Вернутся к фанфику
Chapter 52
7 марта 2026, 08:07Путь от уличного камина до номера в отеле не такой уж и долгий. Тем не менее, я все же ничего не помню, просто потому что все пронеслось мимо меня, подобно размытому пятну. Ну… может быть, не совсем все. Полагаю, какие-то разрозненные обрывки выделялись: например, гости со свадьбы, кричащие "Viva l’amore", или квартет, играющий Канон Пахельбеля (снова), или то уютно теплое ощущение твоей руки, закинутой на мое плечо. На самом деле, возможно, именно этот жест запомнился больше всего, просто потому что это не то, что ты сделал бы в обычной ситуации. Думаю, ты находишь это слишком неформальным — почти настолько же, как сутулиться — только сегодня ты решил, что это не имеет значения, и в итоге мы идем так до самого лобби, как будто мы два подростка в торговом центре. Затем ты оставляешь ее там же на протяжении всей поездки на лифте и, наконец, с неохотой убираешь, когда мы возвращаемся в номер — отчасти потому, что невозможно пройти через дверь, будучи все еще соединенными, но также потому, что ты хочешь налить вина из своего личного запаса (ты не признаешься в этом прямо, но это почти наверняка попытка изгнать ту безбожную виноградную мочу, которую я вынудил тебя хлебать прямо из бутылки). Пока ты это делаешь, я жду на диване, одержимо играя с кольцом, вращая его вокруг пальца, а затем вытягивая руку, чтобы полюбоваться тем, как свет отражается от золота. Я знаю, что, должно быть, выгляжу нелепо, но меня это не особо волнует — и точно так же чрезвычайно очевидно, как сильно ты наслаждаешься этим зрелищем. Я даже подловил тебя за этим занятием: ты замер с штопором в одной руке и бутылкой в другой, глядя на меня с настолько ласковым выражением лица, что это поистине трогательно.
Увидев мой взгляд, ты начинаешь улыбаться, затем берешь бокал, неспешно отпиваешь и крадешься к дивану. Это совсем небольшое расстояние, но, конечно же, ты все равно делаешь это с присущей тебе величественностью, которая всегда больше напоминает скольжение, чем нечто столь обыденное, как обычная ходьба. Бог знает, как тебе это удается. Многие высокие люди склонны к достаточно неуклюжим движениям, но ты — никогда. Я тут же отодвигаюсь, освобождая тебе место рядом — однако оказывается, что мне не стоило утруждаться, учитывая, что спустя лишь несколько минут я вытягиваюсь, положив голову тебе на колени (сперва, чтобы ты мог осмотреть повязку, а затем потому, что осознаю, что мне это так нравится, что я не особо хочу двигаться). На самом деле это довольно странно: невозможно представить, чтобы я делал это с кем-либо другим, и я даже не могу представить, чтобы кто-либо другой делал это со мной. Но, конечно же, это ты, а следовательно, это не кажется неловким или ребяческим, а скорее возможностью для того комфорта и близости, в которых мы так сильно нуждались, но о которых не могли попросить. В этом смысле также поразительно, что ни один из нас пока не инициировал перемещение в кровать, однако в каком-то смысле это изменение мне также нравится. Честно говоря, это кажется еще одним признаком прогресса. Мы так долго направляли свои эмоции в секс и телесность — если уж на то пошло, слишком долго. Сложнее, но в конечном итоге гораздо более значимо просто сесть и обсудить их, как взрослые люди, которыми мы, предположительно, и должны быть.
— Настоящие мужья, — объявляю я слегка благоговейным голосом. — Настоящие, законные мужья, — я поднимаю взгляд, смотрю тебе в глаза и улыбаюсь. — В противоположность убийцам.
— Действительно, — ты говоришь невероятно самодовольно, но я не могу винить тебя за это. — Настоящие мужья.
Я слегка ухмыляюсь, затем наклоняюсь, чтобы украсть немного твоего вина, после чего невольно тихо хихикаю.
— Хотя в нашем случае, — добавляю я, — слово «законные» пишется с приставкой «не».
Я снова поворачиваюсь, сияя почти столь же самодовольно, и ты тут же снова начинаешь улыбаться.
— О да, очень хорошо, — говоришь ты. — Полагаю, теперь требуется минута молчания в знак уважения к этому особому триумфу остроумия?
— Да ладно, — возражаю я. — Это стоило как минимум трех.
— Но не получит ни одной, — отвечаешь ты. — Именно этого оно и заслуживает, — ты улыбаешься чуть шире, а затем терпеливо ждешь, пока я закачу глаза, чтобы тут же закатить свои в ответ. — Ты случайно не пьян? — спрашиваешь ты, прежде чем добавить (с очередной ухмылкой): — Очень на это надеюсь.
Я открываю рот, чтобы ответить, но тут же закрываю его, осознав, что мне понадобится секунда-две (или даже несколько), чтобы решить, так это или нет. В этом смысле, обдумывание моего ответа кажется чрезвычайно разумным планом… хотя на самом деле это занимает гораздо больше нескольких секунд (и в какой-то момент я обдумываю это так внимательно, что почти начинаю косить).
— Н-е-е-т, — наконец тяну я. — По крайней мере… не сильно. Не более, чем немного.
— Превосходно, — быстро отвечаешь ты. — Признаюсь, я наблюдал, как ты хлещешь то ужасное вино, и надеялся именно на такой результат. Под воздействием алкоголя ты невероятно забавен.
Почему-то, слово «хлещешь» в твоем исполнении кажется мне невероятно смешным и несколько мгновений я сдавленно фыркаю, в то время как ты очень терпеливо сидишь и накручиваешь прядь моих волос на палец. Это слегка щекотно, поэтому в итоге я тянусь, чтобы остановить тебя, — лишь чтобы снова увидеть кольцо и тут же отвлечься на него.
— Посмотри на себя, — ласково говоришь ты. — Любимый. Ты почти невыносимо очарователен. Это словно размахивать блестящим предметом перед кошкой.
— Ой, заткнись, — так же ласково отвечаю я. — Это изумительное кольцо. Почему бы мне не восхищаться им?
На этот раз в ответ ты лишь довольно мычишь, а я снова улыбаюсь, затем слегка сжимаю твою руку и возвращаюсь к еще более пристальному изучению своей. Просто кольцо настолько потрясающее — на этот раз ты правда превзошел сам себя. Интересно, каким будет свадебное кольцо… или, если уж на то пошло, сама свадьба. Я слегка хмурюсь, мимолетно ощущая испуг. О боже, зная тебя, ты, вероятно, захочешь пожениться в соборе Святого Петра (с самим Папой Римским в качестве священнослужителя), но, как минимум, это будет нечто большое, пышное и потенциально невероятно стрессовое. В смысле, почему бы и нет? Нет никакой вероятности, что ты удовлетворишься той поспешной и скромной гражданской регистрацией, какая была у меня в прошлый раз. Ну что ж, полагаю, ничего не поделаешь; и не то чтобы меня это действительно волновало — несомненно, я бы заставил себя это сделать, если бы ты этого хотел. Самое главное, что мы будем женаты. Законные мужья (с приставкой «не»). Я довольно улыбаюсь, а затем наклоняюсь, ласково тыкая тебя в ребра.
— Между прочим, — говорю я, — я не собираюсь брать твою фамилию. Так что даже не думай просить.
— Нет, любовь моя, — отвечаешь ты тем же ласковым голосом. — Не сомневайся, я достаточно умен, чтобы даже не подумать о том, чтобы просить. Кроме того, как говорится, «как розу ты не назови»… не то чтобы я не буду знать, кому ты принадлежишь.
— Конечно, — я снова лениво тыкаю тебя. — Просто убедись, что не забудешь, кому принадлежишь ты.
— Естественно, нет, — ты делаешь паузу, затем бросаешь на меня медленный взгляд, ресницы соблазнительно трепещут над твоими темными глазами. — Имя мало что меняет. Тем не менее, если бы ты все же сделал это… надеюсь, ты знаешь, что это сделало бы меня счастливее, чем я могу выразить словами.
— Нет, — отвечаю я, пытаясь говорить твердо. — В любом случае, не то чтобы ты когда-либо согласился взять мою.
Ты тут же широко распахиваешь глаза.
— Напротив, mylimasis, — говоришь ты. — Для меня было бы честью носить твою фамилию, если бы ты того захотел.
Ты провозглашаешь это настолько искренним тоном, что на полпути все рушится, и в итоге звучит как полнейшая чушь. Я заливаюсь смехом, затем наклоняюсь и ерошу твои волосы.
— Ты такой лжец, — говорю я. — Ты же знаешь, что не сделал бы этого — а я никогда бы и не ожидал. Я хочу, чтобы мы сохранили свои фамилии.
— Но ведь это не лишено прецедента, — отвечаешь ты тем же чрезмерно невинным голосом. — Разве твоя жена не взяла твою фамилию?
— Ну… да, — говорю я с намеком на оборонительность. — Но я ее об этом не просил. Это она настояла.
— А что, если бы я настаивал?
— Что ж, если бы ты настаивал, — говорю я, снова начиная улыбаться. — Полагаю, я не могу помешать тебе быть Грэмом, если ты действительно этого захочешь.
— Это весьма очаровательная фамилия, — ты объявляешь это с категоричностью, подразумевающей, что ты считаешь вопрос закрытым (хотя, несмотря ни на что, я все же убежден, что ты ни за что бы этого не сделал). — Полагаю, она кельтского происхождения?
— Я не совсем уверен, — говорю я. — Думаю, она шотландская. Что-то связанное с серым… — затем я собираюсь развить эту тему, но осознаю, что это невозможно на том основании, что я в душе не ебу. Серым чем, в конце концов? Озером? Горами? Волынками? Я действительно не помню, даже если когда-либо и знал (что сейчас кажется маловероятным). — Серостью… — наконец добавляю я. На самом деле, я почти уверен, что последняя часть правдива (вероятно), хотя звучит настолько бестолково, что ты тут же снова начинаешь улыбаться. — Я никогда не изучал этот вопрос, — добавляю я, тоже улыбаясь. — Ты можешь сам поискать информацию — раз уж ты так полон решимости стать Грэмом. В любом случае, а как насчет тебя? Держу пари, это интереснее. Каково происхождение твоей?
— Она русская, — говоришь ты. — Лéктер. Возможно, славянизированная версия немецкого варианта Летцер, однако в этом я столь же не уверен, — ты медленно улыбаешься, а затем снова проводишь пальцами по моим волосам. — По-видимому, я исследовал свою фамилию лишь с чуть большей энергией, чем ты свою.
Моя улыбка тут же становится шире. Но я ничего не могу с этим поделать — просто в подобных разговорах есть нечто по сути своей притягательное. Интересно, так будет всегда? Свернувшись вместе в темноте, уютно обмениваясь скучными мелочами наших жизней, словно пара сентиментальных старых ублюдков.
— Я бы предположил, что ты исследовал этот вопрос подробно, — добавляю я. — Учитывая, что ничто не может быть для тебя столь же увлекательным, как ты сам.
Ты улыбаешься еще шире, ненадолго обхватывая мое лицо руками, а затем наклоняешься, прикасаясь губами к моим.
— Что ж, теперь у меня появился конкурент за мое увлечение, — говоришь ты. — Для меня это очень тяжело. Кажется, я испытываю большую тягу к изучению тебя.
— Значит, ты изменяешь себе со мной?
— По-видимому, да, — говоришь ты, снова откидываясь на диван, возобновляя поглаживания моих волос. — Конечно, ты мог бы вмешаться и залечить эту рану, согласившись взять мою фамилию, но я предпочитаю оставить такие разговоры на потом. Я вижу, что тебя эта идея не приводит в особый восторг.
— Ты же знаешь, что в этом нет ничего личного? — добавляю я более серьезным голосом. — И если бы я и сделал это ради кого-либо, то это был бы ты. Наверное, мне просто нравится идея нашей независимости. Не знаю… трудно объяснить. Как будто мы вместе, но наши личности все же разделены.
— Да, полагаю, тут я едва ли могу возразить, — я чувствую легкое щекочущее ощущение у уха — верный признак того, что ты снова обвиваешь один из локонов вокруг пальца. — После всего, что я тебе навязал, желание автономии вполне понятно.
— Все в порядке, — мягко отвечаю я. — Как ты и сказал, мы можем обсудить это в другой раз.
Конечно, уже очевидно, что ты попытаешься уговорить меня, но я знаю, что не буду против, когда это произойдет. В конце концов, не то чтобы это камень преткновения: я определенно могу пойти на компромисс, если это действительно так важно для тебя.
— Так какую свадьбу ты хочешь? — спрашиваю я. Мой голос звучит немного мечтательно — это смущает, но почти невозможно сдержаться. — Ты думал об этом?
— Я очень тщательно это обдумывал, — отвечаешь ты — и если бы такое было возможно, я бы сказал, что твой голос также немного мечтательный. — И пришел к выводу, что мне следует получить удовольствие от церемонии, которая соответствовала бы твоим требованиям. А именно, что-то небольшое и тихое.
— Ты уверен? — спрашиваю я, стараясь не показывать слишком большого облегчения. Я благодарно сжимаю твою руку, и ты тут же отвечаешь взаимностью, нежно поглаживая большим пальцем мои костяшки, глядя мне в глаза. — Я знаю, что тебе нравятся более… замысловатые мероприятия.
— Так и есть, но для подобного есть свое время и место, — говоря это, ты обхватываешь мою щеку другой рукой, осторожно поворачивая мое лицо так, чтобы я смотрел прямо на тебя. — Это значит, что нечто прекрасное, но скромное меня полностью устроит. Это будет более неприметно — а значит, безопаснее — а также быстрее и проще организовать. И самое главное, такой вариант не будет раздражать тебя больше, чем необходимо, вынуждая общаться с людьми, — ты снова улыбаешься, затем наклоняешься и нежно убираешь волосы с моего лба. — Мой маленький одинокий волк.
— Общаться с кем? — иронично спрашиваю я. — У нас даже нет шафера. Мы убили половину знакомых… а другая половина хочет тебя арестовать, — единственная твоя реакция — легчайший намек на закатывание глаз, а я в ответ ухмыляюсь, затем поворачиваю лицо и целую твое запястье. — Но, если серьезно, — добавляю я. — Спасибо. Что-то небольшое и тихое звучит идеально. По крайней мере, для меня — я знаю, что это не наиболее предпочтительный вариант для тебя.
— Нет нужды благодарить меня, — говоришь ты. — Сделать тебя счастливым — это само по себе огромный источник удовольствия. К тому же, церемония длится всего один день: не более чем формальность. Для меня гораздо важнее то, что она символизирует.
— Да, — тихо говорю я. — Согласен.
