Часть 1. Новая жизнь

Пожалуйста, только живи

Ты же видишь: я живу тобою

Моей огромной любви

Хватит нам двоим с головою

Whatever happens, I'll leave it all to chance

Another heartache, another failed romance

On and on, does anybody know what we are living for

…

I'll face it with a grin

I'm never giving in

Октябрь 2022

Проспект Маршала Блюхера, д. 51, к.1, Санкт-Петербург

Холодным октябрьским днём в дверь квартиры № 13 позвонили долго и требовательно. Таня открыла дверь и слегка отпрянула: на пороге стоял соскочивший объект её прошлой операции, за провал которой ей влепили выговор. Криминальный авторитет Алексей Фомин — высокий, собранный, с темными глазами, которые с первого взгляда казались проницательными до бестактности. Тот, чье имя она слышала в контексте «старого друга» и чье молчаливое присутствие витало в их квартире, как призрак. В руках он держал бумажный пакет с фирменным логотипом. — Ой, здрасьте! — непроизвольно вырвалось у Тани, о чём она тут же пожалела. Его неожиданное появление выбило её из колеи, и она вместо светской, холодной, дамы с утончёнными манерами предстала любопытной провинциалкой на автограф-сессии с популярным артистом, любить которого, как метко заметили в анекдоте, не женское это дело. — Добрый день, Татьяна. Думаю, представляться мне не стоит, мы ведь с вами уже встречались, — конечно, он помнил её, и, разумеется, знал, кто она теперь. — Я к Паше. — А его нет, — почти машинально всё с той же провинциальной непосредственностью ляпнула Таня, но всё же опомнилась и поспешила добавить: — Проходите, пожалуйста. Я ему сейчас позвоню. Она отступила, пропуская его в прихожую. Его движения были лишены суеты, будто он был здесь полноправным хозяином. Таня, поймав себя на мысли, что нервно поправляет прядь волос, внутренне выругалась. «Соберись, это же просто друг мужа». — Знаю, что нет, скоро будет. И знал, что вы дома, Татьяна. Иначе бы открыл дверь сам, — голос был ровным, вежливым, но в нем не было и намека на подобострастие или желание понравиться. Слова звучали вежливо, но в них сквозило что-то, от чего воздух в комнате будто стал плотнее. Она улыбнулась, не опуская взгляда. Он ответил ей той же монетой. Два хищника, понюхавших друг друга — не враги, но и не друзья. — У вас и ключи… Ах, ну да, что я спрашиваю, — ей всё ещё не удавалось выдержать нужный тон с ним. «Нервы, Татьяна Евгеньевна, нервы, и для любопытной простушки слишком много яда в голосе». Хотя Фома вообще сделал вид, что ничего не слышал. Снял пальто, повесил его в шкаф, почти не глядя, с привычной лёгкостью человека, который знает каждую деталь этого дома. И разулся так же, но на пару секунд притормозил возле придверной этажерки. И тут только до Тани дошло, что там не просто так раньше валялись гостевые тапочки. Конечно, Таня убрала их, пока жила тут без Паши, к ней гости не ходили так часто, чтобы держать для них тапки наготове. И Паша, вернувшись домой, ничего не сказал, потому что Фомы не было в стране. А теперь Фома вернулся и не нашёл своих тапок на привычном месте. «Всё, что вы хотели знать о Фоме и о том, как часто он бывал в этом доме, Татьяна Евгеньевна. Наверняка в его особняке у Паши тоже есть свои собственные тапочки». Это маленькое, почти незаметное открытие