Часть 1

Сны Финисту Ясну Соколу снились такие, что впору повеситься. Больше всего он боялся, что кто-то прознает о них. Тьма клубилась перед ним, и из тьмы руки к нему тянула Галина, обнимала за шею, миловала на груди своей, прося заступиться, помочь. И во сне не мог он устоять против её чар. Лицо её то оборачивалось ликом прекрасным Василисы, то Варвары, а то смотрело дивной красой несказанной, какой не было видано. В объятиях этих тяжко было Финисту и сладко, и рассудок его мрачился от тоски и страсти. И чувствовал он, что всё больше теряет себя. Сам не свой однажды отправился он прогуляться по лесу, поразмыслить, развеять мысли тяжкие, что поселились в головушке богатырской после снов о ведьме Галине. Здесь и нашел его Кощей Бессмертный, также искавший одиночества и размышлений. — Что с тобой, Финист? Что голову буйную повесил? Финист взглянул на него, на ворога лютого, что стал другом, и понурился еще горше. Присел на поваленное мшистое бревно, подперев подбородок кулаком. — Толку говорить, коли все одно не будет помощи? — устало сказал он. Кощей немного померил ногами землю перед ним, а потом сел рядом. — А ты попробуй, расскажи, может, и смогу чем помочь тебе, — мягко произнес он, — чай не первый век на свете живу, повидал много. Финист обнял руками плечи, холодно вдруг стало ему и неприютно. Но не ладонь Кощея, легшая на спину, была тому причиной. Словно из сердца самого зазмеилась тонкая темная нить, связующая его с тьмой из снов. — Нечего мне сказать, Кощеюшка, — он покачал головой, — справлюсь сам я. Или не зваться мне богатырем. Мягким движением огладил Кощей его спину, шею, вплел пальцы в волосы, повернув лицом к себе. От взгляда в темные глаза перехватило дыхание и в груди стало вдруг тесно и жарко. — Если надумаешь, Финистушка, — тихим, спокойным голосом молвил Кощей, — то приходи ко мне в терем, поговорим. Прошло еще несколько дней. Сам не свой, Финист пытался хоть как-то окститься, спать почти перестал, у Яги отвар травяной выпросил, что сон отгоняет. Но мало было толку с того. Стоило глаза закрыть, как голос Галины шептал в голове и лик её возникал перед глазами. И как ни старался Финист отвлечься хотя бы немного, не выходило никак. Неделя шла к концу. Измаявшись до предела, Финист уже и к лавке в горнице подойти боялся — а ну как сон сморит. Многие девицы красные тайком да тишком его в покои свои зазывали, да и это не дало ничего. В любовном пылу видел он вместо лиц любушек лицо Галины, становящееся лицом Варвары и иными ликами колдовскими. К исходу недели, истомившись душою и телом, сам не заметил он, как пришел к терему, где Кощей жил. — Ну, чего стоишь за дверью, входи уже, — донесся голос Кощеев, ровный, спокойный, от которого как-то даже на душе полегчало. Толкнул дверь Финист и вошел. Горница была сумрачная, под стать обитателю, пропахшая травами темными да гарью. И сам Кощей сидел в широком кресле, застеленном медвежьей шкурой, возложив руки на подлокотники. — Присаживайся, Финист, хочешь ли есть или пить? Если да, то велю девкам кухонным на стол накрыть. — Ни есть, ни пить не хочу, — ответил ему Ясный Сокол, опустившись на лавку, — совет твой нужен мне, Кощей, ворог и друг мой. Кивнул Кощей, поднимаясь с кресла. — Идем тогда в покои хозяйские, — сказал он, положив руку на плечо Финисту, — такие беседы, как наша, не для чужих ушей. Финист поднялся и пошел за ним, точно телок покорный. Заныло сердце, и не сразу понял Финист, что снова струится из него нить тонкая, темная. Пошатнулся он, едва не упав, о порог хозяйский запнувшись. Упал бы, да подхватил его Кощей, обнял за стан, прижал к себе, второй рукой оглаживая спину, совсем как тогда, в лесу. Дверь за спиной закрылась с едва слышным скрипом. — Помоги мне, Кощей, — с трудом вымолвил Финист, — помоги, коли можешь. С ума схожу я, злым колдовством опутан, не могу ни видеть, ни слышать никого, кроме ведьмы проклятой. А её чары страшны, под ними, чую, могу худое натворить. Пальцы Кощея скользнули в волосы, лаская затылок, словно бы выжигая холодом тот темный жар, что сжигал рассудок Финиста. Уткнулся Ясный Сокол лбом в плечо Кощеево. — Есть средство, — тихо молвил Кощей, не отстраняясь, — да, может, трудным тебе покажется. Ты ведь богатырь могучий, доблестный. — Что за средство?— с трудом великим Финист оторвал тяжелую голову от плеча ворога. — Любовь иная тебе нужна, — ответил Кощей, глядя прямо в очи синие своими — темными, точно грозовое небо, — не женская, нежная да сладкая. Мужская любовь нужна тебе. Ибо ведьма может в любую девку войти, через неё зло творить. Но мужа не тронет, не сумеет, как и колдун пола мужеска не сумеет в девку вселиться. Мужская любовь силу даст тебе, разорвет связь, что Галина сотворила чарами… Только захочешь ли ты? Финист лишь застонал тихо, жалобно, сползая на пол, обнимая крепкий стан Кощея, прижимаясь лицом к доспеху черному. Что-то ворочалось внутри, в самой груди, словно клубок змей. Финист задохнулся, царапая ногтями кожу доспешную. С нечеловечьей силой поднял его Кощей, притянул к себе, пальцы снова вплел в кудри золотые и