1

Like reflections of your mind,

my love, my life Are the words I try to find,

my love, my life. But I know I don't possess you So go away, God bless you. You will be my love and my life. You're my one and only.

ABBA «My love, my life»

Табличка на двери гласила: «Абгарян М.Г. Завуч». «Забавно», — подумал Араик. В школу он зашел легко без всяких пропусков, пожал руку охраннику, спросил на месте ли начальство. Тут все его знали как мужа «этой главной» и слегка побаивались. Вообще то для Араика ничего не стоило нацепить грозный вид, так уж было устроено его лицо, но работало оно безотказно. От одного взгляда люди терялись и молча отпирали перед ним двери. Но только не в этот раз. Секретарша с бегающими глазками была, по отданному сверху распоряжению, настроена задержать его на подольше, а лучше вообще выпроводить до следующего раза. — Просили никого не пускать, — объяснила она, как бы извиняясь, — очень заняты. — Ну для мужа то, надеюсь, минутка найдется? — отшутился Араик. Про себя же подумал: «Знаю я, чем она там занята». Эту решимость Араик подогревал в себе давно. Прошло уже пару месяцев с его возвращения из Черногории, но никто из них так ничего и не сказал. На самом деле весь его настрой испарился, как только машина затормозила у дома и он увидел Марию в привычных интерьерах. «Как будто бы ничего и не было», — подумал он. Действительно, если не обращать внимания на неразобранный чемодан, то можно подумать, что он никуда и не уезжал. И все было как прежде, как когда он почти готов был принять обман то ли от равнодушия, то ли от усталости, то ли потому что так было проще. Что-то Араику подсказывало, не побывай он в нужное время в нужном месте и… в нужной компании, он бы никогда не утвердился в мысли о разводе. Он бы покрутил эту идею так и эдак, а потом отмахнулся бы от нее, чувствуя презрение к себе за то, что вообще рассматривал такой вариант. Но теперь, словно бы дав кому то обещание, Араик принял решение идти до конца. Решив, что ничего ему для комфортной жизни не нужно, он мысленно оставил все имущество жене, нашел квартиру не далеко от работы и уже предвкушал все прелести и тяготы холостяцкой жизни, позабытой за почти что 30 лет брака. Некоторая склонность к аскетизму была частью его мечты, его идей фикс, если хотите. Выбрав тогда в машине архетип одинокого капитана дальнего плаванья, Араик старался вжиться в образ. Ему предстоял путь одиночества и непонимания. И еще только морально готовясь к нему, Араик уже чувствовал себя героем. Как и многие мужчины он на самом деле был тем еще романтиком, но только тщательно это скрывал от всех вокруг и в первую очередь от самого себя. И совершая такой невероятный акт щедрости, Араик, конечно, приписывал в список своих добродетелей еще и благородство. Да, это было так благородно, так бескорыстно с его стороны просто удалиться, ничего не требуя, не прося никаких объяснений. Араику было очень важно самому в это поверить. Потому что кого ни спроси, все бы сказали ему совсем другое. Что он слабый, безвольный каблук, жена распустилась и топчет его честь и достоинство, а заодно всей семьи, которая вообще то не маленькая, а репутация это очень важно. Все это Араик знал сам, а потому советов ни у кого не просил. Претензий на тему «слишком уж она у тебя самостоятельная» он наслушался предостаточно. Он уже представлял, как разочарованно посмотрит отец, качая головой. Как тетки начнут причитать: «Да как же это возможно? Вы же в церкви венчались! Клятву перед богом давали!». Как брат скажет: «Эх, жену удержать не смог». И тут же на него ляжет клеймо: «не мужик». Собственно, что же это всё-таки значит: быть мужиком? Ведь это даже не то же самое, что быть мужчиной или уж тем более просто принадлежать к мужскому полу. Одних врожденных половых признаков тут было недостаточно. Значит, что мужиками все-таки не рождаются, а именно становятся. Только кто бы объяснил, как? До этого момента Араику казалось, что быть мужиком это значит поступать, как считаешь нужным, ни у кого не просясь. Только что-то ему подсказывало, что поступи он действительно, как захочет, это бы имело эффект прямо противоположный. Выходило, что он обязан был хотеть того, чего ему на самом деле не хотелось. А именно подчинять. Но только, чтобы захотеть того, чего не хочешь, нужно самому подчиниться, а это уже было как-то не по-мужски. Короче, на практике все оказалось сложнее, чем на словах. Подчинять, удерживать, поучать ему Марию не хотелось. И не потому что у него был слабовольный характер. А просто потому что ему было невыносимо видеть, как она страдает. Неожиданно открыв в себе любовь к жене, Араик теперь видел её влияние во всех своих мыслях и решениях. Нет, не жена крутила им, как хотела. Им двигала огромная сила, которую родственники попросту не хотели понимать. На самом деле Араик чуть ли не впервые понял, что такое настоящее одиночество. Те самые родственные узы и семейные ценности, которыми так прославилась армянская нация, обернулись против него самого. Он оказался за бортом этого бесконечного дня семьи, любви и верности. Что уж там было на самом деле за закрытыми дверям, мало кого волновало. Но зачем портить людям настроение, когда смирение это так удобно? «Нет, мы стали совсем чужие», — вздыхал про себя Араик. Теряя связь с семьей, Араик чувствовал, что теряет и связь с