задело её глубже, чем она ожидала. Фома действительно знал, что она дома, потому что из принесённого крафтового пакета достал не только коньяк — хороший, Camus XO, Таня бы и сама от такого не отказалась, — но и бутылку сухого красного вина. Но пришёл он всё-таки к Паше, потому что из пакета ещё достал сыр, колбасу в нарезке, тоже привычно, помня, что в доме работающего опера закуски может и не оказаться. Он двигался уверенно, как человек, часто здесь бывавший, и это бесило и восхищало одновременно. Таня, как хорошая хозяюшка, тут же подсуетилась, достала бокалы, тарелки, мигом накрыла на стол, про себя гадая, чего ожидать от неожиданного гостя. Она старалась сохранить внешнее спокойствие, но внутри всё клокотало. Фома сам благополучно нашёл штопор, открыл вино и наполнил ей бокал. Себе плеснул коньяк и поднял снифтер на уровень глаз. — Выпьем. За новую встречу, — чокнулся с ней аккуратно, вежливо улыбаясь, но улыбка не достигала его глаз. Они оставались холодными, изучающими, и от этого Тане было неуютно. Готовясь как прилежная девочка к той операции по документам, по видеоматериалам, она знала: когда Алексей Фомин хотел, он умел нравиться, он мог быть поистине неотразимым, а сейчас даже не старался произвести приятное впечатление. С одной стороны, это было неплохо, он не притворялся, ему действительно не за что было питать к ней тёплые чувства. С другой стороны, тяжёлый взгляд давил. Таня сделала глоток, пытаясь собраться с мыслями. Пора было переходить к сути — выяснить, с чем он заявился. — Алексей, вы мне что-то хотели сказать, если пришли, когда Паши ещё нет? — Таня безуспешно набирала Пашин номер, абонент всё ещё был не абонент. Веки гостя дрогнули. Он медленно поставил бокал. — Да. Хотел сказать спасибо за Пашу. Это же благодаря вам его оправдали. А он у меня один, — Таня замерла, а он добавил через паузу, глядя ей в глаза, — лучший друг. Такого она точно не ожидала. Он не играл в любезности. Его прямота была пугающей. — А, это Маша, наверное? Ну мы вместе старались… — Да, она ведь и мой адвокат. Маше спасибо я уже сказал. — Я слышала, вас можно поздравить, все обвинения с вас сняты, — Таня снова попыталась вернуть разговор в светскую беседу. — Можно и так сказать, — он отпил коньяк, его взгляд не отрывался от неё. Фома совсем не играл, не пытался изображать любезность. — Я пришёл с миром. Вы пытались посадить меня, ваша контора, — он пожал плечами, — понимаю, работа такая. Но раз вы здесь, в этом доме, я… просто забуду об этом. Он сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь. — Только хочу предупредить, вдруг вы не знаете. Вашим московским коллегам был нужен не я, а мои активы за границей. Я проделал работу над ошибками, теперь вам их не достать. Если решите попробовать так сделать ещё раз — скажу сразу, не рекомендую. Паша может пострадать. — Вы ему угрожаете? — голос Тани дрогнул. Это уже была игра, она изображала то, чего не чувствовала. Конечно, Фомин никогда бы не стал угрожать Семёнову, об этом она давно догадалась. Но его слова об активах Таню неожиданно порадовали, как дополнительное подтверждение того, что она уже знала. Это значило, что её личная операция «Светлячок» завершилась удачно, ей удалось полностью сохранить анонимность, а Фомин воспользовался