притянул в поцелуй. Холодные сухие губы Бессмертного прильнули к живым алым устам богатыря. И словно в омут темный бросился Финист в этот поцелуй, не ощутив ничего, кроме горечи страшной. В сравнении с горечью этой сок полынный мёдом мог бы показаться. Словно во сне помог Финист раздеться Кощею, а Кощей ему помог. На перины пышные возлегли они уже нагие, как в миг рождения. Финист вытянулся, не зная, что делать дальше, ибо любовь мужская, греческая, неведома ему была доселе. Кощей же, познавший все грехи и наслаждения мира за прошедшие века, лёг рядом и принялся ласкать его. Губы его прильнули к груди Финиста, там, где в сердце клубок змей вился. И от этого касания утихла боль и успокоилось сердце. Вздохнул Финист, обнимая сильное жесткое тело, прижимая к себе, отвечая поцелуями на поцелуи. Много женских рук, мягких да нежных, ласкали его, но истинный покой и силу познал он лишь в руках ворога, ставшего другом. Много губ мягких, шелковых ласкали его губы, но лишь поцелуи Кощея дали ему покой и силу, каких доселе не чуял он. — Хочешь ли меня, Финист?— прошептал Кощей, глядя в глаза Ясну Соколу. — Хочешь ли ласк моих? Финист коснулся его лица, безобразного и прекрасного. Губами прильнул ко рту черному, мертвому. — Хочу я тебя, Кощей… да только не знаю как… не имел раньше дел я с мужами иначе, чем на поле боя. — Доверься мне, — шепнул Кощей, прижимая его к перинам жестким телом своим, — Финист… сокол мой ясный. Сполз Кощей ниже, покрывая поцелуями могучее тело Финиста. У Сокола Ясного аж дыхание перехватило, когда уста вражьи сначала коснулись, а потом вобрали в себя срамную плоть. Откинул голову на подушки Финист, да рот себе зажал, чтобы не перебудить всю дворню. А Кощей ласкал жарко, сладко, слаще, чем любая девка, нежил во рту восставшую плоть, заставляя Финиста метаться в истоме. А потом поднялся, с усмешкой слизывая с губ Финистово семя, и улегся, снова прижав его тело своим. Много повидал Финист в своей жизни, многое познал, но никогда ни с кем не было так сладко ему, как с Кощеем. Жарко ласкал его Бессмертный, крепко в объятиях сжимал, испивал из уст его снова и снова. И даже боль первого соития канула миг спустя, растворившись в наслаждении. Финист метался и рвал под собой простыни да покрывала, ногами оплетал бедра Кощеевы, не сдерживая стонов и криков, не страшась никого и ничего. И в груди у него разгоралось пламя, выжигая тьму дотла. — Еще, Кощеюшка, еще…— в полузабытьи шептал он, сжимая в объятиях сильное тело, чувствуя в себе жесткую плоть Кощееву. Неутомим был Кощей в науке любовной так же, как и в ратной. И свечерело уже, когда уснул, наконец, Финист, прижавшись щекой к его груди. И на сей раз не снилось ему ничего, кроме полей и лесов родных, пения птиц и шелеста трав. Поутру, пробудившись, он нашел Кощея лежащим рядом. Не смея смотреть ему в глаза, уткнулся носом в плечо. — Презираешь меня, Кощей? — тихо спросил, едва протолкнув слова сквозь сжавшееся горло. Бессмертный повернулся к нему и провел ладонью по растрепанным кудрям, убирая с лица. — За что презирать-то? За то, что против природы своей пошел, чтоб людям не навредить? За то, что согрешил, чтобы тьму не пустить в себя? За что ж презирать тебя, Финист, сокол мой ясный? Финист улыбнулся робко, обнимая лысый затылок Кощея, прижимаясь лбом к его лбу. Согрели его сердце слова ласковые, добрые. Потянулся он и поцеловал Кощея. — Так тьма за порогом клубится, — сказал он, уже без страха глядя в глаза былому ворогу, — а ну как снова пристанет? — Если пристанет, — отвечал ему Кощей, — так прогоню её. А коли боишься, что узнает кто о нашем… договоре… так успокой душу свою. Ни единая душа живая не прознает о нас. Вздохнул Финист и потянул его к себе, на себя, оглаживая руками мускулистые плечи. Дышалось легко, и голова была светлой. Впервые за долгое время Финист Ясный Сокол чувствовал себя по-настоящему спокойным и счастливым. Но что-то было еще, что-то, что покусывало сердце его почти неощутимо. — А я мил ли тебе? — спросил он, смущаясь. — Ведь ты, поди, красавиц любишь… Кощей рассмеялся, и глаза его заблестели, точно два угля. Ласково прибрал он волосы Финиста когтистой рукой. — Не был бы мил, не был бы сейчас здесь, со мной. Девы, мужи… много их было за прошедшие века. По-всякому бывало… случалось, приходили в поисках могущества, защиты или наслаждения великого. Но ты первый, кто отдался мне, чтобы не навредить людям. За то люб ты мне, сокол мой ясный. — И ты мне люб, Кощеюшка, — вздохнул Финист, изумляясь сам себе, чувствам, теснившим теперь его сердце вместо клубка змей, — не думал я, что так спокойно может быть с кем-то. Словно бы этого мне и недоставало всю жизнь мою. Хотя и не знаю я, захочешь ли ты со мной остаться. — Время покажет, сокол мой ясный, — ухмыльнулся Кощей, приминая его своим телом и целуя в уста, — а пока иди ко мне… А вдали от двух, слившихся в любовном объятии Галина кричала от бешенства, потому что недосягаем до неё теперь был Финист. Приходилось искать нового носителя, кто смог бы принять Семя Тьмы в себя и помочь ей привести Тьму в Белогорье.