XVII. Церковь

— Наигранная святость хуже блядства. Кажется, их полемика уже давно вышла из всех возможных рамок и потеряла всё приличие. Увы, оба были весьма упрямы. Со свечей стекал вязкий воск, смешиваясь в воздухе с душным ладаном. Полумрак церкви прерывали танцующие огоньки перед несчастными и серьёзными ликами Святых. Витражи ничего не преломляли. Джон лениво прислонялся к аналою, вот уже на протяжении часа толкая развращëнные речи. — «Наигранная святость» допустима, если не несёт лжи и последствий. Бог видит каждого, кто тянется к нему, пусть временно и для одобрения. Лололошка расхаживал взад-вперёд. Его шаги по гладкой рисованной плитке звучали звонко, а голос, волнами шедший в акустическом пространстве, был крайне приятен на слух. Словно этот священник читал проповеди даже сейчас. Отчего же Джон решил терроризировать такую-то личность? Вероятно, в ответ на этот вопрос вы получите лишь шутку и немного лукавый огонёк в карих бесстыдных глазах. — А Бога самого ты видел? Можешь доказать его существование? — Джон, будто скучая, перелистнул по-старому шуршащие страницы книги, что лежала на аналое, и вызывающе глянул на священника. Лололошка остановился напротив: развевающиеся полы рясы хлëстко обвернули ноги. — Богу не нужны доказательства. Вера в него идёт от сердца. — От сердца идут только артерии, — Джон закатил глаза. — Ты никогда не думал, что люди, скажем... Бога придумали? Согласись, так ведь намного легче держать под контролем целые государства. Люди априори слабы. А слабый создаёт своего кумира. Только однажды кому-то это настолько понравилось, что стало передаваться поколениями. — А ты, так значит, не слабый, раз в Бога не веруешь? Или кумир твой — не Он? — губы Лололошки слегка искривились в подобие улыбки, — совсем капельку злопамятной. Джон, в свою очередь, в точности спародировал собеседника. — Религия — опиум для народа. А я с таким уже завязал. Ясные, доселе почти безразличные голубые глаза священника, разом потемнели. Положи этот тяжёлый взгляд на луковку, — и он проломит все рисованные иконами стены, трещинами расходясь по полу. Рука Лололошки схватила Джона за плечо, оттаскивая, наконец, от аналоя. — Постоишь перед иконой Божьей — образумишься, — пальцы впились мёртвой хваткой в ткань, сияющую предательской белизной, и остановили перед киотом. — Покаяться заставишь? — усмехнулся Джон без единой доли страха, — только азарт. — Молиться Всевышнему, пока гречка впивается в колени? Да ты извращенец. Открытое высмеивание отрезвило холодную ярость. Лололошка разжал пальцы на плече, но, как видно, только для того, чтобы в следующее мгновение толкнуть ладонью в спину — прочь от киота. Джон пошатнулся и хотел уже было продолжить насмешливые возмущения, как священник высказал, проходя мимо: — Вечером в воскресенье. Не придёшь с покаянием сам, — сотрëшь колени об пол, молясь о прощении. — А не сильно ли это быстрое развитие событий для первого свидания? — Джон издевательски сощурился, вновь провоцируя на ярость. Всё решили тихо скрипнувшие двери церкви, за которые, не прощаясь, вытолкнули одного обнаглевшего грешника. Джон стоял, невольно всматриваясь в резной деревянный узор. В воскресенье он придёт. Увы, не за покаянием.