умным советом. Только Пашу жаль, это он тут угодил под раздачу и даже не догадывался об этом. — Угрожать Паше, я? Да никогда. Просто… он может кинуться спасать. Будете стрелять в меня, а попадёте в него. Или его заранее решат убрать с дороги, чтобы ещё раз не сорвал вам операцию. Поэтому — не надо. Таня даже рот приоткрыла, не зная, чем больше восхищаться — его наглостью или его откровенностью. — Вы вот сейчас это серьёзно? — Абсолютно. Паша мой друг, и я хочу его защитить. Она ничуть не сомневалась, что он не шутит. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась не угроза, а предостережение. Почти отеческая забота о том, кто был им обоим дорог. Она его правильно поняла: он это не коллегам её говорил, а ей лично. Коллегам, тем более бывшим, на Пашу было плевать, у них другие критерии: целесообразно — или не целесообразно. Это ей Паша нужен живой и невредимый. И Фоме, разумеется. Он не себя выгораживал, он действительно опасался за Пашу. Это было не игрой, а чистой правдой — горькой, неудобной, но правдой. Он не запугивал и не преувеличивал. Семёнов трижды сорвал планы по посадке Фомы. Сперва он с помощью полковника Маркина отмазал Фомина от организации убийства Реваза — Паша на самом деле придумал почти невозможную комбинацию, рискнул всей своей карьерой, чтобы вытащить Фому из-под удара уже занесённого над головой топора. Затем не дал Фоме убить того же Реваза собственноручно, когда за ними наблюдали. А потом, наплевав на все риски, прикрыл его после Твери, отпустил, когда, казалось бы, уже почти задержал. И сделает то же самое снова. Даже если ему сказать, что его полгода в СИЗО не были случайностью. Беспокойного опера надо было показательно приструнить, и ему это устроили. Он либо не поверит, либо наплюёт и всё равно будет бросаться спасать Фомина. — Паша мой муж! Я сама разберусь с его защитой. — Разбирайтесь, — он пожал плечами. — Раз уж он ваш муж, вы должны быть заинтересованы в том, чтобы он остался жив и здоров. Мало ли, что придёт в голову вашего руководства. — Я уже давно там не работаю! — экспрессивно воскликнула Таня, но он лишь усмехнулся уголком рта, и этот прямой, глаза в глаза, взгляд сказал больше слов, от «я не буду говорить банальщину о том, что бывших чекистов не бывает» до веского «я всё сказал». Он зна́л, что связи остаются. И зна́л, что Паша — их общая слабость. — А вы, как его… друг, значит, признаёте, что его защитить не сможете? — Таня и сама не понимала, почему ей хочется куснуть. Может, потому что природу их «дружбы» никто не скрывал? — Я его могу только с другой стороны прикрыть, — спокойно ответил Фома, не ведясь на её подначки, — меня чекисты в свои планы не посвящают. — Вы же понимаете, что мне, как его жене, тоже никто о разработках на него докладывать не будет? — Совсем-совсем никто? Или найдётся человечек? — Ну, хорошо, агент Бессмертный, я поняла, — сдалась она, и в его глазах мелькнула искорка интереса. Фома поднял одну бровь. — Серьёзно? — он ухмыльнулся. — Люблю его чувство юмора. Здесь Таня немного запоздало, но с оглушающей ясностью осознала причину его визита: он пришёл не только предупредить её, что Паше могут угрожать действия её бывших коллег, но и заявить свои права на Пашу. И предложить ей с этим смириться и защищать