и, прежде чем успеваю остановить себя, издаю тихий удовлетворенный звук. — И к каким выводам ты пришел? — Я пришел к выводу, что нам следует поискать другие занятия, которые могли бы помочь в достижении этой цели. Что-то, что мы могли бы делать вместе. Например, твои вечера кино имели огромный успех. Учитывая, насколько сильно тебе нравится видеть меня в стрессе, я не могу не удивляться этому предложению, и тут же ощущаю укол вины, когда эта мысль приходит мне в голову. Я понимаю, насколько я несправедлив: даже сейчас все еще кажется, что я иногда запрограммирован предполагать о тебе худшее. — Хорошо, спасибо, — говорю я. Я поворачиваюсь и слегка толкаю тебя лбом. — Это было бы здорово. — У тебя есть что-нибудь конкретное на примете? Я откладываю финики в сторону, затем достаю кусочек имбиря, слегка хмурясь в попытке придумать подходящие варианты. — Думаю, я бы хотел как-нибудь отправиться в плавание, — наконец говорю я. Затем я вспоминаю совет Прайса и начинаю колебаться — возможно, это равносильно тому, чтобы поместить тебя в палатку, в окружение рыболовных снастей? Ну что ж, от вопроса ведь вреда не будет? В любом случае, ты же постоянно ожидаешь от меня разнообразной случайной ерунды. — Я бы очень хотел, чтобы ты отправился со мной, — добавляю я. — Очевидно, ты не должен… но мне бы этого хотелось. — Да, конечно, — отвечаешь ты спокойно (второй сюрприз). — Однако на организацию потребуется время, а я надеялся на что-то более безотлагательное. Например, в музее Бардини проходит ретроспектива иллюстраций Уильяма Стейга к "New Yorker", которая, как мне кажется, может тебе понравиться, — ты делаешь паузу, а затем снова целуешь меня в висок. — Ведь ты так скучаешь по Америке. Учитывая твою явную неприязнь к моей тоске по дому, я чрезвычайно тронут этим. — Спасибо, — хрипло говорю я. — Это было заботливо с твоей стороны. Но тебе бы это не понравилось — ты же знаешь, что это так. Тебе бы было до смерти скучно. — Но мы обсуждаем твои предпочтения, а не мои. К тому же, после того как ты подверг себя стольким оперным спектаклям, я чувствую, что это самое меньшее, что я могу сделать. Я слегка улыбаюсь, а затем возобновляю свои действия с имбирем и мелкой теркой, пока ты, наконец, не решаешь пожалеть меня и не наклоняешься, чтобы помочь мне. — Уильям Стейг… — добавляю я почти мечтательно. — Я не думал о нем уже много лет. Когда я был маленьким, я обожал его карикатуры. — Ты все еще маленький, любимый. Я снова смеюсь, а затем украдкой тыкаю тебя локтем в ребра. — Опять эти шутки про рост. Они уже начинают устаревать. Ты же знаешь это, верно? Старые и уставшие… немного похоже на тебя. — Да, осмелюсь сказать, что так и есть. Боюсь, твоя чрезмерная реакция настолько неизбежно забавна, что я ничего не могу с собой поделать. — Это даже неправда. Я едва ли ниже тебя. — Да, Уильям, — мягко отвечаешь ты. — Ты настоящий титан. Я снова тыкаю тебя в ребра, а затем возобновляю попытку натереть имбирь мелкими кусочками (которые, несмотря на использование того же инструмента, кажутся раздражающе менее точными, чем твои). — Ну, в любом случае, — добавляю я. — Они правда мне нравились, были очень хорошо сделаны. Мой отец тоже их читал. — Правда? — задумчиво отвечаешь ты. — Почему-то меня не удивляет, что твое детское «я» могло получать такое удовольствие от материалов, предназначенных для взрослых. — О, не знаю, — неопределенно говорю я. — В конце концов, он был известен в основном как детский писатель. Он написал книги, по которым сняты фильмы о Шреке. — О чем? — Неважно, — я снова украдкой улыбаюсь, затем начинаю