Вернутся к фанфику
Chapter 36
17 января 2026, 07:52Оперативный штаб наверху словно оцепенел: аура шока и жуткой неуверенности, когда все стараются выглядеть спокойными слишком сильно, от чего выглядят лишь более паникующими. На самом деле, чувство ужаса настолько мощное, что воздух почти трещит под его тяжестью, заставляя конечности людей двигаться механическими рывками, как у марионеток с порванными нитями, а голоса вырываются преисполненным напряжения шепотом, словно они боятся, что их подслушает не тот человек. «Как будто они думают, что ты подслушиваешь», — мрачно думаю я, потому что, конечно же, это и есть настоящая причина рывков и застывших лиц. Прошло так много времени с тех пор, как я видел твои места преступлений, что я почти забыл об их способности вселять ужас и шок даже в самых закаленных следователей, но прямо сейчас доказательства и того, и другого настолько очевидны, что их можно смело упаковать и пометить вместе с образцами для судебно-медицинской экспертизы. Доказательство № 1: Сила страха.
Оглядываясь назад, я думаю, что мое первое впечатление было такое: кабинет имел сходство с отделением неотложной помощи после серьезной аварии; но теперь, проведя здесь больше времени, я решил, что это скорее военный командный пункт из старого черно-белого фильма: задыхающаяся паника, скрытая под притворством наличия контроля, которому достаточно малейшего рывка, чтобы растрепанные края распались. Полагаю, это означает, что я также имею право распасться от напряжения… за исключением, конечно, того, что я не могу, потому что знаю, что наша безопасность зависит от того, поддамся ли я той же силе чувств, что и остальные. Поэтому в итоге я осторожно отталкиваю свое беспокойство в сторону и иду к Прайсу, все это время будучи неуютно хорошо осведомленным, насколько громкими кажутся мои шаги в тишине комнаты. На самом деле, тишина лишь усиливает общую атмосферу угрозы, потому что даже разрушительный эффект убийства Il Macellaio все же оставил бы команду гораздо более оживленной, чем есть сейчас. Однако напротив: тишина кажется неестественной и натянутой, и она наполняет меня ощущением дурного предчувствия — столь же глубоким, сколь и вполне ожидаемым. Я знаю, что никто другой не может вселить страх подобного масштаба. Никто, кроме тебя.
Прайс поднимает глаза на звук моих слишком громких шагов, я слегка сглатываю, а затем заставляю себя встретиться с ним взглядом и спрашиваю отрывистым, бесстрастным голосом:
— Ты уверен, что это он?
Прайс выглядит таким же напряженным, как и все остальные, и, наблюдая за ним, я вижу, как он на мгновение запинается, а затем поворачивается к Джеку, словно ему нужно его разрешение, чтобы произнести невыразимое.
— Насколько это возможно, — отвечает он.
В другом конце комнаты Зеллер тут же роняет стакан. Он разбивается об пол с побежденным звоном, и хотя это не особенно громко, этого все равно достаточно, чтобы все встревоженно повернули головы — словно этот печальный маленький осколок предвещает последующую катастрофу. Моя голова также поворачивается, но я останавливаю себя и пытаюсь вернуть себе более нейтральное выражение лица, а затем решительно вновь смотрю на Прайса.
— И это насколько? — спрашиваю я.
Плечи Прайса сгорбились, и он поднимает руку, потирая шею, которая явно начинает болеть от напряжения.
— Ты поймешь, когда увидишь фотографии, — говорит он, и в его голосе слышится безошибочная нотка усталой смиренности. — Нам с Джеком и Зеллером потребовалось меньше десяти минут, чтобы прийти к согласию.
— Это постановка?
Прайс сглатывает, затем слегка вздрагивает.
— Это постановка.
— И нет никакой вероятности, что это очередной подражатель?
— Нет, — прямо отвечает Прайс. — Я понимаю, почему ты надеялся на это, но нет — это невозможно. Если игнорировать тот факт, что прошло много лет, и это произошло на другом конце света, это мог сделать лишь один человек, — он на несколько мгновений замолкает, делает глубокий вдох через нос, а затем выдыхает дрожащим вздохом. — И он просто оставил нам визитную карточку — самую очевидную из всех возможных.
В последовавшей тишине мне кажется, что все смотрят на меня.
— Ясно, — наконец отвечаю я, потому что уже знаю, что должен. У меня нет выбора, не особо. Что еще я могу сказать?
— Остались лишь минимальные трасологические улики, — добавляет Прайс. — Но я не питаю особых надежд на то, что мы сможем добавить что-то еще. В каком-то смысле это сам по себе знак: именно поэтому я всегда ненавидел места преступления Потрошителя, — он замолкает, а затем слегка морщится, очевидно, понимая, что есть гораздо более веские причины ненавидеть их. — Он никогда ничего не оставляет после себя.
Этот отказ называть твое имя поразителен, и я задаюсь вопросом, насколько это осознанно. Кажется, что это попытка создать некое ощущение ментальной дистанции — которая, что иронично, является тем самым, за что всего несколько дней назад он высмеивал Джека. Полагаю, в каком-то странном смысле это напоминает мне один из романов Хантера: то мгновение триумфа, когда наконец-то оказывается, что полицейский-одиночка, которого никто не воспринимал всерьез, был прав. Вот только Джек не выглядит триумфальным. Он выглядит измученным, напряженным и грустным. Он выглядит как человек, чей худший кошмар в конце концов сбылся — как человек, чьи призраки вернулись, чтобы снова преследовать его. Потому что, правда, разве не этим ты для него являешься? Он хотел, чтобы ты оставался мертвым, но этого не случилось.