— Это вовсе не лишение, — ты снова улыбаешься, а затем несколько мгновений просто молча смотришь, в то время как твоя рука продолжает ритмично поглаживать мои волосы. — Небольшая свадьба не препятствует чему-то изысканному или запоминающемуся, — наконец говоришь ты. — И в любом случае, твой вид в костюме все же доставит мне огромное удовольствие. На самом деле, единственное мое условие — чтобы ты позволил мне выбрать его для тебя. Нечто безупречно сшитое, что подчеркнет твою красоту. Элегантное. Изысканное. Как минимум нечто официальное. Что угодно, только не…
Ты делаешь краткую паузу, а затем встречаешься со мной взглядом.
— Ну же, — говорю я зловещим голосом. — Скажи это. Только попробуй.
— Но ты едва ли можешь меня винить, любимый, — отвечаешь ты тем же наиграно-невинным тоном. — Что же мне делать? Полагаю, я мог бы сказать тебе, что твоя одежда — это чудо стиля и хорошего вкуса… но мы оба знаем, что в таком случае я солгу.
— И что? — спрашиваю я. — Ты обожаешь лгать.
Ты тут же одариваешь меня самой богомерзкой ухмылкой, и я ухмыляюсь в ответ, а затем уютнее устраиваюсь у тебя на коленях, закрыв глаза. К настоящему моменту я очень устал, но о попытке заснуть и речи не идет. Вместо этого я хочу смаковать этот момент. Продлить его. Словно читая мои мысли, ты снова начинаешь перебирать пальцами мои волосы, а затем медленно скользишь рукой по затылку. Ты невероятно расслаблен, и этого достаточно, чтобы я снова улыбнулся, потому что мне нравится, когда ты такой — не в последнюю очередь потому, что это крайне нетипично для тебя. В этом плане ты необычен, не так ли? С одной стороны, ты производишь впечатление сверхъестественного спокойствия и бесстрастности, но почти всегда чувствуется, что твой разум за кулисами все еще работает: собранный и хищный, постоянно готовый к прыжку. Такое умиротворение тебе очень идет. Оно немного напоминает мне увиденный однажды документальный фильм о саванновых львах — как самцы в прайде иногда грелись на солнце, ненадолго забывая о необходимости вызывать страх в пользу покоя и игривости. Ты сейчас такой же — словно втянул когти. Я нежно провожу рукой по твоему предплечью, затем переплетаю наши пальцы и крепко удерживаю.
— Ты выглядишь таким уставшим, — говоришь ты. Даже твой голос звучит иначе: очень низкий и рокочущий, почти мурлыкающий. — Полагаю, это неудивительно. Ты потерял много крови прошлой ночью.
Я ненадолго открываю глаза и смотрю на тебя. Ты все еще улыбаешься — не помню, когда в последний раз видел так много твоих улыбок.
— Нет, я в порядке, — отвечаю я. — Просто расслаблен.
— И пьян, — добавляешь ты с очередной улыбкой. — Ты даже немного разрумянился от вина. Это очень привлекательно, любовь моя: обычно ты такой бледный. Тем не менее, я все же считаю, что тебе нужен отдых, — следует краткая пауза, а затем большим пальцем ты нежно поглаживаешь мои костяшки. — Нам следует пойти в кровать.
Как только ты это говоришь, я снова встречаюсь с тобой взглядом. Боже, я же не краснею, правда? Нет, я не могу… это невозможно. Я отказываюсь позволять себе краснеть. В конце концов, я просто смотрю на тебя в несколько совином молчании, взгляд твоих глаз скользит по моему лицу, а легкая улыбка начинает едва заметно расширяться.
— Эм, да, может быть, — наконец говорю я. — Да, ну ладно. Да. Да, пожалуйста.
Бог знает, с чего вдруг я чувствую себя так неловко. Я веду себя как подросток, да? На самом деле, даже хуже, потому что любой уважающий себя подросток обладал бы бесконечно лучшими навыками соблазнения, чем то, к чему, черт возьми, я сейчас прибегаю. Все это нелепо — и обычно я бы почувствовал себя униженным из-за этого — но это все же кажется нормальным, просто потому что наблюдаешь за этим ты. Я знаю, что ты понимаешь — ты понимаешь меня, как никто другой. В конце концов, не исключено, что ты сам чувствуешь нечто подобное. Конечно, ты не выразишь это так же, но недавняя потеря близости стала травматичной для нас обоих — и в каком-то смысле логично, что нам нужно время, чтобы насладиться ее возвращением.
Пока я обдумываю все это, ты продолжаешь наблюдать за мной, твой большой палец нежно поглаживает мои костяшки, а другая рука возобновляет медленное скольжение по моим волосам.
— Ты прекрасен в таком виде, Уилл, — наконец говоришь ты, твой голос очень мягкий и проникновенный. — Мне суждено всегда помнить это — каким совершенным и доверчивым ты был. Однажды я хочу описать это тебе. Я хочу, чтобы ты понял свою способность жить в моей памяти.
Я снова просто смотрю на тебя, и мое чувство спокойствия полностью восстанавливается, когда ты наклоняешься и нежно касаешься губами моего виска.
— Память — это форма искусства, любимый, — добавляешь ты. — Это архитектор. С помощью памяти можно перестраивать реальность и изменять форму вещей таким образом, какой тебе больше всего нравится. Независимо от того, что произойдет в будущем, у меня будет версия тебя, которую я всегда смогу хранить при себе. Потому что я помню о тебе все, Уилл — с самого первого дня нашей встречи и со всех последующих дней.
На несколько мгновений ты снова замолкаешь, слегка прищурив глаза, словно переживая все описанное в реальном времени прямо передо мной.
— Я помню, как ты прислонялся к моему столу, засунув руки в карманы, — наконец говоришь ты. — Как ты расхаживал по моему кабинету или смотрел на меня с этой смесью грусти и вызова, которая так присуща лишь тебе. Так много воспоминаний, любимый. Они словно каллиграфией запечатлены в моей памяти — каждое из них было наиболее выгодно освещено, сохранено и положено на музыку, и я в любой момент мог бы воссоздать любое из них. Все эти маленькие фрагменты тебя — вид, видение, чувство — сохранены для потомков более тщательно, чем ты когда-либо мог себе представить.
И снова я просто молча смотрю на тебя, слова рассыпаются в никуда, пока я пытаюсь, но безуспешно, подобрать подходящий ответ. Интересно, перестанет ли когда-нибудь твоя лесть заставлять меня чувствовать себя таким ошеломленным (ответ — нет… почти наверняка нет).
— Mano meilė, — тихо добавляешь ты, явно решив избавить меня от необходимости прилагать усилия. — Я знаю, это обременительно, но я был бы очень благодарен, если бы ты лишь раз позволил мне отнести тебя в нашу спальню.
Я тут же начинаю улыбаться, снова беря тебя за руку и повторяя тот же самый фыркающий звук, что и прежде (который является неизбежным результатом желания пьяно хихикать, а затем попытки превратить это побуждение в Настоящий Мужской смех).
— Только это никогда не бывает «лишь раз», — говорю я. — Правда?
— Нет, — соглашаешься ты. — Никогда не бывает.
Я улыбаюсь еще шире, а затем, вместо ответа, просто отрываюсь от твоего колена и поднимаю руки, чтобы ты мог обхватить мои колени и плечи. Ты примечательно осторожен — очевидно, как сильно ты стараешься не хвататься слишком близко к моей грудной клетке, — и, как и прежде, чувство заботы настолько мощное, что его трудно выразить. А это значит, что мне легко подавить те шутливые жалобы, которые я обычно отпускаю, и вместо этого просто обнять тебя, а затем уютно устроиться головой под твоим подбородком, пока ты тихо шепчешь мне что-то на литовском. Ты несешь меня на руках всю дорогу до спальни, время от времени потираясь щекой о мои волосы, затем нежно укладываешь меня на кровать и устраиваешься рядом, глядя прямо в мои глаза. Твое лицо на другой подушке всего в нескольких дюймах от моего, но почему-то кажется, что расстояние между нами составляет мили.
— Я сделал, как ты просил, — наконец говоришь ты. У тебя все еще тот же мягкий, дымчатый тембр. Он приятен — мне он очень нравится. Создается ощущение, будто твой голос ласкает меня. — Я начал упаковывать наши вещи и связался с компанией, предоставляющей услуги хранения. Мы можем уехать очень быстро, если хочешь.
— Думаю, да, — медленно говорю я. — По крайней мере, — точно не больше недели. А затем мы заляжем на дно. Я серьезно, Ганнибал. Я хочу, чтобы ты какое-то время оставался в тени.
Ты в ответ снова улыбаешься.
— Скажи, как бы ты отнесся к поездке дальше на юг? — спрашиваешь ты. — Там так много прекрасных мест, которые я хочу тебе показать. Капри… Барлетта… Амальфитанское побережье…
— Честно говоря, мне все равно, — говорю я. — Куда захочешь, — я медленно осматриваю твое лицо, от глаз к губам и обратно. — Конечно, мы всегда можем поехать дальше? В другую страну. Даже на другой континент. Австралия, Южная Америка — это не имеет значения. Главное, чтобы мы были вместе.
Ты улыбаешься еще шире, но ничего не говоришь, поэтому на этот раз я просто смотрю на тебя в ответ — такой же неподвижный и молчаливый, ожидающий, что произойдет дальше. Кажется, я начинаю дрожать, однако это не столько от тревоги, сколько от нахлынувших эмоций, которые разливаются внутри меня так же, как и той ночью в переулке… так же, как у океана той ночью на утесе. Твои глаза все еще смотрят в мои, и я вижу их в свете лампы — напряженные, непоколебимые, полные тихой тоски, которая стоит сотни слов. Твоя кожа такая теплая. Мы даже не прикасаемся друг к другу, но я все равно это чувствую — все это тепло — и невозможно не начать представлять, как бы это было, если бы на мне не было одежды, а ты прижался бы ко мне. В какой-то момент ты обхватил мое лицо руками, удерживая меня неподвижным, а затем переместился так, что твое оказалось прямо надо мной. Но хотя я не уверен, кто из нас первым движется вперед, это не меняет того ошеломляющего облегчения, которое охватывает меня в тот самый момент, когда наши рты наконец встречаются, и я раздвигаю губы, позволяя твоему языку скользнуть внутрь.
Несколько секунд это почти робко — словно хрупкое перемирие — ты безмолвно проверяешь, что именно я позволю (а я определяю, сколько я готов тебе позволить), прежде чем я чувствую, как последние следы напряжения ускользают, и издаю тихий стон, когда мой язык жадно толкается в твой рот. В то же время я начинаю обвивать тебя ногами, но, хотя это относительно невинное прикосновение, его все равно достаточно, чтобы ты полностью потерял контроль над собой: оттягивая мою голову назад за волосы, затем начиная засасывать бледный синяк на моей шее, другой рукой пригвождая мои запястья к кровати. В ответ я сжимаю ноги в карающей хватке, а затем высвобождаю руку, вцепляясь в твои плечи — и на несколько минут мы больше похожи на противников в драке, чем на пару влюбленных, и ни один из нас не готов подчиниться первым. Все это настолько бурно, буйно и яростно страстно — настолько полно болезненной нежности и жестокой близости — что кажется, будто прикосновения достаточно, чтобы обжечь. Я почти ожидаю увидеть на твоей коже бледные отпечатки моих рук — клеймо, обозначающее принадлежность… то, какой была бы любовь, если бы ее подожгли.
Я шепчу твое имя. По крайней мере, мне кажется, что я это делаю. На самом деле это просто поток нежности и звука, хотя намерение остается тем же: попыткой приветствовать твое возвращение ко мне. В ответ ты еще крепче обвиваешь меня руками, притягивая к своей груди, а затем снова ищешь мои губы, чтобы жадно целовать меня снова и снова, и это больше похоже не на обычное объятие, а на освежевание последних слоев сокрытия и скрытности, когда один человек сливается с другим. В каком-то смысле это настолько знакомо, словно мы никогда не расставались, но в другом смысле это совсем иначе. А также интенсивно. Так интенсивно — почти настолько же, как и в первый раз, когда мы прикоснулись друг к другу таким образом. Это о том, как мы крепко прижимаемся друг к другу, вдыхая дыхание друг друга; о тихом шепоте, успокаивающих прикосновениях и безмолвных клятвах, которые на этот раз будут сдержаны. И это о страсти и желании, но подобным же образом немного иначе, потому что сейчас кажется, что все вышло за рамки чего-то столь обыденного, как страсть. Это кажется основополагающим: фундаментальным. Несколько таинственным.
К этому моменту моя потребность быть ближе к тебе стала всепоглощающей, поэтому я грубо притягиваю тебя к себе, пока не представляю, как чувствую биение твоего сердца рядом с моим: яростное, пылкое и полное жизни. Ты вздыхаешь, а затем тут же вжимаешься губами в мои, пронзая языком мой рот, словно я необходим тебе для дыхания, в то время как я запутываюсь пальцами в твоих волосах и тяну. Я дрожу, и когда чувствую, что ты тоже подрагиваешь, это почти слишком. Я издаю еще один тихий стон: полностью теряясь в ощущении твоего языка, подающегося к моему, в общем дыхании, теплой коже и сердцах, бьющихся в одном хаотичном ритме. Я просто не могу перестать прикасаться к тебе, цепляясь за тебя всем своим существом. Мы ведь так давно не были вместе, правда? Разлука с тобой была мучительной — кажется, только сейчас я наконец в состоянии осознать, насколько сильно. Я так отчетливо чувствую твой запах. Пряности, вино и кедр — легкий оттенок антисептика после того, как ты проверял повязку, — а под всем этим: тот мускусный, не поддающийся определению аромат, который уникально твой. Прижимаясь носом к твоей коже, я делаю глубокий вдох. Словно ты заполняешь мой нос, мои легкие, все мое тело: протекая сквозь меня: от покрасневшего лица и вниз, где мой член такой горячий и напряженный, уже истекающий на кончике. Боже, как же я заведен. Я кладу руку поверх твоей, затем направляю ее к своему паху, чтобы ты почувствовал, насколько я возбужден, и знал, что это для тебя.
Когда мы наконец разъединяемся, чтобы перевести дыхание, ты немного отстраняешься, а затем делаешь прерывистый выдох.
— Добро пожаловать обратно, любовь моя, — тихо говоришь ты, проводя пальцами по моей скуле. — Я так по тебе скучал.
— Знаю, — отвечаю я так же тихо. — Я тоже по тебе скучал.
Несколько секунд ты просто смотришь на меня с приоткрытыми губами, а затем снова наклоняешься вперед, мягко прижимая меня к матрасу, затем забираясь сверху и зарываясь лицом в мою шею. Ты нежно целуешь ложбинку у основания горла, затем дышишь вдоль ключицы, время от времени слегка царапая зубами, в то время как твои руки скользят по моим плечам, а затем вниз по талии и бедрам. Я издаю тихий вой, мои глаза закрываются, когда ты шепчешь обрывки чего-то восторженного на каком-то иностранном языке, а затем прижимаешься лбом к моей шее. Несмотря на все твои усилия, ты периодически давишь на мои ребра, но мне уже и в голову не приходит даже замечать, больно ли это. Я запрокидываю голову назад, чтобы обеспечить тебе лучший доступ, снова вздыхаю, когда ты берешь меня за руку и осыпаешь нежными поцелуями мои щеки и веки.