мужа или вспылить от ревности и сбежать с поля боя, тем самым освободив дорогу Фоме. Таня, конечно же, осталась. Она теперь стала частью этой сложной, запутанной истории, где любовь, дружба и долг переплелись в тугой узел. И ей совсем не хотелось выяснять, кто Паше дороже — лучший друг или жена. Потому что его выбор мог ей не понравиться. Они сидели за столом, два бывших если и не врага, то противника, соперника, теперь объединённые любовью к одному человеку. И в тишине квартиры, нарушаемой только звуками закипающего чайника, рождалось новое, хрупкое перемирие. Потом пришёл Паша, не подозревавший о госте. Он ей ни о чём не рассказывал, она лишь по косвенным признакам поняла, что накануне они с Фомой крепко повздорили, Паша тогда вернулся после двух суток отсутствия с убитым лицом. А сейчас Таня увидела, как трогательно он испугался в первую минуту, едва услышал голос Фомы, как осторожно спросил его: «Заблудился?», что в переводе с Пашиного должно было значить: «Что случилось?!». И только убедившись, что Фома не ранен и не скрывается здесь от своих или Пашиных коллег, Семёнов полез в бутылку, хотя в его понимании, наверное, пошёл на принцип. Таня отчего-то была уверена, что, оставшись наедине, без неё, они, может, и набили бы друг другу физиономии, но выплеснули бы эмоции с адреналином, взаимные обвинения и обиды, а там, глядишь, и поговорили бы. Но в её присутствии это оказалось невозможно, Паша безнаказанно слился и выгнал Фому из дома, чтобы всего через несколько дней бросится ему на помощь, и с всё тем же выражением на лице — «не влезай, убью». Таню откровенно забавляли эти художественные хороводы в детском садике «Питерское солнышко», хотя вслух она, конечно, высказалась как приличная девочка: — Хоть без мордобоя обошлось, и на том спасибо. А про себя подумала: «Лучше бы подрались, конечно». Она развлекалась, наблюдая за колючими отношениями двух придурков-дикобразов в естественной среде обитания. Оба порой выкидывали такие коленца — хоть диссертацию пиши. Но ей хотелось досмотреть этот спектакль до конца, и чтобы его не прерывали особо ретивые бывшие Танины коллеги или их контрагенты из синдиката «Архитекторов». Таня начинала понимать, что противниками эти категории вооружённых граждан точно не были, слишком тесно они переплелись, выступая за всё хорошее и против всего плохого, как «Щит» и «Гидра», Таня в кино видела. После ухода Фомы квартира опустела, будто из неё выкачали воздух. Когда Паша потом ушёл прогуляться — «голову проветрить», Таня осталась сидеть за столом, механически доливая в бокал остатки вина. Слова Фомы висели в тишине, тяжёлые и неоспоримые: «Будете стрелять в меня, а попадёте в него». Она не сомневалась в их правдивости. Не потому, что Фома был криминальным авторитетом, а потому, что он знал Пашу лучше, чем кто-либо. Зна́л ту глубинную, нерациональную преданность, что жила в нём под слоем уставов, приказов и служебного долга. Они с Пашей тогда не говорили о Фоме. Но его незримое присутствие всегда было с ними — в лёгкой осторожности Тани, в чуть более свободном дыхании Паши, в том, как они теперь обнимались — не цепко, как два тонущих, а крепко, как два союзника, которые знают: враг не снаружи. Он в тех выборах, которые они научились не делать.