Прайс снова таращится на меня, и выражение его лица — осторожная смесь сочувствия и беспокойства. Это та разновидность дискомфорта, которую люди часто испытывают по отношению к тем, кто потерял близкого родственника, и очевидно, что он не знает, что мне сказать. Он также выглядит крайне нервным — возможно, потому что начал беспокоиться, что ты можешь прийти за ним. Не то чтобы я мог что-то с этим поделать. Что я вообще могу сказать? Я же не могу просто наклониться и утешительно положить руку ему на плечо: «Не волнуйся, приятель, поверь мне — ему на тебя совершенно наплевать» И, кроме того, даже если бы я это сделал, он бы мне все равно не поверил, потому что прямо сейчас мы имеем дело вовсе не с тобой. Вместо этого суть в призрачной версии. Это тот, кто упал с утеса и кого я иногда все еще вижу в кошмарах: тот, кто улыбается и лжет, кто холодно хитер и смертельно жесток. Психопат. Монстр. Тот, из-за кого Джек выглядит именно так — пусть даже этого человека уже не существует, кроме как в учебниках и на сайтах, или как воспоминания, которые таятся в самых темных уголках чужого воображения. Потому что это та версия, что действует на другом уровне бесчеловечности, и тот факт, что я никогда не смогу объявить, что знаю о существовании иной версии, означает, что я не могу успокоить Прайса, или Зеллера, или кого-либо еще, и вместо этого просто стою здесь и притворяюсь, что испуган так же, как и они. Вот только, конечно же, я правда боюсь… просто не за них, а за тебя.
— Помнишь мою карточку бинго? — наконец спрашивает Прайс. — Ну… ты, наверное, можешь догадаться, чего на ней не было.
Я несколько криво улыбаюсь.
— Да, наверное, могу.
— Ты слышал, кого он убил?
На этот раз я просто киваю. Джек сам мне рассказал в столовой, однако я был так потрясен известием о тебе, что на мгновение забыл, что должен был удивиться и новости о нем, и в результате крайне переборщил. В основном, мы с Джеком много раз повторяли одно и то же («Аронне мертв», «Мертв?», «Да, мертв», «Он мертв?»), пока Джек, казалось, не был на грани полного нервного срыва (и, возможно, испытывал искушение громогласно взреветь: «Да! Нахуй мертв!», а затем для наглядности добавить список эвфемизмов Монти Пайтона: «его больше нет, он прекратил свое существование, он скончался и отправился на встречу со своим создателем, лишенный жизни, он покоится с миром, он — бывший человек…»). Затем он дошел до того, что добавил: «Его убили», на что я внес свою лепту: «Убили?», и казалось, что мы обречены повторять все это снова и снова («Его убили», «Убили?», «Да! Убили, нахуй!») в вечном цикле. Признаться, все это было довольно мучительно, хотя, к счастью, это было также убедительно, что, собственно, и требовалось. На самом деле, можно даже сказать, немного слишком убедительно: он постоянно бросал на меня такие взгляды, какими обычно одариваешь меня ты, прежде чем измерить температуру, потому что думаешь, что, возможно, мой мозг снова пылает. При воспоминании об этом я чувствую новую волну усталости, поэтому потираю лоб рукой — не в последнюю очередь потому, что все остальные делают похожие жесты, так что я чувствую, что тоже могу так сделать.
— Как это воспринимает итальянская команда? — наконец добавляю я. Честно говоря, меня это не особо волнует, но я уже не уверен, что еще сказать, и почему-то мне кажется, что именно по этому поводу я должен проявлять беспокойство. Как это часто бывает, когда тебя нет рядом, появляется стойкое ощущение, что я отыгрываю роль совершенно другого человека — фальшивой, пустой версии, которая притворяется, что ее интересуют подобные вопросы. Я знаю, что как только уйду отсюда, то немедленно отмахнусь от нее — отброшу так же небрежно, как ненужную одежду, пока не смогу снова быть с тобой и, следовательно, по-настоящему самим собой.
Прайс пожимает плечами.
— Смешанные чувства. У меня такое впечатление, что он не был очень популярен: реакция скорее подобна шоку, чем печали, если понимаешь, о чем я, — я киваю, показывая, что понимаю, и Прайс в ответ вздыхает почти так же громко, как и я. — Что касается Ганнибала, то не все из них были осведомлены о том, кем он был, — он делает паузу, а затем слегка морщится. — Кем он является. Хотя, конечно, теперь они знают — и ты, вероятно, можешь догадаться об их реакции.
— Реакция такая же, какая будет у всех, — добавляет Джек, обращаясь ни к кому конкретно. К этому моменту ему удалось принять ту же натянутую видимость спокойствия, что и у всех остальных, и от этого его голос звучит неестественно медленно и напряженно. — Чесапикский Потрошитель и Il Macellaio в одном городе — плюс еще и подражатель, просто так, забавы ради. Это худший из возможных сценариев.