— Прости меня, любовь моя, — слышу я твой шепот в мою кожу. — Прости, но мне нужно ненадолго отлучиться, чтобы кое-что принести. Пожалуйста, подожди здесь. Это не займет много времени.
Говоря это, ты отстраняешься, но в итоге все равно продолжаешь смотреть на меня (затем склоняешь голову для еще нескольких поцелуев), прежде чем наконец заставить себя встать с кровати. Я издаю тихий протестующий звук — что тут же заставляет тебя вернуться за еще несколькими поцелуями — но, несмотря на то что мы оба ведем себя так, будто ты собираешься отправиться в пеший поход в Индию, тебе требуется меньше 30 секунд, чтобы пересечь комнату, порыться в одном из чемоданов и снова направиться к кровати. Я резко открываю глаза, сразу же заинтригованный, и вижу, что ты несешь с собой две маленькие коробочки, по одной в каждой руке.
— О, эй, — говорю я, когда ты ставишь на тумбочку первую. — Разве это не моя статуэтка?
Ты одариваешь меня одной из своих сфинксоподобных улыбок, затем медлишь, снимая обертку из папиросной бумаги, и снова целуешь меня в лоб.
— Да, — отвечаешь ты. — Я хочу смотреть на нее, пока мы занимаемся любовью.
— Неужели? — спрашиваю я. Когда ты снова встречаешься со мной взглядом, я улыбаюсь, лениво вытягивая ногу, слегка толкая тебя. — Я думал, это у меня странный кинк на статуэтки.
— Что ж, должно быть, это заразно, — ласково говоришь ты, — похоже, теперь у меня он также есть.
Я фыркаю от смеха, затем откидываюсь на подушку, наблюдая за тобой, пока ты поворачиваешь прикроватную лампу, чтобы она освещала статуэтку, словно ее собственный прожектор. Закончив, ты тоже откидываешься назад, и твой взгляд скользит по блестящему мрамору с явным восхищением.
— Посмотри на них, — тихо говоришь ты. — Как их тела изгибаются вместе, словно жаждут прикосновения друг друга. Словно они голодны. Легко понять, почему ты считал их скорее любовниками, чем противниками.
Твой тон такой глубокий и соблазнительный, что кажется, будто он тлеет: я внезапно осознаю, что мне больше не хочется смеяться. В то же время ты располагаешься позади, нежно притягивая меня к своей груди, пока моя голова не окажется на твоем плече, и ты можешь начать расстегивать мою рубашку. Я блаженно вздыхаю от этого ощущения, а затем снова подаюсь навстречу твоим прикосновениям.
— Я собираюсь заняться с тобой любовью, — говоришь ты. — Неоднократно, — ты замолкаешь на несколько секунд, спуская рубашку с моих плеч, а затем нежно проводишь языком по изгибу моего уха, отчего меня пробирает дрожь. — Но сначала я просто хочу посмотреть, как ты доведешь себя до оргазма. Вот так, пока я держу тебя в своих объятиях. Ты сделаешь это для меня?
Я снова стону, затем быстро поворачиваю голову, ища твой рот, пока он не встречается с моим в беспорядочном столкновении языков и зубов. Ты действовал так быстро, что уже отбросил мою рубашку и расстегнул пояс — чтобы помочь тебе, я спихиваю джинсы до конца, затем распутно раздвигаю ноги, пока ты не обхватываешь мои лодыжки своими, заставляя меня раздвинуть их еще шире.
— О, блядь, да, — выдыхаю я. — Да. Все, что ты захочешь.
— Хороший мальчик, — ты глубоко вздыхаешь, затем прижимаешься щекой к моим волосам. — Я купил тебе подарок. Новый: нечто очень особенное. Хочешь посмотреть?
Говоря это, ты поглаживаешь мою нижнюю губу, а когда скользишь пальцами в мой рот, я жадно их посасываю, издавая долгий, низкий стон. Ты бормочешь мое имя, затем отодвигаешься немного назад, убеждаясь, что у меня достаточно места, чтобы удобно выгнуться у твоей груди.
— Это значит «да», любовь моя? — наконец спрашиваешь ты. — Это определенно похоже на «да».
Не дожидаясь ответа, ты тянешься к краю кровати, беря вторую коробочку, другой рукой все еще крепко обнимая мою грудь. Я с интересом наблюдаю за твоим продвижением. У меня уже есть смутное предположение, что это может быть еще один ошейник — хотя бы потому, что тебе так понравилось в прошлый раз, — но, честно говоря, нет никакой возможности угадать, что это может быть. В твоем случае это может быть что угодно: это может быть даже вообще не связано с сексом. При мысли о том, что это может оказаться чем-то милым и полезным, у меня снова возникает желание рассмеяться, и ты лукаво улыбаешься, затем перемещаешься, скользя руками по моим предплечьям до тех пор, пока не накрываешь мои ладони, и не можешь направлять их, чтобы открыть крышку.
Я вытягиваю шею, чтобы неуклюже поцеловать тебя в челюсть.
— Ты действительно не должен приносить мне еще что-либо, — говорю я. — Ты и так уже столько мне покупаешь. Я должен подарить что-нибудь тебе.
В ответ ты издаешь тихий, ласковый звук, а затем быстро опускаешь голову, чтобы мы могли поцеловать друг друга как следует. Поцелуй медленный и нежный, слегка игривый: ленивое скольжение языков, перемежающееся легкими покусываниями, мои губы нежно прижимаются к твоей челюсти, а затем я провожу языком по изгибу твоей верхней губы.
— Mano meilė, — тихо говоришь ты, наконец отстраняясь. — Я ценю это, но боюсь, конкретно этот подарок был приобретен не лишь из альтруистических побуждений. Можно с уверенностью сказать, что я получу от него столько же удовольствия, сколько и ты.
Я в ответ снова улыбаюсь, потому что, конечно же, теперь нет никаких сомнений в том, что это может быть. На самом деле, теперь, когда я как следует присмотрелся, я вижу, что шкатулка сама по себе выразительно чувственная: очень темное, блестящее розовое дерево с тисненой золотой застежкой и замысловатыми языческими символами, вырезанными по поверхности. Это просто разврат, вот что это такое — я еще даже не открыл ее полностью, а уже вижу мерцание красной атласной подкладки. Затем я отодвигаю крышку и издаю приглушенный стон, потому что… о да. Да. Это определенно что-то связанное с сексом. С другой стороны, точная сущность того, что оно подразумевает, несколько менее очевидна, потому что, хотя ясно, для чего предназначена толстая пробка на одном конце, этого нельзя сказать о выпуклом крючкообразном клине на другом. Тот факт, что оно такое черное и блестящее, также делает его грозным — почти инопланетным — но мне и в голову не приходит встревожиться. Теперь я тебе безоговорочно доверяю — ты ни за что не захочешь причинить мне боль или заставить нас пересечь границы зоны комфорта. Тем не менее, возможно, замешательство отражается на моем лице, потому что ты издаешь позабавленный звук, а затем снова прижимаешься к моим волосам. Я знаю, что тебе нравится тот факт, что я до сих пор относительно невежественен в разнообразии анального секса. Это удобное напоминание о том, что никто, кроме тебя, не делал этого со мной.
— Mylimasis, — говоришь ты тем же мурлыкающим голосом, что и прежде. — Не стоит выглядеть таким смятенным: это не так сложно, как кажется. Эта часть… — ты делаешь паузу, затем медленно направляешь мои пальцы по головке пробки, — предназначена для того, чтобы проникать внутрь и массировать твою простату. В то время как эта… — снова пауза, пока ты повторяешь процесс с противоположной половиной, — надавливает, чтобы стимулировать промежность. Двойная стимуляция, понимаешь? Это будет очень интенсивно… в самом лучшем смысле этого слова, — при мысли об этом я издаю тихий, непроизвольный стон, и ты снова шепчешь мое имя, затем нежно проводишь зубами по моей шее. — Тебе понравится, любимый, — говоришь ты прямо в мою кожу. — Обещаю: ты будешь так наслаждаться. А я буду очень наслаждаться наблюдением за тобой.
Когда я снова стону, ты проводишь языком по моему горлу горячим, влажным движением, прежде чем наконец отпустить мои руки и взять меня за плечи. Ясно, что ты хочешь расположить меня в определенной позе, но я все же упрямо не тороплюсь, двигаясь нарочито медленно. Ирония в том, что ждать дольше едва ли кажется возможным, но в то же время я отчаянно хочу насладиться нашим взаимным желанием, позволяя моменту длиться как можно дольше. На самом деле, это своего рода парадокс: я так сильно этого хочу, но как только все начнется, оно должно будет закончиться, а часть меня чувствует, что я мог бы остаться в таком положении с тобой навсегда. Ты тоже это чувствуешь, да? Мы оба: боремся с острой необходимостью замедлять темп и удерживать контроль как можно дольше, зная, что как только наше чувство сдержанности лопнет, его будет совершенно невозможно спасти.
— Полагаю, было бы эффективнее, если бы ты стоял на четвереньках, — слышу я твой голос. — Но боюсь, я чувствую себя очень собственническим, mano meilė, и я хочу, чтобы ты был здесь, в моих объятиях. Можешь немного повернуться на бок? А теперь подними ногу. Хороший мальчик, вот так. Именно так.
Говоря это, ты снова тянешься к шкатулке, на этот раз за тем, что, как я предполагаю, должно быть смазкой. Я даже не заметил, что она идет в комплекте (и, конечно же, она выглядит соответственно великолепно и помпезно в замысловатом флаконе из дымчато-зеленого стекла). Ты щедро сбрызгиваешь меня и пробку, затем еще раз целуешь мои волосы, прежде чем снова скользнуть пальцами в мой рот, чтобы я мог их пососать. Хотя ты полностью одет, я все же чувствую, как горячая, твердая длина твоей эрекции упирается мне в спину, и это меня так возбуждает, что я почти вскрикиваю.
— Лучше бы тебе трахнуть меня после этого, — выдыхаю я. Это должно было звучать твердо, но получается скорее маниакально. — Я тебя предупреждаю.
В ответ ты снова издаешь тихий мычащий звук, а затем нежно легко толкаешь меня в щеку своей скулой.
— Будь осторожен со своими желаниями, любимый, — говоришь ты. — После этого ты вполне можешь почувствовать себя чрезмерно… чувствительным для продолжения.
— Серьезно? Думаешь, меня это волнует?
Ты тут же наклоняешься еще ближе, снова обхватывая ладонью мою шею, удерживая меня на месте.
— Придвинься немного выше, — ласково говоришь ты. — Вот сюда: положи голову на мое плечо. Хороший мальчик. Теперь раздвинь ноги шире, — ты кладешь одну руку мне на лоб, помогая откинуться назад, затем снова целуешь меня, после чего свободной рукой проводишь вверх и вниз по моей груди. — Теперь, что касается твоего предыдущего вопроса… — добавляешь ты. — Тебя это, возможно, будет очень волновать.
— Ну, в таком случае я хочу, чтобы ты заставил меня принять тебя, — говорю я. — Я хочу, чтобы ты трахал меня снова и снова, — я издаю еще один тихий стон, слегка дрожа, когда твоя рука опускается все ниже и ниже. Твое дыхание на моей щеке такое теплое и влажное. — Я хочу, чтобы ты вбивался в меня своим членом до тех пор, пока не почувствуешь, как я начинаю кончать на нем.
В ответ ты издаешь рычащий звук, твоя ладонь благоговейно скользит по моему животу, поглаживая все шрамы, и я уже не возражаю против прикосновения к ним. Боже, ты играешь на мне, как на инструменте: лишь легчайшее, утонченное прикосновение к моей обнаженной коже.
— Твоя просьба принята к сведению, — тихо говоришь ты, отстраняясь. — Но сначала… закуска. Чувствуешь обхват, любимый? Он большой, не так ли: намного больше, чем твои предыдущие. Думаешь, ты сможешь его принять?
Я тут же начинаю улыбаться, потому что, конечно же, это не более чем крайне предсказуемое позерство. В конце концов, мы оба знаем, что она все еще намного меньше тебя. Я ласково, украдкой, закатываю глаза, а затем лишь издаю тихий стон, слегка всхлипывая от того, как тупая головка пробки начинает входить в меня. Сначала ты медленно поглаживаешь ею круговыми движениями, проверяя сопротивление, а затем постепенно увеличиваешь давление, так и не вводя его полностью.
— Посмотри на себя, — говоришь ты, и я слышу, как у тебя самого начинает сбиваться дыхание. — Твое прекрасное тело… оно такое невероятно жаждущее. Такое тугое кольцо мышц, чтобы принять нечто настолько толстое и широкое, и все же ты так отчаянно этого хочешь. Не так ли, любовь моя? Все, чего ты хочешь, это почувствовать что-то внутри себя. Растягивающее тебя. Наполняющее тебя.
Говоря это, ты резко и многозначительно поворачиваешь пробку. Боже, чувство предвкушения уже просто сумасшедшее. Прошло меньше минуты, а я уже истекаю непрерывным потоком предэякулята на нас обоих: словно каждого движения моих бедер достаточно, чтобы выплеснулось еще больше. Увидев это, ты удовлетворенно вздыхаешь, затем медленно проводишь пальцами по блестящему, липкому следу, прежде чем прижать их к моим губам.
— Открой рот, любимый, — ласково говоришь ты. — Позволь мне посмотреть, как ты пробуешь себя на вкус.
Прежде, чем ты успеваешь договорить, я уже делаю то, о чем ты попросил: распутно сосу твои пальцы, затем облизываю их языком, словно это нечто восхитительное, в то время как ты еще громче переводишь дыхание и зарываешься лицом в мои волосы.
— Вот так, — шепчешь ты. — Делая это, ты выглядишь так прекрасно — жаль, что ты не можешь увидеть себя.
В ответ я с полным ртом стону чуть громче, и еще сильнее запрокидываю голову назад, чтобы ты мог нежно погладить мою челюсть. Ощущение твоих кончиков пальцев такое теплое и мягкое, что меня пробирает дрожь, но, как ни странно, только сейчас до меня доходит, что ты все еще не разделся: словно ты настолько поглощен тем, что я делаю, что совсем забыл об этом. Думаю, прежде, будучи обнаженным, в то время как ты полностью одет, я бы больше ощущал это проявление неравенства власти, но сейчас это не так. Наоборот, это эротично и чувственно — невероятно — но есть и более мягкий элемент, который заставляет меня ощущать себя лелеемым и окруженным заботой. Полагаю, пылкость твоего увлечения мной вызывает зависимость. И так было всегда.
— Для меня это дилемма, mylimasis, — слышу я твой голос. — Я хочу чувствовать тебя в своих объятиях, но я также хочу видеть, как ты выглядишь, растягиваясь вокруг этой пробки. Как жаль, что невозможно сделать и то, и другое. Ты должен пообещать, что покажешь мне, когда все закончится: я хочу, чтобы ты встал на колени, выгнув спину и раздвинув ноги, — когда я согласно стону, ты тут же снова бросаешься вперед, покрывая мою шею и лицо еще одной патиной из поцелуев-укусов. — Твоя кожа будет такой скользкой и блестящей от смазки, — шепчешь ты, наконец отстранившись. — Ты будешь выглядеть так, будто ты влажный для меня — как была бы женщина.
