Часть 1

За все приложенные труды гнать в долговую яму теперь следовало бы именно Хуа Чена, рассыпавшегося серебряными мотылями и оставившего все свои обязанности на Ин Юя и Хэ Сюаня. По статусу — Хэ Сюаню доставались дела глобальнее, муторнее, энергозатратнее, на деле — Черновод готов был пустить ко дну все скопленные Хуа Ченом богатства, выстроенный им демонический город вместе со всеми его нежителями, которые после ухода градоначальника в незапланированный отпуск излишне взбеленились, туда же отправить весь мир смертных и небесную столицу на сдачу, да только не хотелось засорять всем этим мусором Чёрные воды. Если город ещё мог существовать без Градоначальника достаточно долго на одних только усердных усилиях секретаря красного бедствия, то вот вся нежить, потерявшая единственный сдерживающий и контролирующий фактор в лице одноглазого надзирателя, совершенно распоясалась и отбилась от рук: нападает безумными стаями на места обитания смертных, жрут всё и всех как саранча, распространяют болезни, спекулируют ценами на рынке, устраивают беспорядки в самом призрачном городе, чинят неприятности горстке небожителей, оставшихся крепко держаться за своё место при новом руководителе, а самое что ужасное, по мнению единственного оставшегося бедствия, кладут одно яйцо в лапшу с бульоном вместо четырёх, как раньше. И то со скорлупой! От такого оскорбления нанесенного лично Хе Сюаню, было принято решение отправиться на несомнено заслуженный ужин в человеческий город и засесть в знакомой лапшичной, совершенно справедливо и бессовестно тратя одолженные у Хуа Чена серебряники на несколько порций горячего супа. В этой тарелке было два яйца. С этим можно было работать и этим можно было заглушить вечный голод. С наступлением темноты улицы города не потеряли в яркости горящих огней, гвалт голосов прокатывался меж ресторанчиков нескончаемой лавиной. Люди одноликие шатались от одного заведения к другому, звонкие голоса зазывал поднимались над общим гулом резкими криками и заставляли что-то у виска болезненно сокращаться. Последней каплей терпения, всколыхнувшей мёртвые Чёрные воды, стала разящая спиртовыми парами компания, которая бесцеремонно позволила себе комментировать количество поглощённых Хе Сюанем порций, коих, справедливости ради, набралось не более пяти-семи. Хорошенькая официантка подносила блюда поочереди, чтобы лапша не успевала остыть и развалиться, превратившись в кашу, от того каждая тарелка пускала тонкие струйки пара, прозрачный креветочный бульон переливался золотом, а длинные хвосты лапши не обрывались палочками, стоило их только тронуть. Было жаль покидать такое место, но от раздражения и банальной вымотанности в посмертии, Хэ Сюань мысленно поставил пометку вернуться в это место, когда будет потише и снова отправился в сторону Призрачного города. На сей раз предпочитая не спешить к месту работы (каторги). Хэ Сюань хотел насладиться подольше ощущением, подаренным вкусным ужином, и выбрал короткую дорогу из города до леса, но длинную тропу по лесу в Призрачный город. Только вот, как оказалось, лучше было бы вообще выбрать ближайшую дверь, любимое заклинание и отправиться в личные покои раз и навсегда, потому что стоило только огням столицы затеряться в кроне густых деревьев, как демонический слух уловил движение большого количества ног, визгливый смех демонов с кобаньими мордами и человеческие ругательства в перемешку с молитвами. Расстояние до бесчестной драки преодолелось со скоростью течения горной реки — момент и Хэ Сюань соткалься из теней за стволом широкого дерева, но прибыл на эту разборку не он один. Со стороны столицы почти кубарем вылетела фигура в перепачканых изношенных одеждах и встала, если это положение можно было назвать стоянием, перед молодым человеком в студенческой мантии. Этот бродяга тяжело дышал, прижимал одну руку с груди, но вторую выставил прямо перед мордой одного из демонов. Тот так и замер в смятении пока не завизжал ещё более радостным хрюканьем. — Сегодня будет пир, как я погляжу. На