Учитывая, что это совершенно неоспоримо, я решаю, что мне нечего добавить, и просто повторяю то же усталое пожимание плечами, что и прежде. К сожалению, это движение привлекает внимание Джека, потому что теперь он, слегка прищурив глаза, поворачивается ко мне, а затем кладет руку мне на плечо, чтобы отвести меня к окну — подальше от остальных. Его намерение поговорить наедине очевидно, и я уже чувствую, как у меня сердце падает при мысли о том, что он может сказать. Я имею в виду, это действительно так — как будто это тошнотворное ощущение падения в пропасть ужаса способно выйти за рамки метафоры и проявиться в виде поверженного падающего ощущения глубоко в груди. Но я ничего не могу с этим поделать, потому что меньше всего мне хочется с ним разговаривать. Вместо этого я просто хочу уйти. Я хочу вернуться и быть с тобой, потому что, как бы ты меня ни злил, все равно остается противоречивое ощущение того, насколько лучше я буду себя чувствовать, когда мы будем вместе. В конце концов, тебе будет совершенно наплевать на все это. Ты выдернул чеку из ручной гранаты и теперь просто неспешно уходишь, любуясь созданным тобой хаосом без малейшего опасения из-за последствий. Если говорить честно, сейчас я больше всего нуждаюсь в твоем подлинном спокойствии, а не его неестественной, панической разновидности, которая в данный момент пропитала участок.
— Полагаю, мне не нужно объяснять, насколько это серьезно? — спрашивает Джек, когда мы остаемся наедине. Поскольку это слишком очевидно, чтобы требовался ответ, я просто вздыхаю, и Джек тоже вздыхает, затем проводя рукой по лицу. — Нам нужно обеспечить тебе спецгруппу охраны, — добавляет он. — Чем скорее, тем лучше. Ты не покинешь здание, пока мы с этим не разберемся.
Поскольку я ожидал этого, мне довольно легко не показывать слишком явное смятение. Тем не менее, внутренний укол ужаса глубоко яростный и реальный.
— Нет, — твердо говорю я. — Совершенно точно нет, — брови Джека тут же опускаются вниз, словно две свирепые пушистые гусеницы, и я поднимаю руку в безмолвной просьбе о тишине. — Я не хочу этого, — добавляю я еще более твердым голосом. — Я думаю, что это плохая идея.
— И как же, — говорит Джек с преувеличенным терпением, — каким именно образом предоставление тебе защиты может быть плохой идеей?
— Потому что, — отвечаю я с равным терпением, — если за мной будет следовать полиция, то Ганнибал об этом сразу же узнает.
Джек открывает рот, а затем снова закрывает, выражение его лица все это время идет рябью, словно вода, готовая закипеть.
— Ради бога, Уилл, — наконец выговаривает он. — Ты что, с ума сошел? Если ты всерьез предлагаешь использовать себя в качестве живой приманки, то я лично отправлю тебя первым же самолетом обратно в Америку.
— Нет, — говорю я, — ты не понимаешь, — мой голос очень сдержанный, и я уже понимаю, что его это провоцирует. На самом деле, это подобно тому, как я всегда еще больше раздражаюсь, когда ты реагируешь на мой гнев с дзен-подобной степенью спокойствия… почему-то меня успокаивает мысль о том, что я не единственный мелочный мудак в мире. — Все было бы не так, — добавляю я.
— Все было бы не так, — повторяет Джек. Он необычным образом использует сарказм в качестве оружия, и благодаря этому совершенно ясно, насколько сильно на него давит напряжение этого дня. — Так как же все было бы, Уилл? Или же у меня просто была галлюцинация о том, что когда вы были вместе в прошлый раз, он вскрыл тебя на полу склада?
Как только он это говорит, мое лицо дергается, и Джек замечает мое огорчение и в ответ издает громкое хмыканье, которое каким-то образом умудряется быть одновременно обеспокоенным и снисходительным. Если бы это хмыканье могло говорить, оно бы уже начало читать мне лекцию — а если бы у него были руки, оно бы направило их прямо мне в лицо. «Не подумал об этом, да? — сказал бы хмыканье. — А теперь послушай меня, глупый маленький засранец» Вот только невозможно объяснить истинный источник моего дискомфорта, поэтому я решаю мысленно показать Джеку средний палец (а затем еще раз его хмыканью) и наклоняюсь немного вперед, чтобы показать ему, что я настроен серьезно.
— Та рана была для него равной подбрасыванию монеты, — говорю я, намеренно низким и напряженным голосом. — Ты не помнишь, насколько точной она была? Шансы, что я выживу были пятьдесят на пятьдесят, — затем я собираюсь добавить: «Таков был его замысел», прежде чем в последнюю секунду передумать, потому что у меня в этом разговоре и так достаточно проблем — без того, чтобы на полпути появилась Полиция Кринжовой Иронии. Конечно, существует еще и тот факт, что мои шансы были 100% — также согласно замыслу, — но, к счастью, Джеку не хватает медицинских навыков, чтобы это знать.
— И… что? — огрызается Джек. — Что это вообще значит? Что он не вернется, чтобы закончить начатое?
— Это значит, что вопреки ожиданиям я победил, — отвечаю я тем же тихим голосом. — Он мне тогда так и сказал, а это также значит, что сейчас он не собирается определять своей целью меня. Это было бы нарушением сделки, и он посчитал бы это… грубым.
Единственный ответ Джека — очередное хмыканье, однако я понимаю, что он не совсем не согласен, потому что на этот раз он не пытается мне возражать.
— Ганнибал не придет за мной, если только я не дам ему повода, — добавляю я. — Но, что он скорее всего все же сделает — так это попытается со мной связаться. С другой стороны, если рядом со мной круглосуточно будет полиция, он будет всецело меня избегать, и мы упустим наш лучший шанс… — даже сейчас я немного запинаюсь. Господи, даже просто играя роль это почти невозможно произнести. — Наш лучший шанс поймать его, — заставляю себя добавить я.