— О боже…
— Ты позволишь мне сфотографировать тебя вот так, любовь моя? Влажным, с раздвинутыми ногами?
Я чувствую, как невольно краснею. Мое дыхание уже вырывается из меня, вздымаясь серией лихорадочных вдохов — ощущение, будто твои зубы периодически давят на мою кожу, хотя на самом деле ты меня не кусаешь. Когда ты снова шепчешь мое имя, я издаю еще один тихий стон, неистово поворачивая бедра и обнажая горло, чтобы ты мог царапать его зубами еще глубже, чем прежде. Боже, мой член уже почти мучительно твердый, и с каждой секундой он становится все более скользким и тяжелым на моем животе. Я не смогу долго так продержаться. Ты едва прикоснулся ко мне, но я уже так безумно возбужден, что кажется неизбежным, что я все равно кончу.
— Блядь, да, — говорю я. Сердцебиение в моей груди так неумолимо — я словно борюсь за каждый вздох. — Да. Ты же знаешь, я бы так и сделал.
— Хороший мальчик, — ты издаешь тихий довольный звук — вздох настолько тихий, что это почти шипение — и снова делаешь паузу, чтобы слизать капельку пота с моего горла. — Сейчас я введу ее в тебя. Очень глубоко… очень медленно. Ты готов?
— Блядь, я так готов, — выдыхаю я. К этому моменту я уже обмякаю на тебе всем своим весом, изо всех сил стараясь удержаться ровно, задыхаясь в твою кожу. Я рефлексивно тянусь и цепляюсь за твой затылок, остро ощущая окружающее чувство безопасности, означающее, что как бы сильно я ни отталкивался от тебя, ты не дашь мне упасть. — Пожалуйста, — добавляю я. — Просто сделай это.
Моя жажда очевидна, но как только я это говорю, я понимаю, что совершил огромный тактический просчет — а именно, потому что ты тут же снова передумываешь (конечно же) и решаешь затянуть все немного дольше. Это так невероятно типично: несмотря на то, что ты хочешь этого так же сильно, как и я, ты словно не в состоянии упустить возможность вести себя как полнейший мудак. Я ласково кусаю тебя за плечо, ты в ответ бодаешь меня лбом, продолжая снижать давление.
— Терпение, — нежно говоришь ты, когда я издаю разочарованный вой. — Терпение, любовь моя. Предвкушение — это большая часть удовольствия, и я обещаю сделать так, чтобы оно того стоило.
— Лучше бы ты так и было, — говорю я. — О, господи, ты такой садист.
— Я? — отвечаешь ты преувеличенно невинным голосом. — Несомненно, нет.
Я фыркаю от смеха, что быстро превращается в какой-то задыхающийся вскрик, когда ты толкаешь пробку дальше, пока кончик не проникает внутрь.
— Смотри, — одобрительно говоришь ты. — Так плавно — даже плавнее, чем я ожидал. Ты прекрасно примешь ее для меня, не так ли? Я уже чувствую.
— Черт возьми, так и будет, — говорю я. — Если ты когда-нибудь… ну, знаешь… дашь мне шанс это доказать.
Ты издаешь позабавленный звук, а затем снова нежно бодаешь лбом мои волосы.
— Посмотри на статуэтку, любовь моя, — все, что ты говоришь в ответ. — Она изысканна, не правда ли? Мне следует поздравить тебя с твоим безупречным вкусом. Именно поэтому она мне так нравится — потому что твоя история заставляет меня думать о тебе в юности всякий раз, когда я ее вижу. Прекрасный молодой человек, стоящий на пороге взрослой жизни… — ты медлишь, ведя губами по моей челюсти — нежное давление; легчайший намек на зубы — а затем проводишь кончиками пальцев свободной руки по моим ребрам с неповрежденной стороны. — Сын без матери и отец без жены, — добавляешь ты. — Череда верфей и учебных классов в знойное южное лето и удушающую зиму, но с разумом слишком острым и душой слишком бескомпромиссной, чтобы когда-либо уместиться в них. В тебе все еще оставалась некая невинность, не так ли, любимый? Именно поэтому этот образ так меня привлекает. Если последние несколько месяцев чему-то нас и научили, так это тому, что я не всегда ценил это твое качество так, как оно того заслуживает.
Твой тон стал намного мягче и серьезнее. Ты говоришь так задумчиво — почти грустно — и этого достаточно, чтобы я перестал извиваться и просто тихо прижался к тебе, пока ты нежно ведешь губами по моему лбу.
— Я часто думаю о том, каким ты был тогда, — добавляешь ты, крепко обвивая мою грудь другой рукой. — Какую историю ты сочинял о себе в глубинах своего разума — и какие исходные материалы ты мог использовать для этого? Так часто вымысел убедительнее демонстрирует истину, но, конечно, в том возрасте ты еще не до конца открыл свою собственную истину. Как бы я хотел знать тебя тогда. Я мог бы помочь тебе сделать это путешествие намного легче.
Я мимолетно провожу пальцами по твоим.
— Я бы не справился с тобой тогда, — тихо говорю я. — Это было бы слишком. Ты бы сломал меня.
— Никогда, — на несколько мгновений ты прижимаешься лицом к моему, и край одной острой скулы скользит по моей коже. — Но даже если бы так случилось, я бы приложил усилия, чтобы собрать тебя заново. Кусочек за кусочком, любимый, с бесконечной нежностью и заботой. Я бы возродил в тебе новое ощущение становления — точно так же, как ты переделал меня, — ты снова замолкаешь, и легчайшая заминка твоего дыхания — невысказанный проблеск той неприкрытой уязвимости, которую ты впервые показал прошлой ночью. — Я так сильно тебя люблю, — наконец говоришь ты тем же мягким голосом. — Я обожаю тебя, Уилл. Ты для меня все. И всегда так было.
На этот раз в ответ я лишь шепчу твое имя, вслепую подаваясь вперед, испытывая очередное жаждущее желание прижаться губами к твоим. Я до дискомфорта выгибаю спину, слегка поскуливая, когда мои бедра беспомощно дергаются в предвкушении — но лишь сейчас ты наконец уступаешь и делаешь рукой медленный толчок вперед, пока головка пробки не прижимается ко мне вплотную. Я почти чувствую, как мышца подрагивает от вторжения, но затем возникает своего рода хлопающее ощущение, когда она начинает расслабляться, и первое сопротивление поддается. Ощутив это, я издаю ошеломленный стон, и ты быстро снова опускаешь голову — толкаешься языком глубоко в мой рот как раз в тот самый момент, когда скользишь всей длиной внутрь. Моя голова мгновенно откидывается назад, позвоночник выгибается, а бедра резко дергаются, когда твоя согнутая рука в то же мгновение давит, порождая столь интенсивный прилив удовольствия, что я чувствую, как мой член на животе содрогается в сильном спазме. На несколько панических секунд мне кажется, что этого будет достаточно, чтобы я кончил.
— Ох, — тихо говорю я. — О боже мой.
— Да? — спрашиваешь ты, целуя меня в висок.
— Да. Да.
Ты тоже стонешь, крепче сжимая мою грудь, прежде чем оттянуть мою голову назад, прижимаясь зубами к моему горлу.
— Да, — повторяешь ты. — Тебе нравится, правда, любовь моя?
— Ох, блядь. Блядь, Ганнибал. Это так приятно.
— Не слишком?
— Да, но… ох, — я осекаюсь, делая еще несколько прерывистых вдохов, беспомощно выгибаясь к напряженным мышцам твоей груди, в то время как ты ласкаешь мое лицо другой рукой. — В… хорошем смысле.
Да, это слишком… почти невыносимо. Словно мои чувства обострились до безумия, и я осознаю все: от теплых кончиков твоих пальцев, нежно поглаживающих круговыми движениями, до того, как первоначальная напряженность с таким рвением уступила место мягкому, но твердо настойчивому давлению. Увидев это, ты благоговейно вздыхаешь, затем плюешь на большой палец, подушечкой массируя скользкую, тугую кожу, растянутую вокруг пробки. Я снова перевожу дыхание, откидываю голову на твое плечо и начинаю двигать бедрами в том же ритме, что и твоя рука. Мои волосы уже влажные от пота, все мое внимание сужается и сжимается к интенсивности ощущений, и когда ты делаешь пробкой еще один толчок, я окончательно теряю контроль — вскрикиваю, а затем дрожу так сильно, что тебе приходится снова обхватить меня за грудь, чтобы удержать на месте. Я так лихорадочно разгорячен, что наши руки плавно скользят по гладкой, влажной от пота коже, когда ты, потянув меня за волосы, притягиваешь мою голову назад, чтобы лизнуть мой рот. Я громко вою от откровенности происходящего — ничего, кроме потребности, жажды и теплого, влажного дыхания — а затем стону в твой рот, не прерывая поцелуя. Ты жадно глотаешь эти звуки, словно пытаясь их поглотить: пробуешь на вкус каждый прерывистый вздох и дрожащий выдох.
Когда мы отстраняемся друг от друга, я откидываюсь назад и зарываюсь лицом в твою шею.
— Любимый, — шепчешь ты, начиная осыпать исступленными поцелуями влажную кожу. — Посмотри на себя… ты и понятия не имеешь.
Я слегка дрожу, снова шепчу твое имя, и моя рука стремительно опускается, обхватывая мой член. Он лежит, горячий и влажный на моем животе, почти ноющий от недостатка внимания, и я стону чуть громче, затем несколько раз провожу большим пальцем вокруг головки, прежде чем начать дрочить в том же ритме, что и каждый толчок пробки. Я находился на грани так долго, что от напряжения покрываюсь испариной, и когда начинают накатывать первые резкие волны удовольствия, я издаю отчаянный крик. О боже, мы едва начали, а я уже немного обезумел. Я теряю рассудок… но не то чтобы это имело особое значение. Я отдал тебе свой разум давным-давно, да? Это был мой подарок тебе. Я хотел, чтобы он был у тебя.
— Нет, не закрывай глаза, — добавляешь ты нежно, но твердо. — Держи их открытыми. Я хочу наблюдать за тобой, пока делаю это.
Ты на мгновение обхватываешь мою голову ладонью, пристально глядя на мое лицо, а затем, наконец, хватаешься за бедро, чтобы сильнее притянуть меня к пробке и трахнуть ею. К этому моменту звуки, что ты издаешь, почти похожи на рычание, и ты прижимаешь губы ко всем частям моего тела, до которых можешь дотянуться: кусаешь и лижешь мою челюсть, горло и плечи, а затем проникаешь языком между моими губами для еще одного обжигающего поцелуя. Эффект мгновенный: я вновь и вновь кричу, беспомощно сжимая свой член, прежде чем стать совершенно неподвижным, когда по всему моему телу пробегает видимая дрожь удовольствия. Для лучшей опоры я уперся ногами в кровать, и ты снова грубо обхватываешь мои лодыжки своими, так что, когда ты раздвигаешь ноги, это вынуждает раскрыться и мои.
— Боже, как это приятно, — выдыхаю я. Мой голос звучит слегка шокировано, почти панически. — Ох, мне это нравится, мне это нравится.
— Я знаю, — бормочешь ты. — Мой прекрасный мальчик.
Ты крепче обнимаешь меня за грудь, легко удерживая мой вес, а затем покачиваешь меня к пробке, и я снова вскрикиваю, когда очередная струя предэякулята выливается мне на руку. Увидев это, ты осыпаешь мою челюсть еще несколькими восторженными поцелуями, ожидая, пока мое дыхание участится еще больше, прежде чем провернуть пробку еще глубже.
— Нет, не сдерживайся, — добавляешь ты, замечая, как я кусаю губу в попытке подавить резкие, отчаянные стоны. — Мне нравится видеть, как ты теряешь контроль. Я обожаю это. Ты даже не представляешь.
— О боже. Ганнибал…
Ты снова целуешь меня, а затем издаешь успокаивающий мычащий звук сквозь зубы. Все это время твоя рука продолжает двигаться теми же глубокими кругами: поворачивая и надавливая, явно проверяя мою реакцию.
— Это то, чего ты ждал, любимый? — спрашиваешь ты. — Почувствовать, как твое тело исследуется и изучается подобным образом? Тебе нужно было лишь попросить. Ты же знаешь, я всегда дам тебе все, что ты захочешь.
Говоря это, ты начинаешь двигать рукой немного быстрее, в плавном ритме подталкивая основание пробки, чередуя движения с более короткими и жесткими. Я вижу, как ты каждый раз поглядываешь вниз, чтобы посмотреть, насколько твердым становится мой член, и я охотно выгибаю бедра, чтобы показать тебе — бесстыдно трахаю себя твоей рукой, отчаянно стремясь получить давление как можно глубже.
— Да, тебе это очень нравится, — говоришь ты с явным одобрением. — Ты так возбужден. Посмотри на себя, — ты медлишь несколько мгновений, вытягивая шею вперед, и тихо вздыхаешь. — Изысканно, — добавляешь ты с чем-то вроде благоговения. — Такой изящный, но страстный. Такой развратный. Практически… съедобный.
К этому моменту я уже слишком далеко зашел, чтобы закатить глаза, поэтому приходится довольствоваться мучительным стоном. Ты в ответ легко смеешься, а затем нежно целуешь мои волосы.
— Я жалею лишь о том, что не могу наблюдать за проникновением в тебя, — добавляешь ты с некоторой грустью. — Полагаю, это моя вина: я еще не готов отпустить тебя, чтобы получить подходящий обзор. Как жаль, что у нас нет зеркала, — ты снова вздыхаешь, покрывая мою шею кусачими поцелуями, а затем, помедлив, нежно тянешь мою мочку уха. — Теперь покажи мне, что еще тебе нравится, — говоришь ты. — Тебе нравится пожестче? Может, быстрее? Тебе нравится глубже? — ты чередуешь движения руки в зависимости от каждого предположения, и я снова ахаю, откидывая голову еще дальше назад на твое плечо. — Однако этого тебе недостаточно, не так ли? — мурлычешь ты, явно довольный таким восторженным откликом. — Скажи мне, что еще тебе нужно, mylimasis. Я хочу услышать это от тебя.
Я издаю сдавленный стон, жадно исследуя твой рот, одной рукой цепляясь пальцами за твою шею и плечи, а другой почти жестоко сжимая свой член.
— Я хочу, чтобы ты… ох… я хочу, чтобы ты меня трахнул.
— Лишь раз, любовь моя? Или несколько?