нашем столе появится ещё несколько человеческих косточек. Дохлого оставим на закуску. Не успел он закончить фразу, как та самая закуска ткнула чем-то в поросячий пяточок и громко возмутилась. — Да как вы смеете?! Раз Собиратель цветов под кровавым дождем не приглядывает за вами, то вы позволяете себе вытворять такие непотребности? Совсем у вас совести нет, нападать на одинокого студента в лесу! Предмет в руке закуски с силой ударил по голове ближайшего демона, а после с хлопком раскрылся в широкий веер. В тонких руках перепачканого грязью бедняка, на котором тряпье висело и просвечивало, местами даже не залатанное, этот веер выглядел настолько чужеродно, настолько неуместно, что первой мыслью, которая возникала от этой картины становилась "украл у какого-то богатого господина". Да только выверенные действия кисти, державшей веер, элегантные, гибкие движения, убеждали, что этим богатым господином он когда-то был сам. Не сказать, что мастерство бедного заклинателя в действительности наносило вред демонам, скорее служило средством их отпугивания, да и мощный артефакт должен был напугать шайку мелких хулиганов, только вот у тех краснели глаза, раздувались ноздри, а в руках появлялись у кого топоры, у кого ножи и тесаки. Демоны бесились, нападали на бродягу и тут же отступали, получая по когтистым лапам ветряными розгами. Хоть ни одна атака заклинателя и не рассекла грубую демоническую кожу, но оставляла после себя воспалённые бугры, полосы и ссадины, оттого стая кабаньих млрд пыхтела только сильнее, размахивала оружием, несколько раз едва не задевая и не снося головы заклинателя, только тот успешно подставлял плотные ветряные потоки под лезвия и отталкивал их, становясь непроницаемой стеной. Огретый веером и отхлестаный ветряными розгами демон запыхтел точно перегретый на костре котел с крышкой, слюна так и брызжела из его зловонной пасти, глаза полностью застилала кровавая пелена. В приступе ярости он выпустил из лап своё оружие и, пробившись сквозь борьер плотного воздуха, когтистые лапы ухватились за висящее тряпье на бродяге, но не успел демон даже встряхнуть заклинателя с веером, как обе лапы оказались отсечены от тела и неаппетитными окороками упали в траву и мох. Почувствовавшая неладное оставшаяся шайка мелких демонов бросилась врассыпную, едва почуяв приближение мощнейшей демонической энергии. Бродяга тоже заозирался по сторонам, но так и не сумел выцепить из темного полотна золотых глаз так пристально за ним наблюдавших. — Молодому господину опасно так поздно возвращаться через лес. Порошу вас, пойдёмте быстрее отсюда. В этом месте могут прятаться сущности многим страшнее тех мелких хулиганов. Бродяга всё ещё всматривался в темноту деревьев, пока говорил со студентом, совершенно не замечая выражения лица последнего. А очень зря. Перепуганный парень невзирая на неподобающий вид своего спасителя, кинулся к нему и бесцеремонно схватил за ладонь, что всё ещё настороже держала веер. — Этот недостойный безмерно благодарен за спасение его жалкой жизни и смиренно умоляет бессмертного мастера — истребителя демонов взять его в ученики или, как минимум, позволить в благодарность служить мастеру. Могу я узнать имя бессмертного мастера? — Я — Ши Цинсюань. Никакой я не бессмертный мастер. Господин, успокойтесь. Нам нужно выходить из леса немедленно, пока мы не привлекли внимание опасных демонов. — Ши Цинсюань поморщился точно от боли и осторожно высвободил руку, но вместо того, чтобы отступить от незнакомца, всего лишь подтолкнул его в сторону столицы, — Пойдем быстрее. Здесь опасно оставаться. — С мастером Ши не может быть опасно. Вы ведь и Собирателя цветов сможете покромсать в шелуху. Это было превосходно! Вы даже пальцем не пошевелили, а разобрались с этой кучкой демонов. — Парень явно не спешил уходить, но словно что-то вспомнив, вскоре зашагал прекрасно разбирая дорогу и теперь он подгонял хромающего Цинсюаня, — Скорее идёмте. Дом моей семьи первый на выходе из леса. Там вы сможете поесть и отдохнуть. Вы ведь, должно