Джек пытается издать еще одно хмыканье, затем, по-видимому, меняет свое решение, и оно видоизменяется в усталый стон.
— Не знаю, Уилл, — отвечает он. — Признаю, я понимаю, в чем смысл твоих слов. Но это кажется чертовски рискованным — и на веру приходится принять гораздо больше, чем мне бы хотелось. Этот план полагается на то, что Ганнибал будет играть честно.
— Он правда играет честно, — весомо говорю я. — Просто он играет не по правилам.
Хмыканье Джека, прежде пошедшее на убыль, внезапно возобновляется с такой чрезмерностью, что один из стажеров в другом конце комнаты оборачивается и смотрит на него.
— Ты серьезно? — спрашивает Джек.
— Я совершенно серьезно.
— Ну, как и я: и то, что ты только что описал, — это игра слов, а суть та же.
— Не совсем, — отвечаю я. Хм, на самом деле довольно приятно быть самодовольным, самоправедным Спокойным Мудаком, когда другой человек теряет самообладание. Неудивительно, что ты сам так часто это делаешь. — У него всегда был моральный кодекс, — добавляю я. — Просто он не такой, как у других. Думаешь, я бы когда-нибудь предложил это, если бы не был уверен?
Джек изгибает бровь.
— Честно, Уилл? Когда дело касается Ганнибала, я понятия не имею, что бы ты сделал.
Хотя я знаю, что он не имеет в виду то, как это звучит, это немного ближе к истине, чем мне хотелось бы, и на несколько секунд требуется настоящее самообладание, чтобы сохранить видимость спокойствия.
— Я знаю, что не стал бы рисковать своей жизнью, — просто говорю я. — Но, чтобы это сработало, жизненно важно, чтобы меня не связывали с его поисками во всеуслышание. Если он узнает об этом, то воспримет это как вызов, и все ставки будут сняты.
— Ты правда серьезно, не так ли? — устало спрашивает Джек. — Ты собираешься уйти отсюда совершенно беззащитным и просто надеяться на лучшее из-за какого-то извращенного соглашения с Ганнибалом Лектером?
— Возможно, оно и извращенное, — говорю я. — Но это один из лучших шансов, которые у нас есть, — я замолкаю, а затем пожимаю плечами — со стороны кажется, что я глубоко задумался, но на самом деле мне нужна эта пауза, чтобы призвать силу воли и озвучить то, что, как я знаю, я должен заставить себя сказать. — Я действительно имею это в виду, Джек, — добавляю я, отчаянно пытаясь звучать искренне. — Назначь мне группу наблюдения, и все развалится. Но дай мне стать тем первым человеком, к которому он приблизится… и я начну собирать зацепки, необходимые для того, чтобы окончательно его уничтожить.
***
Когда я наконец добираюсь до отеля, уже темнеет, и, зайдя в лобби, первое, что я вижу — это ты. Я просил тебя подождать меня в номере, но меня не было так долго, что тебе, должно быть, стало скучно, потому что вот ты сидишь на одном из диванов: безупречный в темно-синем блейзере и рубашке с расстегнутым воротником, излучающий ту же непринужденную элегантность, которая даже без приложенных усилий всегда тебе свойственна. Мой инстинкт подсказывает мне бежать по плитке к тебе, но на несколько мгновений я просто застываю на месте. Это странно, но после такого дня часть меня почти ожидала, что все вокруг начнет растворяться в ужасе, свет будет мигать, а двери хлопать, словно в кино. «Боже мой, это он, — должен крикнуть кто-нибудь. — Звоните в 911 прямо сейчас!» Затем музыка будет нарастать, и сцена переключится на Джека, бегущего к полицейской машине, в то время как все зрители напряженно наклонятся вперед. Вот только, конечно же, это реальная жизнь, а это значит, что не происходит вообще ничего. Никто не кричит. Никто не зовет на помощь. И даже если бы они звонили куда-нибудь, это не был бы 911, поскольку это Европа, а не Америка, и никто здесь не знает, кто ты. Потому что они действительно не знают, верно? Это на самом деле вроде как примечательно. Максимальное внимание, которое ты получаешь, — это периодические восхищенные взгляды: изучающие косые взгляды от кого-то, кто заметил красивого, стильного мужчину, ожидающего в одиночестве в этом дорогом отеле — прежде чем пройти мимо, чтобы заняться своими делами и забыть о тебе. Все это время я просто стоял и смотрел, и ты словно почувствовал мое присутствие, потому что вдруг поднимаешь взгляд и смотришь прямо на меня. Твое выражение лица тут же сменяется улыбкой, и удовольствие от того, что ты меня видишь, настолько невероятно очевидно, что на несколько мгновений я действительно чувствую вину за то, насколько я зол. В этом есть что-то поистине трогательное — в том, насколько просто и искренне ты счастлив. Это также означает, что вместо того, чтобы пойти к тебе, я остаюсь на месте, потому что знаю, что вот-вот разобью это счастье, и часть меня хочет сохранить его еще немного, прежде чем отнять. Я стою так долго, что в конце концов тебе приходится подняться и самому приблизиться ко мне — каждое движение гибкое и грациозное, и выглядит так совершенно уместно среди всей этой роскоши, что я внезапно чувствую укол смущения от того, насколько неряшливым я, должно быть, выгляжу в сравнении. Это абсурдная мысль в подобное мгновение, но я правда ничего не могу с этим поделать. Я просто знаю, что на фоне тебя я выгляжу крайне