— Всю ночь… Вечно… О боже, сейчас. Пожалуйста, просто сделай это. Мне это нужно…
— Я сделаю это, mylimasis. Обещаю. Просто позволь мне еще немного насладиться таким тобой, — снова наклонившись вперед, ты потираешься лицом о мое, прежде чем повернуться достаточно далеко, чтобы поцеловать. Поцелуй настойчивый и грязный, кажется, будто мы часами облизываем рты друг друга, прежде чем ты наконец не отстраняешься. — Теперь продолжай смотреть на статуэтку, любовь моя, — слышу я твой шепот. — Ты ее видишь?
Я снова тихо стону, пальцы бесполезно дергаются по моей тазовой кости. Все мокрое и скользкое от блестящей лужицы предэякулята, но я все равно не могу заставить себя пошевелить рукой дальше. Я отчаянно жажду разрядки, но в то же время не хочу, чтобы это заканчивалось. Ощущение довольно странное — словно я так влюблен в этот момент, что не хочу, чтобы он когда-либо заканчивался.
— Да, — шепчу я. — Вижу.
— Только представь, если бы твой сценарий был правдой, — добавляешь ты. Твой голос теперь звучит так ритмично — столь низкий и томный, что почти подобен сну. — Уязвимый молодой человек, которому суждено быть принесенным в жертву чудовищу, но вместо этого он соблазняет его и заставляет влюбиться в себя. В этом смысле Тесей был подходящим героем, ты знал? Умный. Храбрый и идеалистичный. Порывистый, — ты медлишь несколько секунд, а затем снова нежно касаешься губами моего виска. — Физически прекрасный. Представь, что он, должно быть, чувствовал, впервые войдя в Лабиринт? Хотя, полагаю, тебе не нужно это представлять, не так ли, любимый? Ты и так точно знаешь, каково это.
Конечно, ирония в том, что я не знал — по крайней мере, пока не стало слишком поздно — но меня все же не удивляет, что ты это сказал. В конце концов, уже давно очевидно, что один из твоих любимых способов уклониться от грехов прошлого — это вести себя так, будто у меня в те дни было гораздо больше независимости, чем ты давал мне на самом деле. Тем не менее, не то чтобы меня это особо беспокоило. Это указывает на твое нарастающее чувство вины (что само по себе является признаком прогресса) — но, вне зависимости от этого, сейчас едва ли подходящее время, чтобы начать указывать на это. Двойное давление пробки теперь становится таким интенсивным — еще немного, и мой самоконтроль окажется совершенно бесполезным, и я знаю, что все равно начну кончать. Сама мысль об этом вызывает опьяняющий прилив возбуждения и унижения — достаточного, чтобы мой член дернулся, и из него вытекла очередная густая струя предэякулята, стекая тебе на бедро.
— Злой умысел Минотавра был легендарным, — продолжаешь ты тем же мурчащим голосом. О боже, ты такой твердый, да? Я чувствую, как твоя эрекция впивается мне в спину каждый раз, когда я двигаюсь, и, честно говоря, впечатляет, что тебе так долго удается не кончить самому. Я даже не уверен, как ты это делаешь: то, как ты прижат ко мне, означает, что получаемое тобой трение гораздо сильнее, чем мое. Словно прочитав мои мысли, ты снова глубоко вздыхаешь, а затем начинаешь вести пальцем по основанию моей шеи. — Один из самых ужасных и разрушительных монстров античности, — добавляешь ты. — Он съедал своих жертв заживо…
Теперь ты делаешь гораздо более продолжительную паузу — на этот раз, чтобы провести зубами по моей челюсти — пока я тихо стону от этой ассоциации, а затем прижимаюсь к тебе еще сильнее. Ты тоже стонешь, покачивая бедрами вверх в тот самый момент, когда я притираюсь к тебе, прежде чем наклонить голову вбок, обнажив горло, словно предлагая его тебе. Ты тут же набрасываешься на него: ты, со своими убийственными руками и зубами. Ты мог бы разорвать сонную артерию на куски прямо сейчас, если бы захотел… Боже, порой возмутительно, как сильно я тебе доверяю. Ты самый опасный человек, которого я когда-либо встречал — я, который встречал их так много — и все же почему-то я никогда не буду чувствовать себя в такой безопасности, как когда я так близко к тебе.
— Он обладал всеми возможными преимуществами, — слышу я твой голос. Снова пауза, твои пальцы скользят по моей тазовой кости, а одна острая скула нежно трется о мою. — Хитрость. Сила. Откровенное превосходство. И все же Тесей победил его. Конечно, в мифе он сделал это мечом, но в воображении твоего юного «я» он применил гораздо более смертоносную силу. Посмотри на них, Уилл. Посмотри, как сильны они вместе… воздействие любви на чудовище.
До сих пор мои глаза были крепко зажмурены, но я наконец снова открываю их, бросая затуманенный взгляд на голову Минотавра: раздувающиеся звериные ноздри и то, как его рога изгибаются вокруг лица, словно копья. Нет сомнений, что все это начинает переходить в какую-то странную хентайную чушь, но меня это не волнует. В конце концов, тебя это не обеспокоит: именно трансгрессивный аспект тебя и привлекает. Честно говоря, я немного удивлен, что ты не обратился к образу вендиго… хотя, стоит признать, это было бы, наверное, слишком — даже для тебя. При одной лишь мысли об этом я снова тихо вою, и ты в ответ так сильно и глубоко проворачиваешь пробку, что я резко втягиваю воздух: глотаю, дрожу, а затем снова выпускаю его через зубы с долгим шипящим выдохом.
— Да, они хорошо выглядят, — наконец выдыхаю я. Мой голос хриплый и сиплый от стонов: это значит, что тебе нужно наклониться ближе, чтобы услышать. — Но ты был неправ и в этом. Ты же знаешь это, правда? Страсть против силы… ты же знаешь, что сделал неверный выбор, когда хотел рассказать Джеку о нас?
Ты снова рокочуще вздыхаешь, а затем проводишь пальцем по моей нижней губе.
— Скажи мне, любимый, — говоришь ты. — Скажи мне, что мне следовало запланировать вместо этого.
— Разоблачить это лично было одним из способов, — блядь, чтобы говорить требуются почти нечеловеческие усилия — я даже не уверен, как мне вообще удается. — Но это немного предсказуемо, ты так не считаешь? Немного пресно, — когда ты снова нажимаешь на пробку, я издаю еще один сдавленный стон, а затем тянусь рукой вверх и вплетаю пальцы в твои волосы. — Вместо этого, тебе следовало бы отправить ему ту запись, что мы сделали.
Конечно, я бы ни за что на это не согласился, не в последнюю очередь потому, что это привело бы к преждевременной смерти нас обоих (моей от унижения, твоей от безумной степени ревности). Но сейчас это едва ли имеет значение, и я даже могу убедить себя, что мне действительно нравится эта мысль.
— Да, это было бы последним, чего он ожидал, — добавляю я. — Последним, чего кто-либо мог ожидать. Прямо как те двое… — я делаю краткую паузу, резко поворачивая голову к статуэтке. — Любовники, а не враги. Он, конечно, мог представить, что ты будешь учить меня охотиться, но никогда в жизни не подумал бы, что ты научишь меня трахаться. Только ты мог, правда? Ты уже больше года учишь меня принимать член. В рот. В задницу… Боже, разум Джека взорвался бы от того, что я превратился в такую шлюху ради тебя. От всего этого бесстыдства. От того, что я тебя жажду — от того, что мне никогда, никогда не бывает достаточно.
Все подобное всегда будет музыкой для твоих ушей, и я уже слышу, как участилось твое дыхание. С огромным усилием я отстраняюсь от твоей груди, с трудом разворачиваюсь и сажусь на тебя верхом, расположив колени по обе стороны твоих бедер. Я делаю несколько прерывистых вдохов, пытаясь, но безуспешно, собраться с мыслями, и обхватываю твое лицо обеими руками. Очень медленно я запрокидываю твою голову назад, заглядывая в твои глаза, в то время как мои бедра продолжают тереться о твои.
— Ты помнишь? — тихо спрашиваю я. — Как я начинал дрожать всякий раз, когда ты прикасался ко мне? Я так нервничал из-за этого, правда? И посмотри на меня сейчас. Тебе это тоже нравится, да? И это еще одна вещь, которую он бы не ожидал. То, как я заставляю тебя терять контроль над собой. Он думает, что ты выше всего этого. Он не знает, насколько ты страстный.
Я смутно осознаю, что твои длинные пальцы обвиваются вокруг моей талии, один большой палец выводит круги на моей тазовой кости, а другая рука начинает работать с пробкой. Ты словно играешь с ней: пробуя разные углы и давление, и твой взгляд постоянно скользит вниз — туда, где мой член такой напряженный, горячий и тяжелый между нами. Я знаю, что кончу, как только кто-то из нас коснется его, и это такое облегчение, что ты тоже это понял и сдерживаешься, убеждаясь, что все не закончится слишком быстро. Наклонившись, я снова начинаю целовать тебя, намеренно медленно и настойчиво: толкаюсь языком в твой рот, затем всасываю твою нижнюю губу между зубами, пока наконец не отстраняюсь.
— Да, тебе это так нравится, — говорю я тем же мягким голосом. — Правда? Ты обожаешь трахать меня в задницу: то, какой маленькой и узкой она ощущается, когда ты сверху и толкаешься своим огромным членом внутрь и наружу. Как я выкрикиваю твое имя, потому что мне сложно его принять, но я все же не хочу, чтобы ты останавливался, — у тебя снова сбивается дыхание, и по лбу начинает стекать маленькая капелька пота. Я тут же снова наклоняюсь, медленно проводя языком, слизывая ее. — Ничего страшного, если ты признаешь это, — добавляю я, и мой голос почти такой же низкий и рокочущий, как твой. — Мне тоже это нравится. Я обожаю, когда ты наполняешь меня… растягиваешь до абсолютного предела. И мне нравится, как это заставляет тебя терять контроль над собой: как после ты оставляешь меня опустошенным и измученным, потому что брал меня так жестко.
Ты издаешь горловой звук, близкий к рычанию, затем выплевываешь что-то резкое и грубое на литовском. Твоя рука так крепко сжимает мое колено, что костяшки пальцев побелели, и на несколько опьяняющих секунд мне кажется, что ты вот-вот кончишь прямо передо мной, совершенно без прикосновений. На самом деле, в итоге ты этого не делаешь, хотя было явно неприятно близко — не думаю, что даже в порно когда-либо видел, чтобы кто-то был так близок к оргазму и смог его сдержать. Если бы я не был в таком исступлении, я бы, вероятно, почувствовал себя обязанным поздравить тебя согласно Мужскому Кодексу, но в конце концов я успеваю лишь издать испуганный звук «уф», когда ты быстро хватаешь меня за талию обеими руками и переворачиваешь на матрас. Обычно в твоем процессе раздевания есть определенная элегантность и сдержанность, но на этот раз ты практически срываешь с себя одежду — в какой-то момент ты дергаешь рубашку так сильно, что слышен звук разрывающихся швов, а несколько пуговиц стучат по полу. Я тянусь, чтобы помочь тебе (на полпути останавливаясь, чтобы укусить твою нижнюю губу, а затем вжаться ртом в твое горло), но ты делаешь все так поспешно, что мой вклад ограничивается лишь расстегиванием твоего пояса, а затем ты вновь толкаешь меня на спину, проводя по всей длине моего члена горячим, влажным движением рта, прежде чем зарыться лицом между моих ног.
Я вздрагиваю, затем крепко зажмуриваю глаза и, сдавленно выдыхая, закрываю лицо рукой. Большие сильные руки удерживают мои бедра неподвижно, пока твой язык начинает кружить по скользкой, напряженной мышце, так туго натянутой вокруг пробки: облизывая и целуя, затем делая паузу, массируя кожу одним широким большим пальцем, прежде чем снова нырнуть внутрь. Когда ты начинаешь посасывать ободок, я чувствую, как все мое тело делает жалкие маленькие рывки — движение становится все более выраженным, когда ты погружаешь язык так глубоко, как только можешь рядом с пробкой. Боже, я уже весь мокрый, слюна стекает по бедрам на матрас, от чего мои мышцы напрягаются в извивающейся смеси стыда и желания. К счастью, твоя свободная рука все еще держит мою, чему я отчаянно рад. Я не хочу, чтобы ты дрочил мне, но и сам я этого делать не желаю: я буду готов кончить лишь тогда, когда ты наконец войдешь в меня. При одной мысли об этом я снова стону, беспомощно выгибая бедра и запрокидывая голову назад. Я слышу, как говорю «пожалуйста», и, кажется, повторяю это вновь и вновь, словно это единственное слово, которое я могу произнести — единственное слово, которое имеет для меня смысл.
— Пожалуйста, — продолжаю я. Мой голос звучит так напряженно, дыхание обжигает ноздри, а сердце врезается в поврежденные ребра. — Пожалуйста. Мне это нужно. Мне нужен ты. Мне нужен ты.
Ты и сам издаешь тихий вздох, крепче сжимаешь мою руку, а затем полностью отстраняешься, чтобы поцеловать внутреннюю сторону моего бедра.
— Уилл, — говоришь ты еще тише, чем прежде. — Любимый. Mano meilė. Ты мне тоже нужен: больше, чем я могу сказать. Больше, чем я могу выразить словами.
Это такое простое заявление, но оно все же так сильно отзывается во мне, потому что это говоришь ты: ты, у которого всегда так много слов — гораздо больше, чем может понадобиться одному человеку. Подразумеваемая глубина твоей преданности очевидна, и ее интенсивность на несколько секунд заставляет меня еще крепче зажмурить глаза, пока я с трудом пытаюсь сделать один прерывистый вдох за другим. Моя потребность чувствовать, как ты меня трахаешь, уже стала ошеломляющей, но хотя часть меня все еще хочет растянуть этот момент и сделать его как можно дольше, этого уже недостаточно, чтобы я захотел остановиться… этого и близко недостаточно. Я снова стону, с силой прижимаясь лицом к матрасу, и вслепую раздвигая ноги обеими руками, чтобы раскрыться для тебя. Это так откровенно, но почему-то мне и в голову не приходит стыдиться. Вместо этого я просто поворачиваю лицо в сторону, чтобы наблюдать, как мой член, такой горячий и тяжелый, свисает между ног — истекающий струйкой предэякулята, а затем покачивающийся взад и вперед с каждым пульсирующим движением пробки, пока ты резко не выдергиваешь ее из меня. Внезапное чувство пустоты потрясает, и я издаю тихий всхлип, мышцы сжимаются в беспомощном спазме от острой потребности быть вновь заполненным.
— О боже, — говорю я, и мой голос едва ли громче прерывистого вздоха. — Я не могу… я… я сейчас… О, Ганнибал, блядь.
— Ты так прекрасен в таком виде, — шепчешь ты, словно преисполненный благоговения. — Скажи мне еще раз, чего ты хочешь, любимый. Что тебе нужно?
В ответ я снова издаю стон. Ты уже совсем рядом, но то, что ты все же не еще ближе, вдруг кажется невыносимым. Каким-то образом мне удается снова выпрямиться, прежде чем я бросаюсь вперед, обхватывая твое лицо ладонью — движение медленное и исследовательское, словно я пытаюсь изучить твои черты прикосновением кончиков пальцев.
