Сторож брату своему (Интегра, ОМП, за кадром маячит Алукард/Интегра с романсом)

Он был достаточно осторожен: держался на почтительном расстоянии от нее, ярдов десять, никак не меньше. И при этом был безрассудно глуп, если решил вломиться… Какого, собственно, черта? — Решил разыграть карту оригинальности, — обезоруживающе оскалился ее ночной гость, демонстрируя весь свой «арсенал». Интегра стряхнула с подушки черную розу: она растаяла в воздухе, будто чернильная клякса в воде. На пальцах не осталось и следа — только колючий холодок и едкое, похожее на удар током, онемение. Вампир прищелкнул пальцами, а потом широко, явно хвастаясь, распахнул пасть. Темная змейка скользнула между его клыками игриво, будто язык. Намек на грани заметного. Пошляк. Интегра встала с постели: в самом дурном, надо заметить, расположении духа. Скрестила руки на груди — заряженным пистолетом вверх, никаких намеков и тонкостей. Не о разговорах с очередным вурдалаком она мечтала на сон грядущий. — Я сражен, — его глаза, темно-вишневые, почти черные, не светились в темноте. — Моей мятой пижамой? — без тени ионии спросила Интегра. — Шутки в сторону, граф… — Дарион, если вам будет угодно, — он склонил голову: длинные, огненно-рыжие волосы скользнули по его обнаженным плечам. — Но я готов буду зваться так, как вы пожелаете… когда вы пожелаете. Интегра неторопливо шагнула в его сторону — будто кружащая вокруг добычи акула, она постепенно сужала круги, критически осматривая свою «жертву». «Проситель» решил зайти с козырей: облачен в один только лунный свет и стыд… впрочем, какое там, стыд у немертвого — и тот обращен в хвастовство. Алебастровое, выточенное с тщанием из теней совершенство, под кожей прорезан каждый мускул, каждая вена. Он не опускал головы, но прикрыл веки, обжигал ее взглядом — голодным, разумеется. Просящим и требующим одновременно. Все вампиры смотрели на нее голодными, тоскливыми глазами. Восхищение и злость, обожание и ярость — они бурлили эмоциями крайностей, каждый из них — точно вулкан под снегом. Иногда Интегра размышляла, заглядывают ли они вглубь собственных чувств? Понимают ли, что все их эмоции — суть нагая, ничем не прикрытая зависть? Не к ней, конечно, куда там. — Ты мне не ответил, — протянула Интегра. Между ними остался фут. Она приподняла его острый, хищный подбородок дулом пистолета, чтобы он смотрел ей в глаза прямо, не кокетничая и не пытаясь понравиться… Чушь, конечно. Это в их крови — отчаянное, почти болезненное желание нравиться, естественное для них, будто голод и жажда для людей. Если пища не будет очарована, она не сдастся легко, не падет в их объятия, будет отбиваться, а это испортит крови вкус. — Я сражен вашей красотой, — он говорил это искренне… насколько это возможно у вампира. И он, опять же, не лгал. Интегра усмехнулась. Она знала, что если попросит его зажмуриться и прикажет ответить, какого цвета у нее волосы, кожа, глаза, он просто не сможет этого сделать: такие мелочи почти всегда выскальзывают из их памяти. А она — не сможет задать вопрос так, чтобы было понятно ему. Интегра знает, что он видит ее узором вен и артерий, уникальным, изысканным, пылким и живым. Он видит ее движение, ее дыхание, ее тепло и ее энергию. Если вампир и может влюбиться, то лишь в эту сторону человечности. А мясо, кожа, волосы… все это слишком быстро гниет и портится, не так ли? Он узнает Интегру Хеллсинг из миллионов душ в Лондоне по тому, как бьется ее сердце. И он, как многие из тысяч немертвых, отчаянно, болезненно, отрешенно в нее влюблен. Все они — влюблены. Не в то самое мясо — они умеют его соблазнять, умеют быть для него почти-живыми, вот как сейчас… наг, аки прародитель Адам, дьявольски соблазнителен и может этой соблазнительностью распорядиться: каков стыд! Все его предшественники имели совесть заявляться в ее кабинет, но никак не в спальню! Еще и в такое удачное время, за полчаса до рассвета, в абсолютную темноту… Будто надеялся скользнуть к ней под одеяло, прижаться… слиться с тем, кто снился ей (ведь он не мог не сниться, так?), удовлетворить ее и напроситься… Коварство умудренного веками старца и наивность ребенка в самой совершенной оболочке, но он не учел одного: если вампиры никогда не спутают биение одного сердца с другим, то Интегра Хеллсинг различает их по тому, как их сердца не-бьются. — Хочешь мне служить, — вздыхает Интегра. Она не спрашивает, а констатирует. А он — слишком нагл, чтобы понять ее. Иначе не схватил бы за руку и не прижал ее к губам. Он двигается ровно настолько быстро, чтобы она могла осадить его: хоть какие-то тонкости ее настроений этот… как его? Дарион различает. А еще он так старается угадать, напомнить ей… — Испытайте меня, — просит он пылко, почти не отнимая своих губ от ее кожи. — Как вам заблагорассудится. Я готов на все. Дело не в ней самой, разумеется. Дело в том, что все они, ночные хищники, видели той ночью, когда пылал Лондон. Засевшие по своим норам и подвалам, они не рисковали даже выйти на охоту: столетия сосуществования с людьми сделали их терпеливыми и опасливыми. Многие из них знали о существовании «Хеллсинга» и стереглись его, не забывая об обязательных вежливых реверансах. Многие знали и передавали из уст в уста на редких сборищах: охотиться полноценно лучше на Континенте. В Лондоне — заводите себе «сосуды» среди людей, соблазняйте, но не убивайте. В Лондоне у самой Ночи и Тьмы есть имя, есть