паршиво: усталый и измученный, пиджак помят от вынужденного долгого сидения, а хаотично спутанные волосы падают на глаза. Чтобы дойти до меня тебе требуется лишь несколько секунд, но этого все же достаточно, чтобы мое выражение лица выдало произошедшее, потому что ты не предпринимаешь попыток прикоснуться ко мне. Вместо этого я вижу, как твои глаза быстро изучают мое лицо, пытаясь просчитать, насколько именно я разъярен. — Ты опоздал, — это все, что ты говоришь. — Ага, — отвечаю я. — Наверное, — мой голос звучит невероятно устало: устало и бесцветно. Я думал, что буду злее, но теперь, когда дошло до дела, я осознал, что это не так. — Я опоздал, потому что почти час убеждал Джека Кроуфорда не приставлять ко мне сопровождение ФБР. Ты тут же поднимаешь обе брови. — Неужели? — спрашиваешь ты. Невероятно, но ты выглядишь так, будто тебе скучно. Хотя, может быть, так оно и есть? В конце концов, с твоей точки зрения Джек и все, что он собой представляет действительно скучно — почти до смерти. Ничего, кроме правил, законов и последствий… утомительных, ограниченных вещей, которые волнуют только нормальных, недалеких людей. Пока я жду, ты снова пробегаешь взглядом по моему лицу и добавляешь тем же небрежным тоном: — Аронне, полагаю? — Да, — отвечаю я. — Аронне, — я делаю глубокий вдох, затем задерживаю воздух на несколько секунд, прежде чем снова выдохнуть долгим, тихим выдохом. — Ты наконец-то это сделал, не так ли? — говорю я безучастно. — Все эти месяцы… и вот ты наконец-то это сделал. Несколько мгновений ты просто смотришь на меня — как обычно, невозможно понять, о чем ты думаешь. — Да, сделал, — говоришь ты. — Очевидно. — Ага, — повторяю я тем же бесцветным голосом. — Очевидно. — И я понимаю, что у тебя есть вопросы по этому поводу. Однако здесь не место их обсуждать. Предлагаю подняться в номер. Теперь твой голос звучит отрывисто и по-деловому, и ты кладешь руку мне на плечо, направляя к лифту. Это раздражающе напоминает недавнее поведение Джека, и я беспокойно качаю головой, а затем резко киваю в сторону входа. — Нет, — говорю я. — Я был в помещении несколько часов. — Ты имеешь в виду, что хочешь пойти на улицу? — твой голос звучит слегка недоверчиво, но вместо ответа я просто разворачиваюсь и направляюсь к двери. Несколько мгновений ты колеблешься, а затем неохотно следуешь за мной, но, хотя ты явно не в восторге от этого предложения, я знаю, что ты не собираешься на это жаловаться. Не то чтобы у тебя были причины для этого: вечер приятно теплый, а территория отеля необычайно привлекательна даже по твоим меркам — здесь есть декоративное озеро, окаймленное кипарисами, извилистая подъездная дорожка, змееподобно петляющая в пампасной траве, и даже несколько светящихся в лунном свете мраморных статуй — бледных, словно призраки. Спустя нескольких минут безмолвного блуждания мы наконец оказываемся у уличного камина из кованого железа — с видом на озеро, — и некоторое время просто сидим в тишине, пока я наблюдаю, как пламя отбрасывает мерцающие тени на твое лицо. — Хотел бы я, чтобы ты этого не делал, — наконец говорю я. В этом есть что-то довольно грустное, потому что в каком-то смысле это девиз большей части нашей прошлой совместной жизни… всех тех многочисленных действий, которые я бы хотел, чтобы ты никогда не делал. — Не такого поворота событий я хотел. Ты медленно передвигаешься и смотришь на меня — от пламени твои глаза светятся несколько тревожным оттенком красного. — Я знаю, Уилл, — говоришь ты. — Это единственное, что я все время просил тебя не делать. Не привлекать к себе внимания… сколько раз я просил об этом? — я снова ненадолго поднимаю взгляд, заглядывая тебе в глаза. — Это вообще что-нибудь значит для тебя? На этот раз ты вообще ничего не отвечаешь — вероятно, потому что знаешь, что мне не понравится, каким бы ни был ответ. В конце концов я просто вздыхаю, а затем снова провожу рукой по лицу. — Мы никогда не придем к согласию в этом вопросе, — тяжело добавляю я. — Верно? Конечно, решающую роль в этой формулировке играет словосочетание «этот вопрос», потому что я знаю, что имею в виду не просто Аронне. И даже не Джека. На самом деле я говорю о конфликте в нашем общем подходе к решению проблем: твое предпочтение зрелищности и драматизма против моего — практичности и прагматизма. Боже, какая огромная пропасть, не правда ли? Иногда я гадаю, сможем ли мы когда-нибудь ее преодолеть. Но я знаю, что ты понимаешь… тебе не нужны объяснения. Ты можешь перевести «этот вопрос» как есть. Каким бы сложным ты ни был в других отношениях, всегда есть нечто столь успокаивающее в жизни с тем, кто может интерпретировать мой ход мыслей так точно, как умеешь это делать ты. — Возможно, нет, — это все, что ты отвечаешь. — Будет очень интересно выяснить, как мы найдем компромисс. Следует очередная пауза. С этого места я чувствую запах озера: какой он резкий и мускусный, словно пряная трава. — Я сказал им, что помогу поймать тебя, — добавляю я, потому что это все еще кажется слишком большим предательством, чтобы не упомянуть. — Мне очень жаль — и мне было неприятно делать это. Но мне нужно