— Ты, — говорю я очень тихо и проникновенно. — Это всегда был ты.
Когда ты начинаешь меня целовать, я нетерпеливо отвечаю, не в силах отпустить тебя даже на то время, что требуется, чтобы снова опустить меня на матрас, а затем нежно подложить подушку под голову. Я знаю, что никогда прежде не испытывал ничего подобного во время секса, хотя, наверное, это едва ли удивительно: у меня никогда не было партнера, которого я жаждал бы так сильно, как тебя. При мысли об этом я жалобно всхлипываю, а затем бесстыдно раздвигаю ноги, отчаянно желая предоставить тебе доступ к тому месту, где мне больше всего нужно внимание. При виде этого ты повторяешь рычащий звук — еще одна насыщенная вибрация, очень глубоко в горле — а затем наклоняешься, раздвигая их еще шире.
— Раздвинь снова ноги для меня, — говоришь ты. — Как ты делал раньше. Используй обе руки, — я стону, а затем подчиняюсь, раскрывая ягодицы пальцами, которые начинают слегка дрожать. Твое собственничество уже почти головокружительно — словно ты хочешь поглощать меня до тех пор, пока не изгонишь из памяти все прикосновения, которые я когда-либо ощущал, кроме твоих. — Вот так, — добавляешь ты тихо, словно читая мои мысли. — Так идеально. Посмотри на себя. Как давно ты этого хотел?
— Никогда, — выдыхаю я, окончательно бросая попытки сдерживаться. — Никогда, боже. Только с тобой.
Ты издаешь еще один, более тихий рычащий звук, а затем берешь меня за руку.
— Mylimasis, — говоришь ты. — Теперь ты мой — ты принадлежишь мне. Ты принадлежишь мне, и ты — все.
На этот раз наш поцелуй получается даже еще более страстным, чем предыдущий, несмотря на то что наши губы двигаются медленнее и нежнее. Я чувствую, как твои пальцы порхают по моему лицу — поглаживают челюсть и скулу, пробегают по волосам — а другая рука скользит вверх и вниз по внутренней стороне моего бедра. После пробки я такой растянутый и скользкий, что дополнительная смазка, в общем-то, не нужна, но ты все равно плюешь прямо на свой член, а затем, используя толщину головки, размазываешь слюну по моей коже. Влажность чрезвычайно теплая и гладкая, что позволяет тебе опустить руки и накрыть ими мои — твои большие пальцы с невероятной легкостью раскрывают меня, а затем ты проникаешь внутрь одним плавным движением.
— Ох, — шепчу я, начиная выгибать спину. — О боже мой.
Я цепляюсь за твою спину, наслаждаясь тем, как плоские и твердые мышцы напрягаются под моим прикосновением, прежде чем грубо впиться зубами в плоть твоего плеча. Я смутно осознаю, насколько некомфортным это должно быть для тебя, но ты никак не показываешь своего желания, чтобы я остановился. В смысле, конечно, не показываешь — с чего бы? Даже малейшие признаки моей способности к насилию всегда являются для тебя таким источником удовольствия.
— Не двигайся пока, — шепчу я тебе в горло. Я не могу перестать дрожать, не могу отдышаться. Мне кажется, что я вот-вот расплачусь от того, насколько это идеально. — Пожалуйста. Просто оставайся неподвижным вот так… именно так. Я хочу, чтобы это длилось.
— Я могу, — тихо отвечаешь ты. — Я могу оставаться так столько, сколько тебе нужно.
Я снова стону, но на полпути стон превращается в ломкий смешок.
— На самом деле… забудь об этом, — добавляю я. — Не думаю, что я смогу. На самом деле, я знаю, что не смогу.
Ты тут же улыбаешься, угловатые черты твоего лица странным образом смягчаются любовью.
— Это не имеет значения, — говоришь ты. — У нас есть вся ночь. И завтрашняя ночь — и та, что будет после. У нас есть столько времени, сколько нам нужно, mylimasis. У нас есть целая жизнь.
Я снова издаю задыхающийся смешок, прежде чем резко затихнуть, и все мое тело дрожит, а затем полностью застывает.
— Я уже очень близко, — говорю я — голос звучит удивленно, словно я не могу в это поверить. — Я… ох. О боже, Ганнибал. Я… я думаю, что сейчас кончу.
Невероятно, но, кажется, это действительно так. Просто здесь, просто вот так — просто от ощущения тебя внутри меня. С кем угодно другим это было бы унизительно, но с тобой это кажется чувственным и успокаивающим, а также невероятно интимным. Несколько мгновений я просто скольжу рукой вверх и вниз по твоему позвоночнику, прежде чем снова переместиться к твоему лицу — поглаживая твои скулы, губы, челюсть, наслаждаясь тем, как ты дрожишь, когда подаешься навстречу прикосновению. Я улыбаюсь, и ты улыбаешься в ответ, твоя рука откидывает мои влажные спутанные волосы, прежде чем ты наклоняешься и прижимаешься лбом к моему.
— Я люблю тебя, — тихо говорю я. — Я так сильно люблю тебя. Не могу дождаться, когда выйду за тебя замуж.
В ответ ты очень тихо выдыхаешь мое имя, изящно растягивая каждую букву, словно смакуя их звучание: словно это священное слово — слова молитвы. Я инстинктивно снова начинаю покачиваться на тебе, и ты скользишь моими пальцами в свой рот, делая их влажными и гладкими, а затем накрываешь мою руку своей, чтобы мы оба могли одновременно ласкать мой член. Я стону тебе в рот, но в конце концов к грани меня подталкивает именно ощущение твоих движений внутрь и наружу. Я уже чувствую, как начинается оргазм — череда сильных сокращений вокруг твоего члена, пока я лежу под тобой, и все мое тело дрожит и напрягается, готовясь к кульминации.
К этому моменту твой ритм настолько быстрый и непоколебимый, что кровать скрипит от каждого твоего движения. В какой-то момент ты даже полностью выскальзываешь, твой член касается моего мокрого входа, прежде чем снова резко войти столь сильным рывком, что мое тело дергается вперед. Ты тут же обхватываешь мои бедра руками, удерживая меня на месте, раздвигая мои ноги еще шире и притягивая меня навстречу каждому мощному толчку твоих бедер. Твой взгляд постоянно порхает с моего лица на пространство между моих ног, и по выражению твоего лица легко догадаться, как сильно ты наслаждаешься видом моей задницы, скользящей вверх и вниз по толстой длине твоего члена. Не то чтобы я тебя винил: я бы тоже хотел это видеть. О боже, боже, как же хорошо, когда тебя трахают вот так — так ослепительно приятно, что невозможно даже ясно мыслить. С отчаянным воем я снова выдыхаю твое имя, и ты глубоко вздыхаешь, прежде чем наклониться вперед и зарыться лицом в мои волосы.
— Вот так, — говоришь ты. — Мой прекрасный мальчик. Ты так близко, да? Я чувствую это.
«Готов поспорить, чувствуешь», — думаю я. Я тоже это чувствую: как моя задница все сильнее и сильнее сжимается вокруг твоего члена, пока он не кажется невозможно большим внутри меня — почти как будто он слишком велик, чтобы поместиться. Ты к тому же толкаешься под таким углом, что неумолимо сильно попадаешь по моей простате: вбиваешься в нее еще интенсивнее, чем пробка, а затем просто покачиваешь толщиной головки глубоко внутри меня с каждым резким движением бедер.
— О боже, — продолжаю я выдыхать, почти словно в панике. Затем, начав, я, кажется, не могу остановиться и просто повторяю это все более настойчивым скандированием. Несколько капель пота падают с твоего лба на мою кожу, и я снова вою, потому что так сильно хочу попробовать их на вкус, но не могу достать. Я вслепую тянусь рукой вниз, пока не касаюсь твоего члена, и стону от ощущения того, как он входит и выходит из меня. Ты тоже стонешь, затем хватаешь меня за руку, заставляя мои пальцы опускаться еще ниже, пока я не чувствую тугое, скользкое растяжение своей собственной задницы — нежное от трения и мокрое от слюны и смазки.
— О боже, о, блядь, — кричу я. — Я… о боже. Я сейчас кончу. Я кончаю, я… о боже, Ганнибал. Я кончаю, я кончаю…
Я понятия не имею, почему я продолжаю объявлять об этом так настойчиво — не то чтобы это не было очевидно — но по какой-то причине я все же не прекращаю говорить тебе об этом. Даже когда мой член изливается, а ты продолжаешь вбиваться в меня. Даже когда доказательства разбрызгиваются по нам обоим густыми горячими импульсами… я все равно хочу, чтобы ты знал. Это словно какое-то неистовое, первобытное желание показать тебе, что это благодаря именно тебе — убедиться, что ты видишь, как это было приятно, и знаешь, что я могу чувствовать себя так только потому, что это ты. Когда я снова зову тебя по имени, ты опускаешься вниз, затем обнимаешь меня обеими руками за плечи, поддерживая меня, шепча, как сильно ты меня любишь, как я прекрасен, прежде чем издать стонущий вздох, наконец тоже начав кончать. Все так интенсивно, что я словно правда чувствую это: волна за волной проникают в меня, пока густые капли не начинают стекать по моим бедрам, будто внутри слишком много, чтобы не пролиться. Боже, ты все еще такой твердый, даже сейчас… твой член продолжает входить и выходить, словно все, чего ты хочешь, это наполнить меня своей спермой, пока я не буду залит ею.
Ощущение ошеломляющее для нас обоих, но когда все заканчивается, я не отстраняюсь, как это часто бывает. Вместо этого я просто мягко и умиротворенно лежу в твоих объятиях, издавая череду довольных звуков и нежно поглаживая твои волосы и лицо. В свою очередь, ты осторожно меняешь положение тела, чтобы убедиться, что не укладываешь весь свой вес на меня, а затем просто смотришь на меня с тихим обожанием, не двигаясь и не моргая, а я смотрю прямо в ответ: мы обмениваемся тайными улыбками и изумленно касаемся лиц друг друга, словно проверяя, реален ли второй. В такие моменты кажется, что заниматься с тобой любовью — это само по себе идиома: язык тела. Что-то, что направляется благоговейными, ищущими прикосновениями — тихими и жаждущими — что стремятся прочитать историю на коже друг друга, как слепой читает шрифт Брайля.
Ты всегда остаешься твердым очень долго после оргазма, но после того, как проходит, кажется, несколько часов, ты наконец вынимаешь член, а затем откидываешься на пятки и смотришь на меня. Я ожидаю, что ты скоро снова ляжешь (даже ерзаю по подушке в молчаливом приглашении), но ты в ответ лишь опускаешься на колени и вжимаешься лицом прямо между моих ног. Мой рот открывается в беззвучном «о», когда я чувствую, как ты слизываешь капельки спермы с моих бедер, — что тут же превращается в прерывистый стон, когда ты раскрываешь меня обеими руками, начиная вычерпывать остатки языком. Это такое блаженство и одновременно стыд, что почти слишком: само лишь осознание того, что я лежу на спине, с раздвинутыми ногами, а твой язык скользит внутрь и наружу моей задницы, слизывая свою собственную сперму. Интересно, ты осознавал, как я сжимался до этого: как пытался удержать ее внутри, прежде чем понять, что меня растрахали так сильно, что это было унизительно невозможно? Ощущения к тому же невероятные: твой язык такой толстый, теплый и влажный — почти мускулистый — с такой степенью интимности, что интенсивность почти шокирует, когда он толкается все глубже в меня, прежде чем остановиться и пососать ободок. Такое тщательное исследование моей задницы заводит меня сильнее, чем я считал физически возможным — мой член уже дергается по животу, словно пытаясь снова встать. Твой язык в ответ тут же делает еще один глубокий толчок, и я сильно сокращаюсь и зову тебя — пальцы беспомощно вцепляются в простыню, когда я чувствую, как по всему моему телу прокатывается горячая волна удовольствия.
— О боже, — слышу я свой прерывистый голос. — О боже, Ганнибал. Это… ох.
Когда-то я мог бы чувствовать себя униженным из-за того, как исступленно звучит мой голос, но теперь нет. Теперь это просто экстатическое чувство потребности и покинутости, от которого мои глаза закатываются каждый раз, когда ты медленно и влажно лижешь мой вход. О, блядь, теперь ты снова используешь руки: раскрываешь меня, чтобы проникнуть еще глубже. Чтобы поощрить тебя, я стону немного громче, притираясь бедрами к твоему лицу, содрогаясь от тепла и толщины медленно пронзающего языка. В ответ ты на несколько мгновений отпускаешь меня, снимая напряжение и давая мне свободу двигаться так, как я хочу. Это явно попытка проявить заботу — хотя в любом случае твоя способность ждать, похоже, крайне ограничена, потому что проходит совсем немного времени, прежде чем ты опять собственнически обхватываешь мои бедра, снова толкаясь языком. Все это феноменально, и когда ты наконец заканчиваешь, ты снова приподнимаешься на кровати, наклоняясь надо мной и нежно поглаживая мою нижнюю губу большим пальцем, безмолвно прося открыть рот. Твое намерение предельно очевидно, но хотя раньше я бы почувствовал брезгливость от подобного, теперь я более чем счастлив подчиниться. Я тут же приоткрываю губы, все время поддерживая с тобой зрительный контакт, затем наклоняю голову к тебе, чтобы ты мог сплюнуть свою сперму прямо мне в рот. Услышав, как я ее проглатываю, ты издаешь тихий стон, а затем бормочешь что-то восторженное на литовском.
— Посмотри на себя, — наконец добавляешь ты по-английски. — Mylimasis. Ты так прекрасен. Ты идеален.
Полагаю, технически, это нарушает предыдущий запрет на поклонение мне. Только вот начинать указывать на это кажется излишне мудаческим, поэтому я просто говорю, что ты сам идеален, а затем падаю на подушки с широкой, глупой улыбкой на губах. Я настолько расслаблен и удовлетворен, что в итоге так и засыпаю, резко просыпаясь спустя примерно полчаса и обнаруживая, что ты все еще нависаешь надо мной в той же самой позе. Как будто ты просто стоял, застывший и неподвижный, наблюдая за моим сном. Несколько мгновений я смотрю на тебя в ответ, слегка улыбаясь в столь же молчаливой преданности. Ощущение близости поразительно — почти вызывает зависимость — но долго обходиться без прикосновений к тебе настолько невозможно, что вскоре я снова притягиваю тебя на матрас, начиная целовать твою грудь. Я не тороплюсь, любуясь теплом и гладкостью кожи над пластами мощных мышц, пока наконец не добираюсь до твоей талии и не могу удобно устроиться между твоими бедрами. Ты тут же издаешь тихий стон: одной рукой хватаешь меня за волосы, другой берешь свой член, затем крепко прижимаешь его к моим губам, словно пытаясь скормить мне. Я в ответ с готовностью стону, начиная облизывать головку по всей ее толщине — кружа по ней языком, жадно облизывая щель — прежде чем наконец раскрыть рот шире, и начать скользить по всей длине, по одному горячему, набухшему дюйму за раз. Я принимаю его так глубоко, что мой нос касается твоего живота, горло сильно сокращается от его толщины и тяжести. Но хотя у меня слезятся глаза и по подбородку стекает слюна, мне все равно, ничто из этого не имеет значения, потому что просто так невероятно приятно заглатывать тебя. Я уже чувствую, как напрягаются мышцы твоего живота, когда я наращиваю более жесткий темп, хотя момент, когда я ощущаю первый солоноватый привкус предэякулята, все же совпадает с моментом, когда ты тянешь меня за волосы в безмолвной просьбе остановиться.
