Часть 2

Руперт Паско сидел на прохладной каменной скамейке в тени беседки, что возвышалась на самом краю набережной. В руках у него была жестяная банка пива, покрытая капельками конденсата, а ноги в сандалиях лениво вытянулись вперёд. Волны мягко ударялись о камни, запах соли и водорослей смешивался с ароматом жареной рыбы, доносившимся с ресторанчиков неподалёку. Паско с видимым удовольствием вдыхал этот запах свободы и отдыха. На первый взгляд в нём не было ничего особенного. В белой майке, простых шортах и дешёвых солнцезащитных очках он больше напоминал случайного туриста, приехавшего переждать сезон дождей, или, в лучшем случае, владельца скромного магазина подержанных машин. Никому бы в голову не пришло, что этот человек входит в список богатейших людей планеты по версии Forbes. Но именно это и любил Руперт Паско — быть неприметным, растворяться в толпе, когда хотел. Паско редко задумывался о внешнем виде. Он носил то, что считал нужным, и только на официальных встречах соглашался на костюм и галстук. Это было едва ли не единственное правило, которому он подчинялся из внешних приличий. В остальном он жил по собственному кодексу — негласному, но непоколебимому, и этот кодекс шокировал одних и раздражал других. Его ненавидели и левые, и правые. Для первых он был символом разнузданного капитализма, человеком, для которого деньги решали всё, включая судьбы людей. Для вторых — позорным примером несоблюдения общественных норм, слишком вольным, слишком независимым, слишком равнодушным к условностям. Особенно их раздражала история в Индии. Тогда Паско оказался свидетелем того, как молодую девушку по имени Сита, едва исполнившуюся восемнадцать, родители собирались отдать замуж за престарелого соседа-извращенца. Цена "сделки" составляла всего восемь тысяч рупий — чуть больше ста долларов. Для семьи это была возможность выжить, для девушки — приговор. Паско вмешался: он заплатил родителям тысячу долларов наличными, и уже вечером Сита покинула Индию вместе с ним. Формально он не нарушил ни одного закона — девушка была совершеннолетней, и власти Индии лишь пожали плечами. Он собирался помочь ей устроиться в США: образование, жильё, возможность начать жизнь заново. Но Сита предпочла остаться с ним. И выбор этот был не результатом давления или страха, а искренним решением — впервые в жизни она чувствовала себя в безопасности. Эта история получила огласку, но была лишь одной из множества подобных. Паско не афишировал свои поступки. Многие девушки, которых он вырвал из кошмара бедности, торговли людьми или насилия, никогда не узнали имени своего спасителя. И в такие моменты он говорил своему партнёру Натану Доновицу: — Надеюсь, в аду под моим котлом будет хотя бы немного меньше поленьев. Он делал это ради хрупкого внутреннего равновесия. В его жизни слишком много раз встречались те, кого без колебаний можно было назвать подонками — наркоторговцы, диктаторы, военные преступники, олигархи, привыкшие покупать и продавать людей так же, как зерно или нефть. Он делал с ними дела, он брал их деньги, он заключал сделки, от которых иной раз мутило. Но выросший в семье пятидесятников, он сохранил веру в рай и ад. Не наивную детскую веру, а тяжёлое, тёмное знание, что человек отвечает за каждое своё деяние. Спасая других, он пытался искупить собственные грехи — не ради награды, не ради титулов или газетных статей, а ради надежды, что мир стал чуть менее гнилым. Теперь, сидя на набережной, Паско снова размышлял о том, зачем он здесь. Он прибыл на остров не ради отдыха, не ради бизнеса, хотя и мог позволить себе то и другое. Его цель была иной: он надеялся спасти жизнь. Может быть — не одну. Карибский рай скрывал множество теней, и Паско знал, что у него ещё будет возможность вмешаться, сделать то, что не под силу другим. Паско сделал глоток пива, прикрыл глаза от яркого солнца и подумал: "Здесь я снова должен сыграть свою роль. И, возможно, именно здесь решится, смогу ли я выйти из тени своих сделок… или навсегда останусь должником перед Богом".