***

16 Апреля, 2025

St. Esprit Lake, Cape Breton Island, province of Nova Scotia, Canada.

Таня вела машину по St Peters Fourchu Rd, абсолютно не видя буйства зелени за окном, и вспоминала, как с визита Фомы в панельку на Блюхера в октябре 2022 года начался их долгий путь сюда. Как они втроём к этому пришли. Утром ей позвонил Фома, предупредил, что улетает по своим делам на несколько дней. Тон его был безупречно корректным и даже дружелюбным, но она не могла отвязаться от мысли, что физически ощущает в его голосе ледяную ноту, делавшую его просьбу побыть с Пашей больше похожей на приказ. Который она не могла не выполнить, отложив собственные, не такие уж и важные планы. И хотя Фома видеть её не мог, ей осталось только взять под козырёк, прикрыв макушку ладонью, потому что к пустой голове руку не прикладывают. Таня догадывалась, почему после его звонка она вспомнила тот давний разговор — потому что вскоре после её приезда сюда у него было продолжение. Паши тогда рядом не было, отъехал в магазин — Фома поощрял его самостоятельность, даже с его минимальным знанием языка. Таня хотела было поехать с ним, но вовремя поймала за Пашиной спиной предупреждающий взгляд Фомы, который покачал головой, и тут же передумала. Едва машина скрылась за поворотом, Фома, провожающий её взглядом, обернулся к Тане и кивнул головой в сторону: — Пойдём, прогуляемся к озеру, поговорить надо. Вечер был хмурый, ветренный, тяжёлые облака давили на озеро, и в воздухе чувствовалось то временное затишье, которое предвещает шторм. Они остановились на небольшом утёсе, нависающем над водой. Ветер уже нагонял небольшие волны. Фома, скрестив руки на груди, стоял спиной к неспокойной воде и казался Тане её продолжением — таким же тёмным, заряженным скрытой разрушительной силой. — Послушай меня. Я не знаю, что вы там думаете насчёт Паши… Лучше бы вы оставили его в покое. Со своей стороны я сделаю всё, чтобы он больше с вами не связывался. И не дам им манипулировать. Таня попыталась дерзко смотреть в глаза, но его тяжёлый взгляд давил, заставляя её внутренне съёжиться совсем не от холодного ветра с озера. — С чего ты взял, что я с кем-то связана? — голос её дрогнул, выдавая обиду и страх. — Мне самой пришлось бежать! Меня чуть не посадили! Фома глянул на неё так, словно всё уже понял заранее, и усмехнулся, коротко и беззвучно. — Ой, Тань… Давай не будем усложнять, — он сделал шаг вперёд, и тень от его широких плеч накрыла её. — Я сказал, ты услышала. Будет связь — передашь по инстанции. Бывших сотрудников не бывает. Особенно таких, как ты. Даже если сейчас ты прячешься и делаешь вид, что сожгла мосты — рано или поздно к тебе постучатся. С предложением. С угрозой. С долгом, —он внимательно посмотрел на неё, будто просчитывая варианты. — Но в любом случае — я не позволю его втягивать в это дерьмо, и не дам его дёргать. Ломать. Он мне дорог целым. И за это я буду драться. Всерьёз. Он говорил негромко, но каждое слово било точно в цель, оставляя следы в душе. Она сжала губы, почувствовав, как в груди закипает возмущение. — Если не веришь мне, зачем тогда вообще помогал? Зачем рисковал? — выдохнула она, и в голосе её звучала обида. Фома наклонил голову, на мгновение в его взгляде мелькнуло что-то почти человеческое. И голос прозвучал спокойно, без нажима, будто он говорил о чём-то обыденном. Он умел давить не явно. — Я верю. Я вообще очень доверчивый, знаешь ли, — он повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо: — Я просто предупредил. Чтобы потом не было мучительно больно. Он ушёл по тропинке вглубь острова, а Таня осталась стоять над бездной, чувствуя, как предупреждение впивается в неё осколками ледяного стекла. Фома не угрожал, он констатировал факт. Это было обещание человека, для которого Паша был не просто другом. Он обозначил границы. И она поняла, что переступить их — значит навсегда потерять не только Пашу, но и того, кто стал неожиданным и грозным союзником в её же собственном побеге. В тот вечер слова Фомы прозвучали для Тани как ультиматум. В них было слишком много жёсткости, чтобы не отнестись к ним легкомысленно. Она вышла на террасу с тяжёлым сердцем, думая: он будет держать меня на расстоянии. Для него я — опасность. Но время сделало своё. Сначала Таня заметила, что Фома не лезет в их с Пашей разговоры, не вмешивается в личные мелочи, где посторонний человек обязательно показал бы ревность или недоверие. Он был рядом, но не нависал. Его слова о «борьбе всерьёз» не превращались в слежку или давление. Потом она начала замечать другое: как он внимательно относится к Паше. Как незаметно подставляет плечо, когда тот устал. Как следит, чтобы у него был горячий чай или сигареты под рукой. Как иногда вдруг говорит: «Паша, хватит, отдыхай» — и тот, упрямый до безумия, вдруг послушно откладывает работу или молчит, глядя на море. Таня видела: это не контроль и не власть. Это забота. Тонкая, выстраданная, не кричащая. Та самая забота, которую обычно замечают лишь тогда, когда её уже нет. И постепенно её собственная колкость растворилась. Она перестала чувствовать в Фоме угрозу. Напротив, его присутствие стало для неё странным образом успокаивающим. Он действительно будет драться за него, — думала Таня теперь без иронии, вспоминая тот первый разговор. — И не ради себя, а ради Паши. В этом было что-то, что вызывало уважение. Даже больше: в глубине души Таня понимала — одна она бы не смогла удержать Пашу. А вместе с Фомой — да.