быть, каждую ночь так спасаете заблудшие души в этом гремучем лесу. — Нет-нет! Мне показалось, что сюда направился один мой друг... — он осекся на последнем слове, но всё-таки договорил его, не стал исправлять, — я хотел найти его, но упустил из виду. Сейчас вас провожу до дома и вернусь к поискам. Ши Цинсюань готов был веером поклясться, что услышал смешок меж деревьев, у него от этого звука волосы на загривке зашевелились, а кожа под лохмотьями покрылась гусиной кожей. Взгляд снова заметался по теням деревьев, но так ни на что не наткнулся. — Я уверен, что друзья мастера такие же способные заклинатели и им в этом лесу не грозит никакая опасность, но если мы встретим их по пути то обязательно пригласим с нами на ужин. Уже так поздно. Родители, должно быть, с ума сходят от беспокойства. — Да, от ужина он никогда бы не отказался, — Ши Цинсюань грустно улыбнулся, подумав, что если ему не показались за всё это время, значит не хотели, чтобы он видел то, что не должен. Кто такой Цинсюань, чтобы настаивать на встрече, тем более после всей раскрывшейся правды? Только поэтому он позволил себя увести из леса. Хэ Сюань проследил, чтобы больше никто не посмел приблизиться к молодому студенту и бывшему божеству, но оставался в тени и продолжал двигаться совершенно бесшумно, передвигаясь в тенях как рыба в воде. Только у самого края леса он остановился и проводил взглядом, как Цинсюаня заводят через большие кованые вотора и встречают слуги. Теперь можно снова было возвращаться к обязанностям, а заодно и восполнить развезшуюся пустоту в желудке, съев пару тройку тех наглых демонов, не оставив и кости. Кому-кому, а Хэ Сюаню они выглядели не настолько неаппетитными, как стряпня яшмовой ветви Собирателя цветов. После такого перекуса он хотя бы жив останется, как бы это дико не звучало в мыслях непревзойдённого демона.

***

Цинсюань не возвращается на ночлег в заброшенный храм ни этой, ни следующей ночью. Приходит он спустя несколько дней, за которые другие бездомные уже успели попрощаться со стариной Фэном и заочно его похоронить, а потому, когда Ши Цинсюань переступил порог храма с целой корзиной еды, на него внезапно все возрились как в недалёком прошлом, словно на ступившее в эти забытые земли божество. Несколько озорных ребят, прибившихся к их общине, обступили Цинсюаня, дёргая того за посвежевшие одежды и заглядывая в корзину, из которой доносился запах свежего хлеба. Цинсюань щедро раздал каждому по лепёшке, некоторым по свежему, пусть и не новому халату, и одному даже подтолкнул новые ботинки. — Оставь себе, — Единственный отказавшийся от подарков и последней лепёшки в корзине оказался мужчина, жестом окинувший весь вид вернувшегося, — и чем ты таким занимался, что тебя так щедро одарили? — Ничем ужасным! Шень Цзи, ты за кого меня держишь? — За наивного дурака и никогда этого не скрывал, — не успел Ши Цинсюань повозмущаться, как его бесцеремонно перебили, да ещё и отчитали. — Ты раздал всё, что заработал за эти несколько дней, а себе не оставил и ломтя чёрствого хлеба. Как ты до сих пор жив остался? — Ну, как-то остался... — Цинсюань опустил взгляд в пол, словно пристыженный. Это чувство ужасно напоминало, как его отчитывал старший брат в детстве, — и вообще, это то, что я заработал. А раз это моё, так только мне этим и распоряжаться. Не хочешь, не бери. Отдам кому-нибудь другому! Я не голоден, меня щедро отблагодарил господин, которого я спас недавно. Он меня попросил наставлять его в духовном деле и обещал даже заплатить за наставничество. В уголках глаз напротив залегли тяжёлые морщины. Мутный взгляд в метнулся к небу, требуя у него терпения. — Как скажешь. Только, когда этот золотой ребёнок наиграется в заклинателей, не распускай сопли и не разводи истерик, — Шень Цзи отвернулся к стене храма, чтобы даже неяркий свет не раздражал глаза, но услышав возьню недалеко от себя, бросил через плечо, — и в следующий раз, когда будешь уходить, предупреди кого-нибудь, чтобы никто не переживал. — Я обязательно тебе скажу в