было удержать ситуацию под контролем. Все остальное выглядело бы подозрительно. И это было все, что я смог придумать, чтобы помешать ему установить за мной слежку. — Я понимаю, — отвечаешь ты, хотя я не совсем уверен, что это так. — В сложившихся обстоятельствах у тебя было мало других вариантов. — Я знаю, — устало говорю я. — Но мне все равно жаль, — полагаю, это должно быть сигналом для тебя извиниться за то, что ты вообще поместил меня в эту ситуацию, но, конечно же, ты этого не делаешь. Не то чтобы я этого действительно ожидал. — Но почему именно Аронне? — спрашиваю я. — Из всех людей, почему именно он? И почему сейчас? — Я сделал это сейчас, потому что желание Джека быть рядом с тобой меня раздражает, — отвечаешь ты своим обычным неторопливым тоном. — Ситуация затянулась слишком надолго — я обнаружил, что мне не терпится что-то с этим сделать. И я сделал это с ним, потому что он был… подходящим. — Подходящим? — я слегка наклоняюсь вперед, мой голос от недоверия начинает повышаться. — Он просто схватил меня, — вроде как, на секунду. Ты же не сделал это только из-за этого? — Похоже, так и было, — отвечаешь ты с почти сокрушительным спокойствием. — Просто убить его было недостаточно. Его нужно было показательно наказать. — Но он не… — мое раздражение начинает закипать, и несколько секунд я просто качаю головой, пытаясь безмолвно выплеснуть его. — В смысле, боже, Ганнибал. Это было пустяком. — Нет, — резко говоришь ты. — Это было не пустяком. Он прикасался к тебе своими отвратительными руками. И тон его голоса — презрительный. То, что такой, как он, посмел так с тобой разговаривать… — Другими словами, ты потерял контроль над собой, — огрызаюсь я. — Не так ли? — Я бы не так это описал, — натянуто отвечаешь ты. — Но, безусловно, можешь называть это так, если желаешь. Совершенно очевидно, насколько сильно ты обиделся, и я не могу не чувствовать себя слегка виноватым — несмотря на тот факт, что на самом деле ни в чем из этого нет моей вины. — Когда ты сказал, что хочешь, чтобы я тебе доверял, — продолжаю я более спокойным голосом. — Ты это имел в виду? Ты тут же снова поворачиваешься — достаточно, чтобы я уловил очередной блеск твоих глаз из-под тени надбровной дуги. — Отчасти, — отвечаешь ты. Я жду, что ты продолжишь, но на этот раз ты молчишь. Очевидно, что ты сейчас в одном из своих более загадочных настроений, а это значит, что мне придется вытягивать из тебя каждую крупицу информации. — Ладно, — осторожно говорю я. — Так почему ты не предупредил меня заранее? Ты опускаешь голову, признавая, что это справедливый вопрос, а затем вытягиваешь руку вдоль спинки скамейки, проводя ею по моим плечам. — Полагаю, по тем же причинам, по которым я не известил тебя о своем намерении преследовать его, — говоришь ты. — Это привело бы к бессмысленному конфликту. Кроме того, ожидание встречи с Джеком, при этом зная, что эта новость вот-вот всплывет, было бы для тебя чрезмерным напряжением. Хотя я не сомневаюсь, что ты мог бы сохранить самообладание, мне казалось, что лучше избавить тебя от этого бремени. Хотя в этом, несомненно, есть доля правды, я не готов позволять тебе так легко соскочить, поэтому просто презрительно фыркаю. Не то чтобы я вообще всецело поверил в это — ты, безусловно, мог бы сказать мне, если бы захотел. Думаю, в первую очередь тебе просто нравится действовать таким образом, который никто не может полностью предвосхитить — как ты делал всегда. Стоит признать, сейчас ты редко прибегаешь к таким психологическим уловкам в общении со мной, однако, если последние сутки что-то и доказали, так это то, что от этой привычки тебе так и не удалось избавиться полностью. Ты снова потягиваешься — поджарый и хищный, нежащийся в тепле, словно огромный камышовый кот, — и я вспоминаю твои слова, сказанные прошлой ночью: «я не могу полностью переделать свою личность, чтобы угодить тебе» Благодаря твоему поведению за последний год кажется, будто ты изменился до неузнаваемости, и только такие моменты показывают, что в основе своей ты все еще тот же человек, каким всегда был. Но это все же тот человек, которого я обещал любить и принимать несмотря ни на что, и именно это осознание помогает моему негодованию угаснуть. В конце концов, в прошлый раз, когда ты провернул подобный трюк с Сандерсоном, я набросился на тебя, в то время как сейчас я скорее поглощен беспокойством, а не гневом. Можно даже сказать, что произошедшее лишь укрепило мое прежнее решение: легче научиться принимать тебя таким, какой ты есть, чем изматывать и деморализовать нас обоих, силой пытаясь заставить тебя измениться. Полагаю, это снова наше метафорическое зеркало, не так ли? То, где я вижу тебя, а ты видишь меня. Два разных представления о двух отдельных идеалах: мы оба подталкиваем отражение к тому, чтобы оно соответствовало нашим версиям «правильного», а затем отступаем по своим углам, укрываясь в своих убеждениях о самих себе, не в состоянии вынести возражения с другой стороны стекла. Словно читая мои мысли, ты поднимаешь руку и медленно проводишь пальцем по моей щеке. — Ты так затих, — говоришь ты. — Скажи, о чем