***

Дом на побережье был залит мягким, почти золотым светом позднего дня. Ветер гулял свободно, гоня перед собой редкие облака, а волны лениво перекатывались у скал, доносясь едва слышным шорохом. Паша сидел на крыльце, курил и смотрел, как по гравийной дороге поднимается знакомый внедорожник. «Ну, конечно. Фома утром только улетел — днём уже Таня приезжает», — подумал он, растягивая губы в улыбке. Паше порой казалось, что он застыл во времени, словно муха в янтаре, где с ним ничего не происходило — безучастный наблюдатель смены дней и ночей, чередования дождей и туманов, плавного перехода нежаркого лета в прохладную осень. И спокойная ровная радость, когда Фома был рядом. Потом вдруг случалось что-то — подобно резкому порыву ветра, столь привычному на этом острове. Приезжала Таня, не выносившая долгой жизни в этой, по питерским меркам, настоящей глуши, но в то же время тосковавшая по ней среди каменных стен тоже захолустного Сиднея. Или возвращался из очередной командировки Фома. И тогда Паша словно пробуждался — в нём загоралась лампочка жизни, и он снова мог радоваться самому факту своего существования. Возможно, как сейчас понимал Паша (хотя раньше никогда об этом не задумывался — просто не было времени), это состояние было связано не столько с потерей привычного уклада, сколько с утратой значительной части души — его службы. Той самой службы, без которой он раньше не мыслил своего существования, а теперь жил с пониманием, что вернуться туда больше не сможет. Он давно заметил эту странную закономерность: стоило Фоме уехать по делам (на этот раз – в Монреаль, разбираться с поставками через канадскую границу, а потом и дальше в Нью-Йорк), как на следующий же день, а то и быстрее, неизменно появлялась Таня. Паша подозревал, что двое самых близких ему людей молчаливо сговорились опекать его, видимо, считая самым уязвимым в их маленькой стае. Они тщательно следили, чтобы он не оставался надолго один, хотя оба упорно это отрицали. Паше даже представилось, будто они специально встретились в аэропорту (благо до центра было всего двенадцать километров), чтобы согласовать детали. Хотя он и сам понимал абсурдность этой встречи — все вопросы легко решались телефонным звонком. «Опекуны чертовы, — мысленно усмехнулся Паша. — Думают, я тут без присмотра с ума сойду». Но в этом была горькая правда. Из них троих он действительно был самым... уязвимым. Фома — хоть и беглый авторитет, но с деньгами, связями, железной волей. Таня — с её бешеным умением приспосабливаться. А он — бывший мент без языка, без дела, без привычного мира. И он пока не мог придумать себе занятие, которое хоть сколько-нибудь могло заменить эту пустующую нишу в его жизни. Душевных сил хватало лишь на радость от присутствия близких, но Паша отчётливо понимал: он выспался и отдохнул на годы вперёд, а без дела существовать не умел в принципе. Положение усугублялось уровнем его невладения английским, но с этим Паша усердно занимался, благо все современные технологии и гаджеты для этого были у него под рукой. Паша вспомнил слова Михайлова, который давал ему всего пару месяцев на то, чтобы опять начать скучать по работе. Да, Паша и сам знал, что без службы долго не протянет — он пытался, несколько раз, и максимальный срок у него был год, тот самый 2018, пока он восстанавливался после ранения, а потом работал на Фому, при этом постоянно сбегая то помогать ребятам в Управлении, то пользоваться их помощью. Здесь же такой возможности не было, а ещё на него