следующий раз, Шень Цзи! — с улыбкой пропел Цинсюань и придвинулся ближе, все таки протягивая половину лепёшки в знак примирения. — Сдался ты мне больно. — Буркнул Шень Цзи, но взял из рук часть лепёшки, снова поворачиваясь лицом к Ши Цинсюаню. Он хотел что-то ещё добавить, но в итоге поглотил слова вместе с кусочком теста. Шень Цзи не был самым старым в их небольшой общине, но бубнил, бухтел, бранился со всеми как самый настоящий старик. Он редко кого за что-то хвалил, в основном искал поводы поругать, словно бы и не умел замечать ничего хорошего. В столицу он прибыл позже Цинсюаня, но обосновался гораздо быстрее, точно зная по каким дорогам стоит ходить, а какие лучше обходить стороной. В первый день знакомства Шень Цзи нашел Ши Цинсюаня в окружении натравленных на него собак. Не разбираясь в ситуации, Шень Цзи отобрал у Цинсюаня костыль и метясь в морды науськиных псов всех их разогнал, а потом ещё и Цинсюаню всыпал несколько подзатыльников за то, что тот полез в дом со сторожевыми псами. Ругаться он мог бесконечно долго ни разу не замолкая и не повторяясь. В тот вечер был первый и последний раз, когда всю дорогу до места ночлега Цинсюань и рта раскрыть не успел, молча слушая бесконечный поток ругательств и поучений, но сидя на крепкой и широкой спине, держась за шею. Новый друг не смог стерпеть медлительности хромого Цинсюаня. Потом уже внутри храма Шень Цзи заставил показать ему все укусы и ушибы, чтобы, продолжая бранить, промыть их и перевязать по новой. За все это время Цинсюань только шипел и ойкал от боли, за что получал новую порцию "что, больно? А вот головой в следующий раз думать будешь. Терпи и не дергайся, ишь нежный какой господин!". Закончилась эта ужасная пытка унижением куском старого вяленого мяса и сладкой булочкой, чему вымотанный Ши Цинсюань оказался невооброзимо рад. Все остальные разговоры протекали примерно так же как и первый: Цинсюань где-то косячил или ошибался, Шень Цзи выливал на него ведро своего негодования, но каким-то образом Шень Цзи прижился в этом маленьком храме, его слушали и уважали даже не смотря на то, что доброго слова от него можно было услышать разве что на предсмертном одре. Когда Ши Цинсюань подцепил какую-то заразу, из-за которой температурил по меньшей мере три дня к ряду, Шень Цзи сделал всё, чтобы сбить температуру, добыть лекарства, да ещё и терпел весь бред, что исторгал Цинсюань и даже ни разу после не подшутил над ним, когда тот пошёл на поправку. Хотя, возможно, это из-за того, что Шень Цзи вообще не умеет шутить, да и воспринимать шутки брошенные в его адрес. Сводила же судьба Цинсюаня с такими людьми, но ему они до сих пор казались самыми искренними. — Для чего ты вообще отправился в лес на ночь глядя. Разве ты не слышал, как много демонов стало водиться вокруг. Ещё и нападать они стали чаще, чем раньше. Заклинатели явно задорма проедают свой хлеб. Решил по доброте душевной накормить демонов? — Выдернул из размышлений недовольный новый голос. Он принадлежал женщине, что прибилась к ним совсем недавно. Ее дом был разрушен во время сражения демонов и небожителей. Тогда к ним много кто присоединился, но мало кто задержался. — Боюсь, что моя тушка не столь аппетитна для демонов: костей много, мяса мало. Даже суп не из чего варить, — хохотнул Цинсюань, но осекся, когда поймал на себе несколько недовольных взглядов. Шутка не удалась. — Мне просто показалось, что там был тот, кого я знал. Я хотел снова с ним встретиться, но так и не нашёл его. — Разве будет нормальный человек шататься по лесу полному демонов ночью. А если бы это был демон, принявший чужой облик?! Цинсюань молчал. Не мог же он выпалить, что именно такого демона он и искал, да ещё и непревзойдённого. — Ну всё-всё, сестрица Мао, меня уже отругали. Зато сколько я всего полезного принёс. Разве не здорово? — попытался сгладить ситуацию Цинсюань. — Было бы здорово, если бы ты при этом не рисковал своей жизнью. — Она права, — Снова заговорил Шень Цзи. — Не суйся больше в лес. Ни днём, ни ночью. — Да что