нарезать гриб, с облегчением обнаружив, что наконец-то нашел что-то, что можно расчленить относительно легко по сравнению со всем, что было до этого. — Даже его работы для взрослых не были такими уж изощренными. — Возможно, нет, но я все же сомневаюсь, что многие из твоих сверстников смотрели на них с той же точки зрения, — ты протягиваешь мне нож сантоку, чтобы мне не пришлось брать его самому, а затем снова мягко толкаешь меня лбом. — Уильям Стейг… похоже, у тебя есть еще один блестящий тезка, любимый. У тебя их несколько, не так ли? Шекспир, Вордсворт и Блейк… и это лишь трое. — Забудь о Уильяме Блейке, — твердо говорю я. — Я отрекаюсь от него. Ему официально запрещено посещать Клуб Уильяма. — Ты слишком суров к нему, mylimasis. Можно утверждать, что без его влияния нас бы здесь вообще не было. — Мне все равно, — говорю я, решительно надрезая грибы. — Ты не Уильям, поэтому твое мнение не имеет значения. — Раз уж об этом зашла речь, твое настоящее имя Уильям? — добавляешь ты. — Или ты в самом деле Уилл? Думаю, я просто так предположил, но не уточнял. — Нет, — говорю я. — Я в самом деле Уильям. Однако я всегда называл себя Уиллом — «Уильям» на старогерманском означает «возвышенный защитник», и от него всегда ощущалось чрезмерное давление, — ты издаешь позабавленный звук, а затем снова утыкаешься носом в мои волосы сзади. — А ты Ганнибал или Ганибалас? — Я могу быть и тем, и другим. Второе — верная форма на литовском: так же, как ты был бы Гийомом, если бы был во Франции. — Хм, честно говоря, я бы не возражал. Звучит весьма лихо, как Гийом Дюбуа. — Действительно. Или последний человек, успешно вторгшийся на Британские острова — Гийом Завоеватель. Можно даже рискнуть заговорить о ботаническом виде, — добавляешь ты преувеличенно искренним тоном. — Dianthus barbatus: Сладкий Уильям. Я слегка стону, а затем опять тыкаю тебя в ребра. — Фу, это было ужасно, — говорю я. — Ты должен считать себя счастливчиком, что я не развернулся и меня на тебя не стошнило. — Это было ужасно, — радостно соглашаешься ты. — Ты совершенно прав. Я заливаюсь смехом, затем снова поворачиваюсь, чтобы поцеловать тебя в челюсть, прежде чем отстраниться и начать перекладывать ингредиенты в одну из твоих огромных чугунных кастрюль. Когда я впервые их увидел, мне показалось, что они чересчур вычурные, но теперь они мне очень нравятся — они всегда выглядят такими диковинными по сравнению с обычными кастрюлями: больше похоже, будто в них должны кипеть магические отвары и зелья, а не мой собственный сомнительный суп из черной (нелетающей, полидактильной) курицы. Пока мы ждем, ты быстро готовишь две миски риса — легкого, рассыпчатого и посыпанного тончайшими ломтиками зеленого лука — и мы наконец наливаем два бокала бургундского шардоне, а затем относим все это в гостиную, чтобы съесть, развалившись на ковре у камина — словно бандиты, присевшие у костра. Несмотря на мои заниженные ожидания, суп оказывается довольно вкусным, и я в итоге поглощаю две огромные порции, прежде чем рухнуть тебе на колени с закрытыми глазами. Жар от огня меня усыпляет, и я дремлю, периодически резко просыпаясь (каждый раз сопровождается: «Что? Я на самом деле не спал»), пока ты наконец не встаешь и молча не подхватываешь меня одной рукой под колени, а другой обнимаешь за плечи, чтобы отнести в спальню. — Позволь мне, — говоришь ты, когда я тут же начинаю демонстрировать свою обычную реакцию на то, что меня несут (которая всегда включает в себя обе руки, обе ноги и имеет досадное сходство с котом, которого запихивают в корзину). — Ты же знаешь, как мне нравится