лишним грузом давило то обстоятельство, что в этот раз он не сам ушёл, а Система выдавила из своих рядов, Система в целом, не только МВД, но и контора. И по большому счёту, он им ещё спасибо должен сказать, что не убили всерьёз, а устроили инсценировку с последующей эксфильтрацией. Впрочем, даже слабые отголоски этой благодарности не мешали ему жалеть о потерянной теперь уже навсегда службе. Ладно, на какое-то время его отвлекла поправка здоровья, когда он не мог никем и ни с чем работать, но теперь, когда всё зажило и восстановилось, заточение стало казаться невыносимым. Паша твёрдо решил поговорить с Фомой и напроситься ему куда угодно, хоть охранником, хоть водителем, только не торчать тут в глуши, одуревая от безделья. Таня помахала ему рукой из окна машины. Он улыбнулся, затушил сигарету и пошёл встречать. — Ну что, беглец, ещё не сошёл с ума от одиночества? — Таня вылезла из машины, потянулась. На ней были узкие джинсы и просторная мужская рубаха в клетку, как у Фомы, и Паша невольно залюбовался, ей шло. Подозрения в заговоре нисколько не мешали Паше искренне радоваться приезду жены. Особенно когда он заметил, как Татьяна с загадочной улыбкой выгружает из машины несколько увесистых пакетов — значит, заехала по дороге в магазин. Паша очень уважал её кулинарный талант и то упорство, с которым она пыталась передать ему свои навыки. А он, изнывающий от безделья, был не прочь под руководством такого тренера выучиться на повара средней руки. — Почти, — Паша взял у неё пакеты, заглянул внутрь. — Что тут у нас? Морепродукты? — Ага. Думаю, научишься делать пасту с гребешками как в том ресторане у гавани. — Сомневаюсь, но попробую. — Как рука? — Нормально! Я тебе ещё в прошлый раз говорил, всё уже зажило. Они готовили вместе на небольшой кухне. Таня взяла нож, начала чистить креветки. Паша наблюдал за её движениями — точными, быстрыми, а она видела, как его пальцы – ещё не привыкшие к такой работе – уже довольно ловко справляются с тестом. «Научился, – подумала она. — Раньше бы сломался от такой ерунды». Они закончили готовить, сели за стол. Паста получилась отличной – гребешки таяли во рту, вино было лёгким, чуть терпким, «Sauvignon Blanc», как и полагается к пасте с морепродуктами — в некоторых вопросах Таня была весьма консервативна. — Ну что, готовить научился, — с улыбкой сказала Таня. — Прямо новый человек. — А что делать, — отозвался Паша, доливая ей ещё вина. — Без работы, без погони, без всего... Осталось только учиться готовить и разговаривать с холодильником. — А с Фомой вы о чём беседуете? — чуть прищурившись, спросила она. — О чём угодно. Про жизнь, про политику, про дрова. Иногда молчим. Нам в этом тоже удобно. Таня кивнула, отпивая из стакана воды. Она выглядела расслабленной, но внимательной — как всегда, когда пыталась что-то почувствовать заранее, до того, как будет сказано. — Ну так чем ты тут вообще занимаешься, Семёнов, когда один? — спросила она небрежно. — Домом. Английским, — он кивнул на ноутбук в углу. — Фома купил подписку на какой-то курс. Говорит, через полгода буду болтать как местный. «Фома сказал, — мелькнуло у Тани. — Он всё для него делает». — А кроме этого? Паша задумался. «Жду. Просто жду. Когда можно будет что-то делать. Когда язык не будет казаться кашей. Когда...» — Готовлю. Читаю. Иногда хожу на пляж – там, знаешь, те скалы, где чайки гнездятся? Таня фыркнула: — Звучит захватывающе. — А ты? — Паша глядел на неё поверх бокала. — Чем в Сиднее целыми днями занимаешься? — Тренируюсь, — ответила