Часть 2. Первый урок и несостоявшееся свидание

Николай провёл ночь в тревожном полусне. Его воображение рисовало Жуковского — не человеком, а видением. Он видел его высоким, почти небожителем, с осанкой аристократа и взглядом, полным мудрой печали. Его поэт был элегантен, тонок, движения полны уверенности, которой так не хватало самому Николаю. Он носил не плащ, а туман, и слова его были не речью, а музыкой сказочных нимф. «Ваше Императорское Высочество», — обращался к нему призрак Жуковского в фантазии, склоняя голову с лёгкой, почтительной улыбкой. «Маэстро», — отвечал ему Николай в своих мыслях, и голос его звучал твёрдо и не срывался от волнения. - «Ваши баллады… они были для меня откровением. Особенно «Людмила». «Вы читали?» — удивлялся призрак-Жуковский, и в его глазах вспыхивал искренний интерес. «Я перечитывал. Они дарили мне утешение в часы…» - Николай терялся, не решаясь сказать «одиночества». Он проснулся с бешено колотящимся сердцем и через мгновение снова погрузиться в тревожные грёзы.

***

Реальное утро началось с того, что он, вставая с кровати, запутался в одеяле и едва не рухнул на пол. За завтраком он пролил кофе на свежий мундир, и пока ему подавали новый, он, нервно расхаживал по кабинету, задел плечом этажерку, и дорогой фарфоровый подсвечник разбился вдребезги. — Чёрт! — вырвалось у него, что было неслыханно. Он чувствовал себя слоном в посудой лавке. Он трижды переодевался. Первый мундир показался ему слишком строгим, второй — слишком помпезным, третий — слишком простым. Он снова и снова замечал, что его щёки пылают жарким румянцем, будто он не двадцатилетний офицер, а смущённый юнец. Ему нужно было идти на учения, которые задержались, оттягивая мучительное и желанное мгновение встречи. Наконец, вырвавшись, он почти бежал по длинному, слабо освещённому коридору, поправляя перчатки. Мысли путались: «Что я скажу?...» «Здравствуйте, ваши стихи спасли мою душу? - Нет, это смешно.» «Читал вашу последнюю работу,» - Банально. Николай не заметил, как из-за поворота появилась другая фигура, и их столкновение было стремительным и нелепым. — Ах! — Ой! Два тела, одно высокое и угловатое, другое — более лёгкое и собранное, с грохотом рухнули на паркет. Николай почувствовал, как его локоть уткнулся во что-то мягкое — в белую ткань. Он откатился, пытаясь вскочить на ноги, и увидел последствие катастрофы: на идеально белом плаще незнакомца расплылось грязное пятно от утренней грязи с его сапог. Ужас сковал Николая. Он готовился к гневной тираде, к справедливому возмущению и уже мысленно составлял оправдательную речь. Но незнакомец лишь тяжело вздохнул, отряхиваясь, и произнёс с лёгкой, самоироничной усмешкой в голосе: — Ну вот. Кажется, моя вечная война с неодушевлёнными предметами перешла в новую фазу. Теперь они натравливают на меня прекрасных незнакомцев. Николай, всё ещё сидя на полу, оторопело смотрел на него. Тот продолжил, его тёплый, бархатный взгляд скользнул по рыжим кудрям Николая: — Хотя, должен признать, столкновение с живым солнышком — куда приятнее, чем с косяком двери. Ваши волосы, сударь, — чистое золото. Прямо осенний лес в лучах заката. Николай почувствовал, как заливается краской с ног до головы. Его ожидали гнев, брань, холодный официоз, но не… поэтические комплименты. — Я… я ужасно виноват! — наконец выпалил он. — Плащ… я немедленно распоряжусь, чтобы вам доставили новый! Лучший бархат, парча… Незнакомец, уже поднявшись, отряхнул плащ и махнул рукой: — Пустяки. Он и так уже видел свои лучшие дни. Виноват целиком и полностью я — вечно витаю в облаках и не смотрю под ноги. Прошу, примите мои извинения. Он протянул руку, чтобы помочь Николаю подняться. Тот, всё ещё оглушённый, механически взял её и встал. Их взгляды встретились. Николай увидел человека среднего роста, одетого с небрежной элегантностью. Чёрные кудри падали ему на плечи, обрамляя умное, живое лицо. Но главное — глаза. Тёплые, проницательные, с лучиками смешинок в уголках. В них не было ни капли надменности или высокомерия, лишь лёгкая усталость и добрый, ироничный интерес. — Такое, — усмехнулся незнакомец, — могло произойти только со мной. — А я думал, что со мной, — честно выдохнул Николай, всё ещё не оправившись. Незнакомец фыркнул, и его смех был искренним и приятным. — Значит, мы коллеги по несчастью. О, чёрт, а мне ведь спешить нужно! — он хлопнул себя по лбу. — Меня ждёт… В этот момент из-за угла появился запыхавшийся слуга. — Василий Андреевич! Вас уже ждут! Вы не там зашли, аудитория в восточном крыле! Имя прозвучало как удар хлыста. Николай замер, его глаза расширились, рот приоткрылся. Он смотрел на этого человека — на его испачканный плащ, на кудри, на смеющиеся глаза. Жуковский. Это был он. Не бог с портрета, а реальный, земной, неуклюжий и ироничный человек. Поэт, чьи слова были спасением, стоял перед ним и отряхивал с коленей пыль. Жуковский, следуя за слугой, уже сделал несколько шагов. Затем он обернулся, снял испорченный плащ и, свернув его в небрежный комок, протянул ошеломлённому Николаю. — Выбросьте его, милый солнечный мальчик, — сказал он с той же лёгкой, манерной улыбкой, приняв Николая за одного из многочисленных дворцовых адъютантов или служащих. — И не корите себя. Виноват рок и моя рассеянность. Он повернулся и почти побежал вдоль коридора, оставив Николая стоять с комком ткани в руках. Великий Князь, будущий повелитель империи, смотрел ему вслед, чувствуя, как по его щекам разливается огненный румянец, а в ушах звенит от восторга и ужаса. «Солнечный мальчик». Его кумир, его тайная любовь, только что назвал его «солнечным мальчиком». И не узнал.