***

Эва, разумеется, знала, кто такой Руперт Паско. Имя миллиардера, гения в сфере информационных технологий и финансов, давно стало нарицательным. В газетах и на новостных порталах его упоминали чаще, чем многих политиков, а скандалы, связанные с его личной жизнью или неординарными деловыми решениями, не сходили с первых полос. Даже во время службы, когда Эва предпочитала держаться подальше от светских новостей, слухи о нём доносились и до её ушей. Его называли и безумцем, и провидцем, и циником, и спасителем. Для одних он был хищником, для других — благодетелем. Теперь, прогуливаясь рядом с ним по набережной Сен-Рока, Эва чувствовала, что этот человек — вовсе не тот легкомысленный богач, каким его пытались выставить журналисты. В его голосе, в манере держаться, в пристальном взгляде было что-то гораздо более опасное и серьёзное. Паско шёл в шортах, майке и с банкой пива в руке, но даже в таком облике невозможно было забыть, что перед ней человек, способный в одиночку влиять на судьбы целых стран. Паско, в свою очередь, рассматривал Эву с едва заметной улыбкой. Он видел в ней больше, чем досье, больше, чем фотографии, сделанные в сухих армейских архивах. В жизни она оказалась красивее, сильнее и в то же время уязвимее, чем он ожидал. Где-то внутри у него поднялось желание, но Паско привычным усилием воли задавил его. Один из пунктов его кодекса гласил: "Никогда не смешивай работу и отношения. Особенно с теми, кто может стать твоим подчинённым". Он вздохнул, как будто отбрасывая посторонние мысли, и заговорил серьёзно, делая упор на каждое слово, словно расставляя акценты там, где они имели наибольший вес: — Знаете, мисс Сантос, такие, как вы, долго не могут оставаться в стороне. Вам нужен адреналин. Вам нужно чувствовать себя полезной. Пустота для таких, как вы, страшнее самой смерти. А что произошло в Серено — лучшее тому доказательство. При упоминании Серено Эва вздрогнула. Перед глазами вновь вспыхнула картинка: пепельное небо, запах серы и гари, трещины в земле и рушащиеся дома. Она снова ощутила горячее дыхание вулканического пепла и услышала крики людей, загнанных в ловушку. Её товарищи — израненные, обессиленные — смотрели на неё, словно на последний шанс. — Я не могла их бросить, — тихо произнесла она. — Бандиты бы убили их. Они моя семья… — она сделала паузу, и голос дрогнул. — Были ею. Паско смотрел на неё внимательно, с каким-то почти отеческим пониманием. На его лице появилась усталая улыбка. — И они вас не выдали, — сказал он. — Вот поэтому вы мне и нужны. Он сунул руку в карман шорт, достал смартфон и протянул его Эве. На экране высветилась фотография: маленькая девочка лет семи, с тёмными кудрями и серьёзными глазами. — Это Катарина Дюпре, — произнёс Паско ровным голосом. — Её похитили местные бандиты. Требуют выкуп от родителей. Я знаю, где её держат. Но никому не могу доверять: ни наёмникам, ни полиции. Здесь слишком много людей продаётся за копейки. Мне нужен человек, который сможет проникнуть туда и вытащить ребёнка. Не просто профессионал, а тот, кто пойдёт не ради денег, а ради идеи. Ради того, чтобы сделать правильное. Такой человек, как вы. Эва молча смотрела на экран, затем медленно вернула телефон Паско. — Простите, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но я не могу. Они остановились у пристани, где на воде покачивалась белая прогулочная яхта. Паско жестом показал на неё: — Это моя яхта. В пять часов мы уходим. Если передумаете — приходите. — Я не приду, — ответила Эва коротко и, развернувшись, пошла прочь по деревянному настилу набережной. Он смотрел ей вслед, молча, не делая ни малейшей попытки остановить. Только жестянка с пивом тихо шипела в его руке, когда он слегка сжал её пальцами. Через минуту рядом оказалась Леонарда. Она шла чуть позади всё это время и теперь остановилась рядом с ним, глядя в ту же сторону, куда уходила Эва. — Думаешь, она придёт? — спросила она тихо. Паско усмехнулся, глотнул пива и, не отрывая взгляда от тонкой фигуры, растворяющейся в толпе, ответил: — Конечно, придёт. Только она ещё не знает об этом.

***

Эва в спортивных майках и шортах изматывала подвесную грушу с такой яростью, будто собиралась пробить её насквозь. Каждый удар кулака звучал как выстрел, отдаваясь в стенах квартиры сухим эхом. Глухие удары ногой делали грушу послушной мишенью её злости, заставляя её раскачиваться, словно маятник, отсчитывающий минуты до очередного взрыва эмоций. Пот стекал по вискам, пропитывал ткань майки, но Эва не останавливалась. Казалось, что она сражается не с грушей, а с собственным прошлым — темным, липким, непрошеным. Проклятый Руперт Паско. Он нарушил её покой, пробудил Карлу Мендозу — ту, кто должна была остаться погребённой глубоко в её сознании. Когда-то Карла была солдатом, машиной выживания, безжалостной и точной. Эва думала, что избавилась от неё, что стала новой женщиной — с другой жизнью, другим именем. Но прошлое, как всегда, нашло путь. И теперь, с каждым ударом по груше, она будто выбивала из себя ту старую, кровавую часть своей души. Последний удар прозвучал особенно глухо. Эва тяжело дышала, её плечи подрагивали, дыхание рвалось сквозь стиснутые зубы. Сняв перчатки, она швырнула их на диван, вытерла пот с лица и взяла со стола бутылку воды. Сделав несколько жадных глотков, она почувствовала, как холодная жидкость освежает горло и немного гасит внутренний пожар. Подойдя к зеркалу, Эва остановилась. В отражении — молодая, красивая женщина с влажной кожей и блеском решимости в глазах. Сильная, но измученная. Тело — выточено годами службы, взгляд — острый, как лезвие. Она провела рукой по тёмным волосам и горько усмехнулась. В армию она пошла в семнадцать. Тогда это казалось простым способом получить гражданство — один год службы, немного дисциплины, и можно начинать новую жизнь. Но год превратился в семь. Семь лет пуль, песка, джунглей, ночей без сна, запаха горелого топлива и крови. Своей и чужой. Семь лет, когда решения принимались быстро, а сожалеть было некогда. Она вспомнила своего командира, мастер-сержанта Сэма Колтера. Строгий, упрямый, но справедливый. Он научил её главному — не бросать своих, даже когда приказ говорит обратное. В Серено она так и поступила. И сейчас она чувствовала, что должна поступить так же. Эва горько усмехнулась. Она как алкоголик, который обещает завязать, но каждый раз возвращается к бутылке. Снова и снова. Снова Карла. Снова война. Бросив взгляд на настенные часы, она вздохнула. Было ещё немного времени. Можно принять душ, привести себя в порядок, стереть пот, злость и прошлое хотя бы с кожи. Но не из памяти. Из памяти не смоешь — ни горячей водой, ни кровью. Эва направилась к душевой, с каждым шагом чувствуя, как её ярость превращается в холодное спокойствие. Сегодня всё начнётся заново.