держать тебя на руках. Стоит признать, я действительно это знаю — так же, как знаю (но никогда, ни за что не признаю), что нахожу совсем немного волнующей мысль о том, чтобы иметь партнера, который настолько сильнее меня, что способен без усилий поднимать меня. Но правда также в том, что все это не меняет того факта, насколько это унизительно, но я все же решаю вести себя менее по-мудачески, чем обычно, и услужливо перестаю сопротивляться, прежде чем уткнуться головой тебе под подбородок. В качестве дополнительного жеста доброй воли я даже обхватываю тебя обеими руками за шею, и ты тут же выглядишь настолько счастливым, что я даже чувствую себя немного менее застенчиво, чем было бы в обычной ситуации. Поднявшись наверх, ты нежно помогаешь мне раздеться, а затем даже приподнимаешь одеяло, чтобы я мог забраться внутрь, прежде чем сесть на край кровати и погладить меня по волосам. — Боже, это становится действительно неловко, — говорю я. — Я не знаю, что со мной не так. Может, я заболел?.. Ты вернул мне мой Причудливый Вирус? — я делаю паузу, а затем сужаю глаза, глядя на тебя. — Держу пари, вернул. — С тобой все в порядке. По моему медицинскому мнению, ты просто истощен: последние несколько дней были чрезвычайно утомительными для тебя. — Да, но тем не менее… — я замолкаю, а затем зеваю так сильно, что еще немного и вывихну челюсть. — Если ты когда-нибудь кому-нибудь об этом расскажешь, у меня не останется иного выбора, кроме как убить тебя. — Принято к сведению. — Я бы не пережил публичного позора. Это была бы самозащита. Ты снова улыбаешься, затем наклоняешься, чтобы убрать несколько завитков волос с моего лба, но, кажется, на полпути передумываешь и возвращаешь их в исходное положение, так что они начинают запутываться в моих ресницах. — Любимый, — тихо говоришь ты. — В таком виде ты вкуснейше выглядишь. — Ладно, — отвечаю я, снова зевая. — Отлично. Только сделай мне одолжение — не говори, что я выгляжу съедобно. — Не буду. — Спасибо. — Какое прилагательное ты бы предпочел вместо этого? — невинно добавляешь ты. — Сочный? Аппетитный? — ты делаешь паузу в несколько секунд, а затем одариваешь меня довольно злобной улыбкой. — От тебя слюнки текут? — О, господи, просто… прекрати. — Но так и есть. Это объективный факт. Ты едва ли можешь винить меня за то, что я гонец с плохими вестями. — Ну, а я тебя виню. — Ты никогда не слышал выражения «не стреляй в гонца»? — Ага, — сонно отвечаю я. — Слышал. Но это не имеет особого значения — я, вероятно, просто снова буду по тебе скучать. Ты в ответ громко смеешься, а затем ласково проводишь пальцем по моей скуле. — Mylimasis, — говоришь ты. — Отдохни, ты действительно выглядишь измученным. И я обещаю, что когда ты проснешься, я сделаю все возможное, чтобы снова тебя измотать. Я что-то согласно бормочу, а затем ласково беру тебя за руку. Я хочу сказать тебе, как я рад, что сегодняшний вечер закончился именно так, но почему-то слова не приходят, и последнее, что я вижу, — это твое лицо над моим: глаза блестят, а черты лица становятся все более тусклыми и менее выразительными, пока мои собственные глаза наконец не закрываются, и я погружаюсь в глубокий сон без сновидений. Такое ощущение, будто он длится несколько дней, хотя на самом деле я резко просыпаюсь спустя всего несколько часов — напряженный и дезориентированный, поскольку первые несколько секунд в панике я не могу вспомнить, где я и что здесь делаю. Затем я инстинктивно тянусь к тебе, но обнаруживаю, что другая сторона кровати пуста. Быстрый взгляд на телефон сообщает, почему, ведь сейчас всего 11 часов, но