Таня, пожимая плечами. — Бокс, муай-тай. Тренер бывший морпех, научить ничему не научит, но для поддержания формы сойдёт. Гоняет меня будь здоров. Паша приподнял бровь: — Морпех? Интересно. Не слишком суровый? — Самое то. Я себя чувствую живой, когда после тренировки ноги подкашиваются. Но не очень сообразительный. Сперва высказался, что он думает о русских. И только потом спросил, что у меня за акцент. Паша засмеялся: — Он там на своих ногах ушёл? — А как же! Солдат ребёнка не обидит. Ничего, в качестве макивары сгодится. — В городе тебе одной не скучно? — спросил он неожиданно даже для себя и сделал паузу, глядя на неё. — Обратно сюда не хочешь переехать? Таня замерла с вилкой в воздухе. «Он серьёзно?» Потом засмеялась и махнула рукой: — Паша, ну что ты. Я городской человек. Мне нужны улицы, люди, шум. Я не могу жить в вашей глуши с дровами и пауками размером с ладонь под кроватью. Нет уж, я попробовала, спасибо. — Ну, пауков-то я могу выгнать. — Не убедил. А вы не хотите в цивилизацию? Паша рассмеялся, но в глазах осталась тень. «Она не понимает. Здесь тихо. Здесь можно дышать, но… только с Фомой». Они замолчали на минуту, доели. Паша долил вина в бокалы. — Останься сегодня, — тихо сказал он. — Переночуешь здесь. Таня задумалась, смотрела в бокал, потом перевела взгляд на него. — А если… — она чуть улыбнулась. — Ладно. Останусь. Они чокнулись, выпили. Разговор становился мягче, паузы длиннее. В какой-то момент Таня наклонилась ближе: — Знаешь, я скучаю. Не по этим разговорам по телефону, не по редким встречам. По тебе рядом. Паша протянул руку, коснулся её пальцев. — Неплохой ужин, — сказала Таня, отодвигая тарелку. — Ну что, гулять? Он посмотрел на неё, потом на окно — за ним темнело, первые звёзды уже зажигались над водой. — А давай просто посидим дома? Я тоже… соскучился. Таня встала, но Паша перехватил её за руку, подтянул к себе, и усадил на колено. Поцелуй случился сам собой. Неспешный, осторожный, как будто они оба боялись разрушить хрупкий мир между ними. Они оказались на диване в гостиной, когда слова перестали быть нужны. Таня, прильнув к нему, прошептала: — А как же он? — Не думай, — глухо ответил Паша. — Сейчас только ты. Его пальцы скользнули под рубаху, нашли тёплую кожу на талии. Таня вздохнула, откинула голову ему на плечо. «Боже, он действительно скучал. И я тоже», — осознала она. Позже, когда они лежали на диване, и её спина была прижата к его груди, Таня почувствовала, как разжимается нервный клубок у неё в подреберье. Паша дышал ровно, уже заснув после их медленного, ленивого секса. Его рука всё ещё лежала на её животе — тёплая, тяжёлая, привычная. Она осторожно приподнялась на локте, разглядывая его лицо в лунном свете. «Как же ты изменился», — думала она. Раньше, в Питере, он всегда спал, сжавшись — будто готовый в любой момент вскочить, схватить пистолет, броситься в погоню. Теперь его плечи были расслаблены, ресницы не дёргались от вечных кошмаров. «Это Фома, — вдруг поняла Таня. — Это он тебя так изменил». В горле встал ком. Не ревность — что-то сложнее. За окном шумел прибой. Таня неумолимо проваливалась в сон, слушая, как за окном накатывают волны. А дальше от берега, в чёрной воде отражались звёзды — холодные и бесконечно далёкие. Она уже не слышала, как Паша проснулся. Он мягко, почти невесомо погладил Таню по голове, накрыл её плечи пушистым пледом и вышел, плотно притворив за собой дверь. У него на этот вечер были свои планы, которые не хотелось откладывать.