— Пока нет, любовь моя, — слышу я твой голос. — Я хочу сперва посмотреть на тебя.
Твои пальцы все еще вплетены в мои волосы, и с помощью этой руки ты просто направляешь меня к себе, пока я не оказываюсь на подушке рядом с тобой. Увидев меня, ты начинаешь улыбаться, и я тоже улыбаюсь, нежно целуя тебя в лоб, а затем позволяя тебе обхватить мои бедра и притянуть на себя так, что я снова седлаю твою грудь.
— Хороший мальчик, — тихо говоришь ты. — Теперь потрогай себя для меня: проведи руками по своему телу. Я хочу смотреть на тебя.
Как и прежде, я с радостью подчиняюсь, быстро продвигаясь вперед, пока не предоставляю тебе наилучший возможный обзор, и начинаю дрочить. Когда я начинаю приближаться к оргазму, ты открываешь рот, давая понять, что хочешь, чтобы я кончил в него, но, к моему разочарованию, у меня никак не получается. Полагаю, прошло слишком мало времени с последнего раза, поэтому, чтобы помочь мне, ты наконец обхватываешь меня за талию и поднимаешь обеими руками, прежде чем снова опустить прямо на свой член. Ты такой твердый — а я все еще растянутый и скользкий от того, что меня так основательно трахнули — что проникновение невероятно плавное. Боже, я просто переполнен тобой. Как будто меня пронзают, и мои бедра безумно дрожат от напряжения: я так неустойчив, что единственное, что предотвращает мое падение, — это огромная длина твоего члена, вонзившегося глубоко в мою задницу. Я на мгновение зажмуриваюсь, внезапно осознавая легкое прикосновение кончиков пальцев к моим тазовым костям, когда твое тело покачивается к моему.
— О, блядь, да, — шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Да.
Мои волосы так промокли от пота, что запутались в ресницах, но сквозь них я все же вижу размытые очертания Минотавра: как восторженно он выгибает спину, словно Тесей объезжает его так же, как я объезжаю тебя. Как ты сказал несколько месяцев назад? Тогда ты был довольно игривым, но, как и многое другое, что ты говоришь, со временем эти слова приобрели более насыщенный и глубокий смысл. «Любовь — это зеркало, — сказал ты мне, — которое даже чудовище делает очаровательным». Потому что это правда, не так ли? Это так, и я люблю тебя… очень сильно. Иногда мне кажется, что все, что мне нужно, чтобы обрести покой, — это просто посмотреть в твое лицо и любить тебя.
Я так увлечен созерцанием статуэтки, что только сейчас замечаю, как нежно ты начал поглаживать мое бедро. Ты так настроен на мне, правда? Ты чувствуешь, что я отступил в свой разум, и предоставляешь мне безмолвное успокоение, направляя обратно. Чтобы показать, что все в порядке, я наклоняюсь и целую тебя, а затем постепенно выпрямляюсь, выгибая позвоночник в более четкий изгиб. О, блядь, это просто так хорошо. Так, так хорошо: просто это толстое, скользкое растяжение от твоего члена, когда он движется внутрь и наружу моей задницы. Твой взгляд невероятно сосредоточен и напряжен, и я продолжаю смотреть в твои глаза, проводя ладонью по груди, медленно скользя вниз, пока она не прижимается к моему животу.
— Боже, — говорю я, срываясь на тихий мягкий стон. — О, боже, я действительно чувствую тебя.
Это даже не просто лесть, потому что действительно чувствую: пульсирующая вибрация глубоко внутри от того, что я так всецело наполнен и растянут. Ты и сам стонешь, затем тянешься рукой, поглаживая мой живот собственническими круговыми движениями, прежде чем снова поднять меня за талию, пока внутри меня не двигается лишь головка твоего члена. Я чувствую, как он скользит по ободку, подталкивая и требовательно поглаживая, пока твои руки не делают еще один поворот, снова резко опуская меня вниз. Я вскрикиваю, глаза расширяются от шокированного удовлетворения от того, насколько это захватывающе приятно, и по всему моему телу пробегает дрожь напряжения. Под этим углом проникновение настолько глубокое, что кажется, будто ты едва можешь поместиться внутри, пронзая меня каждым толчком, а я стону и растягиваюсь все больше в тесном влажном скольжении вверх и вниз по твоему члену, стремясь подтолкнуть свое тело к абсолютному пределу.
— Да, — продолжаю я выдыхать. К этому моменту это больше похоже на скандирование: мантру или символ веры, и пока ты трахаешь меня, с моих губ срываются исступленные обрывки звуков. — Да, да, о боже.
— Вот так, — говоришь ты с обожанием. — Любимый. Ты так хорошо его принимаешь, — на несколько секунд у тебя самого сбивается дыхание, глаза плотно зажмуриваются, голова запрокидывается назад. — Ты идеален, — говоришь ты. — Ты идеален.
Говоря это, ты снова медленно потираешь ладонью мой живот круговыми движениями — явно наслаждаясь глубиной вибраций каждый раз, когда толкаешься в меня, — а затем резко увеличиваешь темп, пока не начинаешь вбиваться в меня с такой силой, что мои колени скользят по простыне, а я беспомощно кричу, снова и снова. Мне даже не нужно двигаться — кажется, ты полон решимости сделать всю работу за нас обоих.
— Боже, ты такой охуенно огромный, — кое-как удается мне выдохнуть. — Ты заставишь меня кончить вот так. Ты же знаешь это, правда? Просто быть наполненным твоим членом будет достаточно, — я замолкаю на несколько секунд, прикусываю губу, а затем несколько дико жестикулирую в сторону статуэтки. — Я уже знаю, каково было бы, если бы меня трахало это существо, — говорю я. — Это было бы вот так. Быть уязвимым, но в то же время сильным. Терять контроль и наслаждаться этим. О боже, Ганнибал. Блядь. Это ощущалось бы, будто что-то, что должно быть неправильным, оказывается правильным настолько, что я даже не могу описать.
Я говорю немного дико, но это все же правда. Я не могу это описать: ничто не может по-настоящему описать тебя. Ты бросаешь вызов описанию, и так было всегда. Тебя невозможно объяснить или охарактеризовать, можно лишь почувствовать и пережить.
— Я люблю тебя, — говорю я почти отчаянно. — О боже, я люблю тебя. Я люблю тебя.
На этот раз, когда мы кончаем, это происходит практически одновременно, и все завершается довольным переплетением конечностей на кровати — твоя голова лежит у меня на плече, а я глажу твои волосы. После этого мы оба немного дремлем (по крайней мере, я: ты никогда не дремлешь, а просто лежишь с прищуренными кошачьими глазами, молча заряжаясь, словно гигантский мобильный), прежде чем снова наброситься друг на друга всего через 40 минут. Начинается все с множества поцелуев и прикосновений, благоговейных и слегка исследовательских — как будто мы изучаем друг друга, подтверждая, что да, это действительно происходит — но в конце концов я так возбуждаюсь, что просто не могу больше ждать и поднимаю тебя, чтобы ты мог сесть на мой член и объездить меня. Честно говоря, это часто превращается в настоящий кошмар (хотя и очень приятный), потому что ты склонен становится невероятно властным, когда я сверху: пригвождаешь меня к кровати за запястья, а затем намеренно мучительно двигаешься, отказываясь позволить мне кончить. В такие моменты ты во время секса ведешь себя не сильно иначе, чем во время драки. Как будто ты хочешь заставить меня сдаться: возможность продемонстрировать доминирование и физическую силу.
Однако на этот раз все совсем не так. Вместо этого ты ведешь себя гораздо более уступчиво, позволяя мне держать тебя за бедра, чтобы регулировать темп, а затем двигаешься очень ритмично — так, чтобы это устраивало нас обоих. В знак признательности я криво улыбаюсь, а затем нежно провожу рукой по твоему бедру. Мое дыхание уже стремительно учащается: тихие вздохи и стоны, схожие с твоими собственными.
— Вот так, — ласково говорю я. — Именно так. Хоть раз веди себя хорошо.
В ответ ты одариваешь меня отчетливо лукавой улыбкой, а затем сильно глубоко покачиваешь бедрами. Боже, ты изумительно выглядишь в таком виде: очень плавный и гибкий, с выгнутой спиной и слегка прикрытыми глазами, мышцы податливые и эластичные, при каждом движении напрягающиеся в свете лампы. Ты идеален. Такой прекрасно бурный и дикий. Ужасный вихрь пламени, бесстрашия, ума и страсти, словно дышащая скульптура или воплощенная в жизнь поэзия… Я мог бы смотреть на тебя так вечно. На самом деле, я настолько поглощен тобой, что следующий оргазм почти застает меня врасплох (сколько их у меня уже было? К этому моменту я сбился со счета), оставляя меня с учащенным и прерывистым дыханием, когда мое тело содрогается, и я внезапно снова начинаю кончать. Когда это происходит, я глубоко внутри тебя, наши пальцы переплетены, но после этого я все равно опускаюсь на колени, не дожидаясь просьбы, просто потому что знаю, что ты сейчас в настолько собственническом настроении, что гораздо больше предпочтешь кончить внутри меня, чем подрочить мне на грудь. К тому моменту, когда все наконец заканчивается, я вижу, как начинает восходить солнце, расчерчивая небо алыми и багровыми полосами, словно кровь на черном бархате. Новый рассвет и новый день: конец одного и начало чего-то другого. Оно освещает тебя, словно твой личный прожектор: ты и истекающее кровью небо. О боже, я так сильно тебя люблю. Нет ничего, кроме тебя.
Сила этого чувства искренна — невероятно. На самом деле, она настолько искренна, что ее невозможно выразить словами, и в конце концов я просто молча двигаюсь вперед, чтобы вместо этого показать тебе: запускаю руку в твои волосы, не разрывая зрительный контакт, а затем нежно притягиваю тебя к себе, чтобы поцеловать. По сравнению с тем, что мы только что делали, это совершенно целомудренно, но это не кажется антикульминацией по сравнению с сексом. Наоборот, это его продолжение, потому что никто никогда не целовал меня так, как ты. Ни женщины в отношениях, ни мужчины во время тех тайных, грязных неуклюжих ласк в колледже: никто, кроме тебя, даже близко не сравнится. Ты всегда делаешь это так основательно, с такой степенью интенсивности, что граничит с жестокостью, но это словно тебе кажется, что именно таких поцелуев я заслуживаю: с вниманием, страстью и преданной самоотверженностью. Как будто я создан для этого — нечто, разработанное специально для тебя — и я отвечаю с таким же яростным и бесстрашным энтузиазмом. Твой язык такой теплый и влажный, когда он цепляется за мои зубы, исследуя и изучая, пока наши рты сливаются воедино. Когда я начинаю сосать его, ты тихо стонешь, острые кончики твоих зубов царапают мои приоткрытые губы, и ты переплетаешь пальцы с моими. Со стороны это может показаться грубым, но мы оба знаем, что это не попытка причинить вред или даже доминировать, а просто демонстрация любви. «Я не могу насытиться тобой, — говорим мы друг другу каждым резким движением, каждым толчком и давлением. — Я не могу, я не могу — этого никогда не будет достаточно. Позволь мне владеть тобой, притязать на тебя… вот насколько ты важен для меня».
Когда все наконец заканчивается, ты прижимаешь меня к себе, пока я пытаюсь отдышаться, одной рукой обнимая за плечи, в то время как твои пальцы нежно поглаживают мою шею и лицо. Я чувствую, как снова начинаю дрожать — отчаянно цепляюсь за твое тело в невыполнимой попытке почувствовать себя поистине близко. В свою очередь, ты уже не столько целуешь меня, сколько вдыхаешь, нюхая мою кожу от челюсти до ключицы, в явном проявлении чувства владения, потираясь лицом о мое лицо и волосы. Ты такой тактильный, да? Ты словно волк, застигнутый в более мягкий и ласковый момент: много попыток принюхаться и потираний с редкими укусами — твое дыхание оседает теплом на моей коже, пока твой язык облизывает изгиб моей шеи. Когда ты видишь мой взгляд, ты начинаешь улыбаться, наконец замирая на достаточно долгое время, чтобы провести пальцем по моей скуле. Лучи рассвета проникают сквозь окна, и слабый свет подчеркивает легкий красноватый оттенок твоих глаз. Они такие глубокие и бездонные, правда? Твои глаза: яркие кремни, цвета темной крови и янтаря…
— Mano meilė, — тихо говоришь ты. — Ты такой красивый.
Я слышу, как ты все еще тяжело дышишь — такой же измученный, как и я. Мне нравится видеть тебя в таком состоянии. Я тоже улыбаюсь, морщу нос, прежде чем наклониться и слегка толкнуть тебя.
— Ой, заткнись, — говорю я. — Я не красивый.
Ты тут же снова начинаешь улыбаться, и твои руки возобновляют нежное исследование: скользят по моим ребрам, по груди, затем постепенно опускаются вниз, и большие пальцы впиваются в ложбинку моей тазовой кости. Когда я издаю тихий стон, ты одобрительно бормочешь, а затем проводишь языком по моей нижней губе.
— Al contrario, mio amato, — говоришь ты.
Я пытаюсь снова толкнуть тебя, но в итоге разражаюсь тем же самым фыркающим хихиканьем, что и прежде, когда ты хватаешь меня за руку, чтобы толкнуть в ответ. Я ничего не могу с этим поделать: просто ты так редко отпускаешь себя настолько, чтобы вести себя глупо и игриво, и всегда так волнующе, когда такое случается.
— Я не красивый, — повторяю я, прежде чем добавить более твердо: — А ты не чудовище.
— Опять же, многие с тобой не согласятся.
— Ты не чудовище, — настаиваю я. — Не для меня — и меня не волнует, что думают другие.
— Ты сам в прошлом называл меня и хуже.
— Ну, ты называл меня мангустом. И мальчиком. И шлюхой… — я медлю и хмурю брови. — Я ничего не забыл?
Ты слегка ухмыляешься, прежде чем снова наклониться и поцеловать меня в лоб.
— Землеройкой.
— О, да. Землеройкой. Ну вот, видишь: кого волнует, что ты думаешь?
Ты в ответ изгибаешь губы в одной из редких, пылких улыбок — тех, что доходят до глаз и от которых твое лицо морщится.
— Поверь мне, любовь моя, — говоришь ты. — Представлять, что тебя волнует мое мнение, — это не то заблуждение, в плену которого я когда-либо пребывал.