ты думаешь. Я слегка горестно улыбаюсь. — О том, что я должен злиться на тебя, — отвечаю я. — О том, что я должен ударить тебя по лицу, как в прошлый раз. — Так почему ты этого не делаешь? — Потому что ты бы меня с землей сравнял. Ты издаешь позабавленный звук, затем наклоняешься и бодаешь лбом мои волосы. — Спорно. Что тебя останавливает на самом деле? — Потому что это ничего не решит, — тихо говорю я. — И потому что я не хочу. Я не хочу причинять тебе боль… больше нет. Ты издаешь тихий шелестящий вздох, а затем снова перемещаешь руку, крепче обнимая меня за плечи. — Взаимно, — говоришь ты. — Но ты уже, — не могу не сказать я. — Во всем этом я все еще расходный материал. Так кто же из нас чувствует угрозу от происходящего — я или ты? Я признаюсь в этом только из-за нашей договоренности быть более открытыми друг с другом, но даже произнося это, я чувствую, как морщусь от того, насколько уязвимо и жалко я выгляжу. Это также довольно иронично, потому что я ни разу не испытывал ничего подобного этой степени напряжении в вопросе Маттео. Тогда было легко быть спокойным, осведомленным человеком, который мог без усилий справится со всем, и поразительно, насколько иначе все сейчас, когда я считаю, что в опасности именно ты. Как будто для тебя я могу призвать такое количество беспокойства и желания защитить, на которое не способен ради себя. — В мои намерения, безусловно, не входит, чтобы ты так себя чувствовал, — отвечаешь ты. — Но тот факт, что все именно так и есть, показывает, что твоя привязанность к Джеку — и ко всему, что он собой представляет, — по-прежнему невредима, — говоря это, ты снова поднимаешь руку, осторожно отводя с моего лба несколько спутанных ветром прядей волос. — Я понимаю, Уилл. Такие узы нелегко разорвать. Но пока ты связан ими, ты никогда не будешь по-настоящему свободен. — Серьезно? — спрашиваю я. — Даже не думай притворяться, что делаешь это ради моего же блага. Боже, вот это дежавю. Разве мы уже не обсуждали это? — Обсуждали. Вот только этот вопрос так и не был решен. Вот почему мы снова ведем этот разговор. — Другими словами, ты совершенно ничему не научился за последние несколько лет, — говорю я многозначительно. — Ты не можешь просто отлить меня в форму того, кем я не выбирал быть. — Естественно, нет, — ты одариваешь меня несколько зловещей улыбкой. — Все, что я могу делать, это шептать сквозь твою куколку. Боюсь, ты также не усвоил этот урок, любимый, — я никогда не потеряю интереса к попыткам, — я повторяю тот же вздох, и ты снова улыбаешься, а затем лениво проводишь пальцем по моей скуле во второй раз. — Мое имаго, — добавляешь ты. — Помнишь, когда я впервые тебе это сказал? На этот раз я просто киваю, потому что, конечно же, помню: если бы я закрыл глаза, я бы, вероятно, смог воссоздать то, как ты выглядел, когда говорил это. Как звучал твой голос. Положение твоих губ и твою интонацию: «Имаго — это образ любимого человека, погребенный в бессознательном, который мы несем с собой всю жизнь» Это один из тех моментов, которые всегда оставались со мной — одна из многих нитей нашего общего полотна, сплетенных вместе как хорошим, так и плохим. — Наш нынешний разговор напомнил мне об этом, — наконец добавляешь ты. Ты действительно смотришь на меня, твой взгляд скользит по моему лицу, словно ты пытаешься постичь, о чем я думаю. — Этот термин популяризировал Фрейд, но на самом деле он применим к биологии. Имаго — это стадия, которую приобретает насекомое в кульминационный момент своей метаморфозы: процесс развития, прежде чем оно появится из куколки в своей окончательной, самой великолепной форме. Я на мгновение резко поднимаю голову, глядя прямо в твои глаза. — Ну что ж, — говорю я, тщательно подчеркивая каждое слово. — А что насчет тебя? Какой будет твоя окончательная форма? Необычно, но ответа не следует, и, прежде чем я успеваю закончить говорить, я уже понимаю, что задел тебя за живое. Не то чтобы это было удивительно: ты любишь предаваться размышлениям о том, как сильно, по-твоему, ты меня изменил, но редко готов признать тот факт, что и я изменил тебя. Ты всегда был таким, и это одна из немногих твоих слабостей: как неумолимо ты прощупываешь чужую психику — лишь чтобы стать отстраненным и уклончивым, когда то же самое восприятие направляется на тебя. К сожалению, я слишком устал, чтобы действительно углубиться в это, но меня все еще интригует эта концепция, и я делаю мысленную пометку вернуться к ней позже. Затем несколько секунд я просто смотрю на тебя — только чтобы разрушить всю попытку достичь преисполненного достоинства молчания, чрезвычайно громко зевнув. Увидев это, ты слегка улыбаешься, а затем снова нежно вплетаешь пальцы в мои волосы. — Посмотри на себя, — говоришь ты ласково. — У тебя был долгий день, любовь моя. Пойдем со мной в отель. Позволь мне отвести тебя в кровать. — Нет, — говорю я. — Через минуту. Мне нравится здесь — у меня такое ощущение, будто я целую вечность провел в помещении, — я снова зеваю, а затем во внезапном порыве тянусь к тебе, обхватывая твою руку. Ты тут же отвечаешь, нежно поглаживая большим пальцем мои костяшки. — Я