***

Николай стоял за тяжелой дубовой дверью аудитории, пытаясь загнать бешеный ритм сердца в такт сдержанному, имперскому пульсу. Он снова ушёл в себя, в свои фантазии, оттачивая каждую фразу. «Василий Андреевич, — говорил он мысленно, его внутренний голос звучал уверенно и ровно. — Позвольте представиться. Мы уже имели мимолётное удовольствие столкнуться сегодня утром в коридоре». Его воображаемый Жуковский с лёгким смущением улыбался: «Ах, так это были вы, ваше высочество? Прошу простить мою неловкость и мои неуместные шутки. Я, признаться, не ожидал…» «Напротив, — парировал внутренний Николай, — это я должен извиниться за испорченный плащ. Но, позвольте, это не главное. Я хочу воспользоваться случаем и выразить вам своё глубочайшее восхищение. Ваша «Людмила»… она произвела на меня неизгладимое впечатление в юности. Вы не представляете, как ваши строки…» Он глубоко вздохнул, расправил плечи, отточил последнюю улыбку — не слишком официальную, но и не слишком радостную — и толкнул дверь. В аудитории было пусто. Лишь у окна, перелистывая книгу, сидела его супруга Александра Фёдоровна. Она подняла на него удивлённые глаза. — Николай? Ты что здесь делаешь? — Я… — его уверенность испарилась, оставив лишь ощущение глупой потерянности. — Я думал, урок ещё не закончился? Александра мягко улыбнулась. — Уже полчаса, как всё кончилось. Василий Андреевич ушёл. Он сегодня был немножко рассеянным, говорил, что по пути с кем-то столкнулся и опоздал. Что-то случилось? Николай молча покачал головой. Он чувствовал себя идиотом. Он прорепетировал речь для призрака, опоздал на встречу с реальным человеком, и теперь этот реальный человек, его кумир, помнил его лишь как помеху на пути. Он лишь безмолвно покачал головой, не в силах вымолвить ни слова.