Я улыбаюсь, затем пользуюсь моментом отвлечения, чтобы еще раз толкнуть тебя (просто так, ради забавы), прежде чем обрушиться на подушки распластанной кучей. Я так устал, но это не имеет значения: я знаю, что все еще не готов отпустить это чувство. В конце концов, это наша первая ночь вместе после помолвки. Такое бывает лишь раз в жизни, и я хочу смаковать это мгновение. Чтобы оно длилось дольше. Наклонившись, я провожу рукой по твоему предплечью, пока не достигаю твоей ладони, а затем переплетаю наши пальцы.
— Мне нужно купить тебе обручальное кольцо, — говорю я. Мой голос охрип от усталости, но мне уже все равно. Я знаю лишь одно: я не хочу тебя покидать. Пока нет: даже на несколько часов.
— Mano meilė, — ты снова улыбаешься, указательный палец другой твоей руки начинает скользить по моей скуле. — Ты можешь это сделать, но я буду еще счастливее, если ты купишь мне свадебное кольцо.
Я тут же приоткрываю один глаз, чтобы встретиться с тобой взглядом.
— О, да? — говорю я с еще одной улыбкой.
— Да, безусловно, — ты тоже улыбаешься. Не думаю, что когда-либо видел, чтобы ты так много улыбался: такие улыбки, которые выходят за пределы губ, даже за пределы глаз. Твое лицо могло бы быть совершенно неподвижным, и я бы все равно знал, что внутри ты улыбаешься. — Даже огромное удовольствие называть тебя моим женихом не может убедить меня затянуть эту помолвку, — добавляешь ты. — Я хочу выйти за тебя замуж, любимый. Я хочу этого больше, чем когда-либо желал чего-либо, — и чем скорее это произойдет, тем лучше.
— Что ж, это хорошо, — тихо говорю я. — Потому что я тоже этого хочу.
На несколько мгновений я снова замолкаю, внезапно осененный осознанием, что даже если бы я этого не хотел, все равно все было бы нормально. Когда я вообще действительно мог сказать это? В конце концов, я много лет чувствовал, что ты готов предложить мне бесконечную преданность и уважение, но всегда с условием: только если я никогда не буду сомневаться в тебе или оспаривать твои слова. Сейчас это уже не так, правда? Я мог бы бросить тебе вызов прямо сейчас — сказать «нет», а затем еще раз — и это не имело бы значения. Какое-то время я просто смотрю на тебя, не говоря ни слова, наслаждаясь этим моментом взаимного покоя и принятия, медленно переплетая, а затем снова выпрямляя твои пальцы в своих. Ты смотришь на меня так же пристально, продолжая нежно поглаживать мои волосы другой рукой.
— Sei talmente bello così, — наконец говоришь ты.
Я снова улыбаюсь тебе, очень медленно и сонно.
— Это жульничество. Ты не получишь снисхождение, если скажешь это по-итальянски.
— Но что же мне делать? — спрашиваешь ты с той же нежной лаской. — Я говорю это, потому что это правда. Странно, Уилл: это такая крошечная частичка времени — мимолетное мгновение, которому суждено быть утраченным и стертым, — и все же я никогда не забуду, как ты выглядишь сейчас. Такой умиротворенный, словно весь хаос в твоей голове наконец-то утих. Безмятежный, мягкий, удовлетворенный и прекрасный. И мой, — ты тоже ненадолго замолкаешь, затем крепче обнимаешь меня, притягивая к себе и осторожно целуя вдоль моей шеи. — Что бы ни случилось потом, я всегда буду помнить тебя таким, — добавляешь ты. — Твое совершенство в этот момент будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.
— Звучит довольно зловеще, — отвечаю я с такой же лаской. — Ты просто не можешь сдержаться, не так ли?
— Не совсем, — отвечаешь ты между поцелуями. — Ты неверно понял меня, любовь моя: это не пессимизм, а лишь прагматизм. Надеюсь, мы выяснили, что мои намерения в отношении тебя благие, но последние несколько месяцев — это лишь напоминание о том, что одних благих намерений недостаточно, — на несколько секунд ты поднимаешь на меня взгляд, темные глаза все еще мягко мерцают в тусклом свете. — Следовательно, я боюсь, что в будущем мое суждение может снова меня подвести.
— Не может, — отвечаю я. — Подведет. Ты ошибешься. Как и я, — говоря это, я наклоняюсь к тебе, медленно проводя пальцем по твоей щеке. — А затем, когда это произойдет, мы все исправим.
— Да, — говоришь ты. — Да, — ты делаешь паузу, затем снова улыбаешься, на мгновение выглядя сосредоточенным и почти мечтательным — словно осматриваешь некую внутреннюю панораму, которая охватывает гораздо больше, чем то, что происходит в этот момент в комнате. — Ты напоминаешь мне строки Рильке, — наконец говоришь ты. — «Но каждое прикосновение единит нас, — вот так удар смычка сплетает голоса двух струн в один».
— Знаю, — отвечаю я столь же тихо. — Так было всегда. Изменилась лишь музыка.
— Да, определенно: нарастающее чувство гармонии, — ты снова медлишь, глядя на меня, и одновременно нежно обхватывая мое лицо ладонью. — Это невероятно, не правда ли, mano meilė? Как далеко мы зашли вместе. Маленький, потрепанный мальчик с головой, полной ужасов, который даже не мог смотреть мне в глаза… которому суждено было стать для меня всеми великими воинами и философами мира.
Твой голос теперь такой мягкий — и вновь кажется, будто ты снимаешь маску, позволяя мне увидеть, что скрывается под ней.
— Я обожаю тебя, Уилл, — добавляешь ты, все еще очень тихо и проникновенно. — Я думаю, ты никогда не сможешь до конца понять, насколько сильно. Ты — мое вдохновение. Произведение беспринципной поэзии: утонченность, ярость, грация и страсть. Ты пронзаешь мой разум, но при этом поглощаешь все мое внимание, и когда мы лежим здесь вместе вот так, я чувствую, что мог бы счастливо жить в мире, от которого отказался ради тебя — где больше никого нет.
— Нет, я понимаю, — говорю я. Не отрывая взгляда, я подношу твою руку к своим губам и нежно целую тыльную сторону. — Хочешь услышать кое-что странное?
— Всегда.
— Ну, иногда… — медленно говорю я. — Иногда мне казалось, что единственный способ поймать Потрошителя — это стать им, — когда наши взгляды встречаются, я начинаю колебаться, слова на мгновение ускользают, когда я вспоминаю: это мучительное чувство очарования красотой, ужасом, самопознанием и мрачной, ухмыляющейся силой смерти. — Это означало, что часть меня стала тобой, — наконец добавляю я. — И я больше никогда не отпускал это. Я помню, как временами казалось, будто мы сплавились воедино: словно мой разум был твоим разумом. Словно я был тобой, а ты — мной. Словно мы были не двумя людьми, а одним человеком. Две половины одного целого, и я уже не знал, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Иногда мне даже казалось, что я бы слился с тобой, если бы это было возможно. Что если бы это было возможно… я бы это сделал.
Я уже закрыл глаза и не уверен, обращаюсь ли я к тебе или к себе. Впрочем, это, наверное, не имеет значения: в конце концов, это одно и то же.
— Скажи мне, любовь моя, — слышу я твой голос. — Скажи мне, почему.
Я слегка улыбаюсь. Я знаю, что тебе уже точно известно, почему, но ты все равно хочешь услышать, как я описываю это своими словами — так же, как я часто делаю это с тобой.
— Иногда мне хотелось ступить внутрь тебя, — добавляю я тем же тихим голосом. — На самом деле, это, пожалуй, то, что я помню лучше всего. Я не просто хотел быть рядом с тобой — мне казалось, что я хочу быть тобой. Мне казалось, что единственный способ быть достаточно близко — это забраться в твое тело и носить его как свое собственное.
Я резко открываю глаза. Твои же глаза мерцают в полумраке, и я сразу вижу, какой нежный твой взгляд. Какой преданный. Это странно, не правда ли? Ты тоже так думаешь? Как кто-то, столь внушающий страх и смертоносный, как ты, — тот, кто обладает такой невероятной силой, — мог стать таким мягким и податливым под моим прикосновением? Как мои пальцы, перебирающие твои волосы, могут заставить тебя дрожать, а затем затаить дыхание. Как ты закрываешь глаза, когда я тебя целую.
— Ты понимаешь почему, не так ли? — добавляю я.
— Скажи мне, любимый, — повторяешь ты, твой голос такой же мягкий, как и мой.
— Из-за того, как я прочувствовал тебя, — отвечаю я, снова беря тебя за руку. — Ты был моим продолжением и расширением, словно я смотрел в разбитое зеркало. Я, но не я. Потому что, когда я смотрел на тебя, я видел себя, смотрящего в ответ. Ты был как мое темное отражение, Ганнибал — темная сторона меня самого — но разница была в том, что ты овладел ею и принял так всецело, что мне казалось, что я могу любить тебя за это. Я чувствовал, что единственный способ познать себя — это познать тебя. Чтобы ты привел меня в свою тьму. Что это будет единственным способом обрести свободу и безопасность. Быть в мире с собой.
— И теперь ты все это, любовь моя, — несколько мгновений ты просто смотришь на меня, а затем, наконец, тянешься и обхватываешь мое лицо обеими руками, нежно поглаживая большими пальцами кожу под моими глазами, словно пытаясь стереть тени. — Безопасность, мир и свобода. Но не только благодаря познанию меня. Ты добился этого, заставив меня полностью познать тебя.
Я в ответ снова улыбаюсь — даже после всего, я все же не ожидал, что ты с такой готовностью признаешь это.
— Да, — отвечаю я тем же тихим голосом.
— Теперь ты понимаешь? — спрашиваешь ты так же тихо. — Понимаешь ли ты, что я говорил правду, когда сказал тебе, что процесс становления всецело принадлежит тебе?
— Не всецело, — говорю я с очередной улыбкой. — Не совсем — не из-за отсутствия попыток.
— Это правда, — отвечаешь ты, с поразительно простой искренностью добавляя: — Я действительно пытался — и потерпел неудачу. Я был гораздо менее совершенным архитектором, чем считал, Уилл: истинным арбитром этого конкретного шедевра был ты. Ты был трутом, поджидающим пламя. Полагаю, много лет назад я был ближе к истине, чем даже осознавал, верно? Что я могу влиять и убеждать — шептать сквозь куколку — но что бы ни появилось, ему суждено следовать своей природе и оно находится за пределами моего влияния.
— Да, ты определенно прав, — говорю я. — Возможно, не прав в процессе — но прав в результате.
— И я надеюсь, что теперь ты понимаешь, что я бы никогда не хотел, чтобы было иначе, — ты улыбаешься, внезапно снова становясь игривым, и поднимаешь руку, смахивая волосы с моих глаз. — Если бы я видел в тебе лишь послушника или ученика, ты бы мне давно наскучил. Но ты мне равен. И очень скоро… ты станешь моим мужем.
— Знаю, — я на мгновение замолкаю, вновь пораженный масштабом этой мысли, прежде чем наконец начинаю смеяться (и этот смех должен звучать иронично и по-житейски, но в итоге превращается скорее в безумное хихиканье). — Мы собираемся пожениться.
— Да, — отвечаешь ты с явным удовольствием. — Стремление, добавлю я, которого я и не думал, что захочу до встречи с тобой. «Любить или быть любимым, — как говорится. — Этого достаточно. Не проси ни о чем более. В темных складках жизни нет другой жемчужины».
— Мне нравятся твои мрачные цитаты о любви, — говорю я. О боже, я так устал — не уверен, сколько еще смогу бодрствовать. Тем не менее, я все еще неумолимо цепляюсь за тебя. Я не могу тебя оставить. Я не хочу. — Надеюсь, их будет больше, — добавляю я. — Чем мрачнее, тем лучше.
— Будь уверен, у меня их неисчерпаемый запас, — ты улыбаешься и нежно гладишь мои волосы. — Но если тебе когда-нибудь понадобится что-то более традиционно романтичное, тебе нужно только попросить.
— Нет, — отвечаю я. — Я вообще-то говорил серьезно: они мне нравятся, потому что они такие… ты. Они темные, элегантные и немного тупые.
— Что ж, мне нравятся твои объекты сравнения, — ласково говоришь ты. — И если ты используешь язык геометрии, то позволь мне предложить свою собственную. Если я тупой, то ты острый.
Часть меня хочет отпустить какую-нибудь недалекую шутку о том, что ни один из нас не является прямым, но твои познания в сленге настолько прискорбны, что ты почти наверняка не поймешь отсылку, а объяснять мне лень.
— И ни один из нас не правильный, — говорю я вместо этого. — Никаких красивых, аккуратных 90 градусов.
— Определенно, нет, — отвечаешь ты с очередной улыбкой. — Прямые углы необходимы, но довольно скучны и предсказуемы. Мы с тобой всегда выбирали более произвольный путь.
— Произвольный, — повторяю я. — Думаю, можно и так выразиться.
Твоя улыбка тут же становится шире.
— А как еще?
— О, ну, знаешь, — говорю я, взмахивая рукой, словно призывая вдохновение. — Незаконный. Аморальный. Порочный.
— Полагаю, это подходящие описания, однако не те, что выбрал бы я.
— Невменяемый? — я тоже улыбаюсь, затем наклоняюсь немного ближе, чтобы поцеловать тебя в лоб. — Чудовищный. Но меня это уже не волнует. Если ты чудовище, то и я тоже.
— Чудовище — в глазах смотрящего, — отвечаешь ты с такой нежностью, что это действительно трогательно. — Но это также порождение воображения. Мы с тобой реальны. Это… — ты делаешь паузу, затем наклоняешься ближе, пока наши лбы не соприкасаются. — Это реально.
— Да, — я довольно вздыхаю, цепляясь за тебя еще крепче. — Потребовались годы, но да. Наконец-то.
На этот раз ты не отвечаешь сразу. Вместо этого ты просто лежишь невероятно неподвижно: ничего, кроме легкого вздымания и опускания груди в тени. Прежде я находил это нервирующим, не так ли? Устрашающим. Жутким. Теперь же я нахожу это грациозным и странно умилительным, потому что это черта, которую я ассоциирую исключительно с тобой.
— Действительно, — наконец отвечаешь ты. — Много лет. Но теперь это реально и осязаемо, как и многое другое. Дикое и прекрасное. Могущественное. Неконтролируемое.
— Неконтролируемое? — спрашиваю я с нежностью. — Это на тебя совсем не похоже. Доктор Контрол-Фрик. Не думаю, что с тобой когда-либо случалось нечто, что ты не мог бы контролировать.
— Mylimasis, — говоришь ты. — Mano meilė. Возможно, когда-то это было правдой, но теперь уже нет, — я чувствую твои пальцы в своих волосах; твои губы движутся по моим щекам и векам, пока я медленно ускользаю. — В конце концов, любовь моя: со мной случился ты.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!