тысячи глаз. Она смотрит за вами — и одному Каину известно, что у нее на уме, ведь Ночь эта служит людям, пресмыкается перед ними. Наверняка — именно потому что люди сделали его таким. Самый древний лондонский патриарх навещал ее незадолго до Дариона: он настолько устал и согнулся от столетий своей жизни, что почти не размыкал глаз. Клыки его были столь длинными и тонкими, что пасть его почти не смыкалась. Он опирался на длинную, резную трость — наследие кельтского его прошлого, дар друидов, что правили этой землей задолго до того, как с Континента сюда принесли христианского бога. Но ради нее он даже открыл глаза. Вечная жажда, которую не умалить никакой жизнью: он готов был отшвырнуть свой посох и ползти к ней на узловатых коленях, если она откроет ему секрет, что она сделала со своим… слугой. Никто из них, даже самый древний, не был способен на то, что мог сотворить Алукард. Никто из них не приблизился к нему по силе. Он мог и этого Мафусаила сожрать, не открывая пасти. Сто лет назад они считали Алукарда… тогда еще Дракулу — просто очередным «гастролером». Покуражится и хватит с него. Они до сих пор гадали, что можно было сотворить с заурядным балканским кровопийцей, чтобы он стал таким. Отцу пришлось прятать его. Объявить его мертвым, чтобы хоть как-то отбиться от потока просителей, наперебой предлагавших себя на место старого слуги. Они притихли, уверенные, что какими бы ни были эксперименты над Дракулой, они убили его, уничтожили. Что взять с христиан — они горазды только жечь на костре, но главное — они ведь и без этой силы, без его могущества вполне справляются… Когда он «вернулся» двадцать лет спустя, поток их просьб усилился. Иногда он даже перерастал в угрозы. Интегра быстро приучилась игнорировать их — у порога ее кабинета всегда лежала Гончая, невидимая человеческому глазу, но надежно отсекавшая всех просителей «с той» стороны. А теперь… Она протянула руку и коснулась его щеки — узнаваемое, екающее в сердце ощущение. Касаешься кожи, под которой клыки, все равно чувствуется, осязается их острота… Не только отсутствие сердцебиения — клыки у них всех тоже уникальные. Закрой глаза, проведи по ним кончиком пальца, ощути это снова — тонкое, почти певучее прикосновение к своей возможной смерти. «Хочешь проверить это?» — и вспомни, как они ощущаются в поцелуе. Этого она проверять не собирается. — Ты еще слишком молод Дарион, — отвечает она тихо. Он приоткрыл было рот, готовый возражать — точно, хмыкает Интегра, совсем еще молодой, не умеет считывать эмоции и настроения. Уверен, что у смертных «свое» можно взять нахрапом, силой, лестью или хитростью. Он тоже хочет стать всесильным — таким, как Алукард. Готов на унижения, если они последуют — о, что там человеческая фантазия, она ведь может только плоть терзать, не так ли? Интегра понятия не имеет. Алукард достался ей таким, каким он был. И она не была уверена, что хоть какие-то эксперименты ее деда имели значение в этом случае: спроси ее хоть один из «просителей», она ответила бы. Алукард стал таким всесильным исключительно по собственному почину. Он был так страстно, так бесконечно влюблен в собственную веру в человечество, что становился все могущественнее лишь из-за нее одной. Если и была в этом какая-то часть ее вины, то лишь в том, что она умудрилась ни разу не разочаровать своего слугу. Дарион болезненно сверкнул глазами — будто в них навернулись настоящие, не кровавые, слезы. Но ему хватило ума не спорить с ней, не возражать, а молча, покорно склонить голову. — Соблюдай договоренности, — не просит, но почти приказывает она. — Тебе ведь известно, что… — О новой вашей тени. Да, разумеется, всем в Лондоне известно, — теперь хмыкает он. — А вам… вам должно быть известно, что в этом городе каждая тень мечтает занять ее место. Многие готовы на все ради этого. — Это наша с ней проблема, — морщится Интегра. — Заботься о своих. Дарион замирает, когда ее ладонь соскальзывает с его щеки. Будто пытается запомнить, продлить это ощущение. Может быть, он будет хвастаться им перед своими сородичами. А может, этот отказ станет для него несмываемым позором, кто знает. — Целая армия, — произносит он напоследок. — Помните об этом. Вам достаточно только… «Попросить», — повисает невысказанным, когда он тает в тени в углу ее спальни. Интегра усмехается. Люди, размышляет она, закуривая сигариллу, могут только отдавать вампирам, если решатся на это. Но никогда — не просить. Если немертвый выучится, растя рядом со «своим» человеком отдавать ему что-то, просить его не придется. И пока среди немертвых ей встретилось лишь двое, которых не о чем просить. И одна из них, признаться, сегодня откровенно сплоховала. «Интересно, как он проскочил через Серас», — хмурится Интегра. Всех предыдущих «просителей» она притаскивала в ее кабинет за шиворот и яростно буравила взглядом во время подобного разговора, готовая до последней капли крови охранять свое право служить Хеллсингам. «Нам предстоит непростой разговор», — вздыхает Интегра. А потом вздрагивает, вспомнив это его — «армия». Сколько еще таких разговоров предстоит ей, прежде чем он вернется?.. И, признаться, ответа, каким бы он ни был, она страшится гораздо сильнее любого из вампиров, что будут и впредь штурмовать ее кабинет, спальню или городской офис. К этому простому, понятному упрямству она готова… И лишь к одному Алукарду она, как и всегда, не будет готова.