вы все так на меня взъелись?! — Цинсюань подорвался с места и уставился на Шень Цзи. — Я в состоянии за себя постоять перед демонами, меня даже попросили стать наставником! Я не ребенок, чтобы меня так опекали и я сам в ответе за свою жизнь. Шень Цзи только фыркнул и отвернулся, а вот сестрица Мао опасно сощурившись подошла к Цинсюаню, схватила того за грудки и встряхнула так, что у того зубы клацнули. — Ах, ты сам в ответе за свою жизнь? Ах, ты сам способен за себя постоять?! — Несколько таких же бродяг подоспели на помощь Ши Цинсюаню, но сестрица Мао крепко того держала, — а случись что с тобой, нам прикажешь не грустить, потому что это только тебя касается? Ты ведёшь себя как ребенок, считая, что твоя жизнь никому кроме тебя не принадлежит, что всем плевать на тебя... Может до того, как ты попал сюда так и было, но здесь людьми не бросаются, тем более хорошими, — она глубоко вздохнула и перебралась руками за спину Ши Цинсюаню сковывая его в объятиях поверх рук, так, что тот даже выбраться не мог, — ты глупый-глупый-глупый ветер. С совершенно пустой головой и шилом в одном месте. Всегда ты лезешь на рожен. Так нравится получать тумаки? — Ну что ты, сестрица, я же непробиваемый! Всё будет хорошо. — Этот самый непробиваемый с хромой ногой и переломаной рукой, похлопал женщину по спине и от всего сердца пообещал. — Хорошо-хорошо, я буду впредь осторожнее. В эти слова верил разве что один Цинсюань, всех остальных его маленькая речь ни капли не убедила. — Давайте спать. Завтра мне рано вставать. Я же теперь мастер! Постепенно голоса в храме затихли и все уснули. Цинсюаню снился старый сон, терзавший его душу и сердце с самого того момента, как он узнал всю правду. Снились звенящие цепи, снился холод стен, и снилось то, что раньше он никогда в своей жизни не испытывал. Снилась давящая темнота, всполохи режущего глаза света, боль, отчаяние, потеря, ужас, боль, страх, боль, смерть, смерть, смерть, смерть. Вытолкнул из этого кошмара грубый толчок в плечо и резко опустившаяся на губы ладонь, окончательно Цинсюань проснулся от шипения в лицо. — Не кричи. Это был сон. — Это не был сон, но Шень Цзи этого знать не мог, поэтому Ши Цинсюань попытался успокоить загнанное дыхание и растереть выступившие слезы по лицу, — Уже рассвет. Поднимайся. В храме многие ещё крепко спали, мало кто вставал так рано, чтобы заняться делами, но и такие были: кто готовил в большом казане жидкую кашу на воде, чтобы все могли подкрепиться, кто в ярком утреннем солнце штопал одежду, кто собирался и уже доедая первую порцию каши спешил на заработки. Сам Цинсюань редко вставал так рано, поэтому теперь вяло тянулся вслед за Шень Цзи к бочке с водой, чтобы умыться и смыть с себя кошмар прошедшей ночи. Оставалось только надеяться, что во сне он не говорил слишком много. По крайней мере никто не задавал никаких вопросов. — Что-то я не голоден. Пожалуй, не буду завтракать. Можешь съесть мою порцию, — пробурчал Ши Цинсюань, поглядывая в сторону сестрицы Мао, которая сегодня готовила завтрак. — Сам съешь. Для работы нужны силы. — Шень Цзи уже повернулся в сторону кухни, когда его догнал тяжёлый вздох и тихий шепот. — А вот Мин И никогда не отказывался от добавки. — Что ты там бормочешь? — Говорю, живот болит, не хочу есть. — Отмахнулся Цинсюань и тут же поймал на себе суровый взгляд. — Тем более идёшь завтракать. Не заставляй меня тебя с ложки кормить. Можешь потом хоть целый день ничего не есть, но сейчас ты идёшь есть. Не имею желания искать тебя в голодном обмороке где-то на дороге. — Ну и не ищи. — Что? — Говорю, что можно было поесть щи. — Щи будешь хлебать в доме золотого юнца, а здесь есть каша. Ешь кашу. На этом небольшая словесная перепалка закончилась, и перед Цинсюанем была поставлена горячая каша. Тот долго в ней ковырялся, съел от силы несколько ложек и отодвинул от себя, поднимаясь так быстро, чтобы его никто не успел остановить. Только крикнул на прощание, что уходит до вечера и сбежал из-под надзора не слишком заинтересованного в нем Шень Цзи.