когда я натягиваю одежду и спускаюсь вниз, там также нет ни единого признака твоего присутствия. Я хмурюсь, внезапно осознавая, как скучаю по тебе… несмотря на то, что видел тебя всего несколько часов назад (и что этот внезапный прилив одиночества почти настолько же детский и смущающий, как и то, что ты нес меня наверх и укладывал в постель). Пока я стою там, то все острее осознаю странный кислый привкус во рту, поэтому иду на кухню за водой, после чего несколько вяло начинаю мыть посуду, чтобы тебе не пришлось делать это самому, когда ты вернешься. Бог знает, где ты, хотя это далеко не первый раз, когда такое происходит — время от времени ты исчезаешь, не говоря, куда идешь, и если ты решаешь не говорить, я всегда предпочитаю не спрашивать. Вместо этого после подобного я склонен несколько дней просматривать местные новости, пытаясь заметить любые признаки твоей активности во время этих ночных вылазок, но если ты действительно используешь это время для разрушительных действий, то пока что ты чрезвычайно хорошо заметаешь следы. Конечно, правда и то, что ты с гораздо большей вероятностью отправляешься на охоту, если я с тобой, поэтому вполне возможно, что эти полуночные прогулки не являются ничем иным, кроме как возможностью побыть в тишине наедине с собой — что я могу понять и принять. Я решаю, что было бы неплохо встретить тебя, когда ты вернешься домой, поэтому раздуваю тлеющие остатки огня в камине и устраиваюсь ждать на диване. Твое пальто все еще висит на спинке, что странно — полагаю, ты надел другое, однако не совсем ясно, зачем. Я рассеянно накидываю его на плечи — отчасти потому, что оно такое мягкое и удобное, но в основном потому, что оно твое, и твой запах всегда успокаивает. Господи, это правда смущает… возможно, даже хуже, чем когда меня укладывают спать. Но я ничего не могу с этим поделать — правда не могу. Сидеть здесь в полном одиночестве напряженно и беспокойно, и впервые за долгое время я ощущаю сильный укол негодования на то, что тебя нет рядом, когда ты нужен. Учитывая, как много я в последнее время брюзжал о получении большей независимости, это лицемерие тут же вызывает у меня чувство вины, и я вздыхаю, а затем плотнее натягиваю пальто на плечи. От этого движения из кармана выпадает белый листок картона, и я лениво наклоняюсь, чтобы его поднять — и тут же чувствую, как каждый волосок на моем затылке встает дыбом, когда я понимаю, что держу в руках. Затем несколько секунд я просто смотрю, оцепеневший и непонимающий, пока на меня не обрушивается вся чудовищность того, что это значит. Это действительно нелепо — это мое непонимание — но прошло так много времени с тех пор, как я видел, как ты собираешь визитки, что, помимо их использования в качестве кульминационного момента шутки, я почти совсем забыл о них. Вот только нет сомнений, что это именно она: я вижу ее, чувствую, наблюдаю как она блестит в мерцающем свете огня. На ней едва уловимый след твоего одеколона… она даже пахнет тобой. Но возвращаться к старым привычкам сейчас — делать это в такой момент, с Джеком и Кларисой, с Прайсом и Зеллером, и со стольким количеством других чрезвычайных рисков… «О боже, — думаю я оцепенело. — Ты безумное, прекрасное, безрассудное чудовище, что ты наделал?» Я механически переворачиваю карточку, чтобы прочитать имя и адрес, хотя уже догадываюсь, что там написано. И конечно же — вот оно, выведенное аккуратными маленькими буквами подходящего траурного черного цвета: Аронне Джордано. И вот тогда я получаю ответ и точно знаю, куда ты делся.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!