сегодня видел Кларису, — добавляю я тише. — Как раз перед тем, как появились новости об Аронне. Хочешь знать, что я ей сказал? — Хочу, да. Что ты ей сказал? — Я сказал ей, что собираюсь уйти из оперативной группы. На этот раз перед ответом ты немного медлишь. — Неужели? — наконец спрашиваешь ты. — И какую причину ты назвал? — Правдивую, — просто отвечаю я. — Я сказал ей, что встретил человека, и он для меня важнее, чем работа с Джеком. Я сказал, что люблю его и что он делает меня счастливым — счастливее, чем когда-либо. Что я хочу провести с ним остаток жизни, — я издаю тихий, безрадостный смешок. — Она думает, что тебя зовут Роберт. На этот раз следует еще одна, более продолжительная пауза, пока твои пальцы ритмично перемещаются по моим. — Полагаю, это положительное развитие с прошлого раза, — наконец отвечаешь ты. — Разве ты не сказал своему соседу, что меня зовут Ханна? Я снова смеюсь, на этот раз немного искреннее, а затем еще сильнее прижимаюсь к твоему плечу. Ты уже крепче сжал руку, и легко заметить, как тебя тронуло то, что я только что сказал. Конечно, ирония в том, что теперь я никак не могу уйти, не рискуя поднять тревогу — однако, если это и заставило тебя пожалеть о своих действиях, я знаю, что ты ни за что в этом не признаешься. Скорее всего, ты даже не узнаешь в этом оплошность, потому что, с твоей точки зрения, ты не совершаешь ошибок. Вместо этого бывают повороты судьбы, или неизвестные переменные, или же другие люди, ведущие себя глупо и бессмысленно — что угодно, лишь бы не признавать, что твое собственное суждение может оказаться неверным. Какое-то время мы просто снова сидим в тишине, моя голова опускается по твоему плечу все ниже, и меня начинает одолевать сонливость. На самом деле это довольно приятно — скорее похоже на ленивую, комфортную усталость, которая возникает от ощущения безопасности, тепла и заботы, чем на раздражительную изнурительную, которая была прежде. — Знаешь, мне он очень нравится, — сонно говорю я, указывая на уличный камин. — Нам следует купить такой, когда у нас будет свой дом. Ты на несколько секунд прижимаешься к моему виску, а затем еще сильнее обнимаешь меня. — Следует, — отвечаешь ты. — А затем, однажды в будущем, мы будем сидеть у нашего камина и вспомним этот момент. Мы припомним, какими напряженными и упрямыми мы были, прежде чем вместе улыбнемся этому, а затем перевернем страницу и забудем. Уилл, то, что я сделал прошлой ночью, может казаться тебе сейчас таким знаменательным, но это всего лишь еще один момент. Как и все те, что были до него. — Да, — тоскливо говорю я. — Полагаю, так и есть, — твое описание делает все таким простым, и есть нечто опьяняющее в том, как сильно я хочу в это поверить. С тобой всегда было так: привлекательность красивой лжи над незамысловатой правдой. — Однако я бы хотел, чтобы ты говорил со мной, — добавляю я более беспокойным голосом. — Ты все еще такой скрытный. Почему бы просто не рассказать мне, что ты планируешь? — Что ж, причина проста, — отвечаешь ты. — Дело в том, что у меня нет четко определенного плана. А причина этого в том, что то, что произойдет дальше, зависит от твоего выбора, а не от моего. Уилл, это ты автор этой конкретной истории — я передаю перо тебе. — О, да ладно тебе, — говорю я. — Это не ответ, и ты это знаешь. Предупреждаю тебя, Ганнибал: не дави на меня. Тебе не понравится, когда я надавлю в ответ. — Жаль, что мой ответ тебя не устраивает, — отвечаешь ты мягким голосом. — Потому что, боюсь, у меня нет лучшего. Пойми, mylimasis, что я действую ради тебя, из-за тебя, и ты постоянно в моих мыслях. Если бы я был здесь один, мое поведение было бы совершенно иным, но вместо этого я обнаруживаю, что на каждом шагу руководствуюсь твоими решениями и предпочтениями. Каждое мое действие заставляет меня задаваться вопросом, как ты отреагируешь, когда узнаешь об этом. Твое присутствие одновременно сдерживает и воодушевляет меня. Теперь мне приходит в голову, что это твой способ признать то, о чем я спрашивал тебя ранее: как близость со мной изменила тебя. Возможно, это не так уж и много по сравнению с моим предыдущим вопросом — таким абстрактным и загадочным, — но это все же что-то, и, услышав это, я чувствую, как мое негодование начинает угасать еще стремительнее. — Значит, полагаю, нам придется как-то разобраться с этим, — наконец говорю я. — Не так ли? Нам придется разобраться с этим вместе. — Вместе, безусловно, — отвечаешь ты. — Всегда. Уже совсем стемнело, небо усеяно звездами и рваными облаками, а между ними скользит туманный серп луны. Полагаю, скоро нам пора будет идти обратно. Еще есть время поесть и изучить отель. Устроиться в новом номере. Поспать в новой кровати. Но я все еще не хочу двигаться, потому что здесь так безопасно и спокойно, и я еще не готов отпустить это чувство. Поэтому я просто откидываюсь на твое плечо, а ты склоняешь голову, прижимаясь к моей, и я скрываюсь в убежище ощущения, что сейчас есть только мы вдвоем в мерцании отсвета огня. Мир, спокойствие и звуки тишины… просто наслаждение единением.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!