родиной. Как будто уже и не армянин вовсе. Но кто тогда? Так, никому ненужный, сиротливый обломок человечества, стремительно уносящийся бурным потоком в океан все дальше от знакомого берега. Сидя в своем калужском офисе Араик мысленно перемещался туда, в Армению. Но только это была даже не настоящая Армения, а некая идея об Армении, ее фантомный близнец, воссоединение с которым обещало душевное спокойствие и ответы на все вопросы. «А где-то горы, горы. А за ними, ними — Армения моя», — напевал Араик мечтательно. Он уже десятый раз подряд перечитывал договор, суть которого все никак до него не доходила. Останавливаясь где то посередине Араик вдруг понимал, что лишь пробегал текст глазами, думая о чем то другом, и приходилось начинать заново. «Знаю, мама-Армения, ты ждёшь меня», — крутилось у него в голове. Не в силах больше работать, Араик отложил бумаги в сторону. В последнее время он начал за собой замечать, что очень быстро устает. И даже сон не мог бы поправить положение, только какой нибудь мощный электрический заряд через мозг, чтобы до самых внутренностей прошибло и все забылось. Да, пожалуй, помнить было сейчас самым изматывающим из занятий. Однако именно теперь ему все время что-нибудь да вспоминалось. «Старею», — подумал Араик мельком глядя на свое отражение в оконном стекле. Весь седой, обросший, с обвисшими щеками и выпирающим животом он казался себе самым отвратительным существом на земле, которого любить могла бы только разве что родная мать. И тут же ухватившись за это слово память развернула перед ним целое полотно воспоминаний. Но все они сводились только к одной мысли: «Мамы больше нет». Ее не было в живых вот уже лет 6. Она была женщиной мягкой и тихой. И умерла она тоже почти беззвучно, как будто боялась лишний раз кого-нибудь потревожить, а потому её ухода практически не заметили. Но Араик заметил. Все эти годы она была его молчаливой поддержкой. Достаточно было одной мысли, что мама на его стороне, чтобы поверить в себя и теперь, когда её не стало, а мир вдруг оказался неожиданно враждебным, Араику казалось, что он один на всем белом свете. «Армения-мама, мама-Армения», — вертел он слова в голове, «Армения-Черногория…». И Черногория иногда неожиданно всплывала в его сознании. Он тут же вспоминал все, что было, быстренько проматывал пленку и останавливался уже на последнем принятом тогда решении. Араик снова убеждался, что развод необходим. Он не сомневался, что если бы мама была жива, она бы непременно бы его поддержала. Пускай одним взглядом, одной только мыслью. «Маша маме всегда нравилась, — рассуждал Араик, — она бы все поняла». И вот теперь, заручившись поддержкой матери, Араик стоял у кабинета жены, понимая, что стоит ему перейти через порог, как вся их привычная жизнь будет окончательно разрушена. «Нет все, я так больше не могу!», — послышался голос на другой стороне двери и Араик тут же узнал в нем Таню. «Тише. Не ори так, пожалуйста», — еле слышно ответила Мария. «А то что? Уволишь?», — еще громче возмутилась Таня. Араик снова подумал, что все это очень забавно и, без стука широко распахнув дверь, вошел в кабинет. — Что это вы, Татьяна Викторовна, — начал он громко, чтобы придать себе уверенности, — так разбушевались? Аж в коридоре слышно! Прикрыв за собой дверь он наконец осмотрелся и увидел следующую картину: Мария, бледная, как мел в учительской, сидела, вжавшись в свое начальственное кресло, Таня с широко распахнутыми глазами отскочила на другой конец комнаты и теперь нервно теребила заусенец. — Привет, Марусь, — произнес Араик, как будто и не замечал тяжеловесного напряжения, повисшего в воздухе, — надеюсь, я ничему важному не помешал? Разговор есть серьезный, не терпящий отлагательств. Мария только развала руками в приглашающем жесте, как будто не в силах была сказать хоть слово. — Я наверное тогда пойду, — пробормотала Таня, направляясь к выходу, — до свидания, Мария Генри… — Нет-нет, Таня, останьтесь, — перебил её Араик, чувствуя, что входит во вкус предстоящей конфронтации, — вас это тоже касается. Ничего, что я так фамильярно? Не чужие ведь все-таки люди. Он снова перевел взгляд на Марию. Та оправившись от шока, уже приняла свой привычный собранный облик, словно и дальше собиралась прикидываться, будто он не накрыл сейчас всю их шайку-лейку. — Что случилось? — спросила она как можно спокойнее. — Ой случилось, Маня, — деланно вздохнул Араик, опускаясь на стул напротив, — случилось, что мы с тобой разводимся. Но не переживай, дом я оставляю тебе. Хочешь, могу и машину оставить. Мне не жалко. Соглашайся, Марусь, пока я добрый. Мария странно сникла, быстро переглянулась с Таней и неожиданно возмущенным тоном произнесла: — Ты что меня бросаешь? Араику от этого фарса стало еще смешнее. — Дааа, Мария Генриховна, теперь я понимаю, как вы дослужились до завуча, — перешел он зачем-то на вы, — хватка у вас, что надо. Удобно устроились. Мария отвела взгляд в сторону. Видно было, что сказать она хотела совсем не то. — Ну да ладно, — продолжил Араик, — я сюда не ругаться пришел. Таня, а вы, что думаете? Стоит Маше соглашаться на такое выгодное предложение? Таня, все это время старавшаяся слиться со стеной, тихо произнесла: — Я думаю, что это как-то… подозрительно. — Да? — удивился Араик, — Бесплатный сыр в мышеловке? Вы про это? Ну не стоит беспокоиться. Я действительно хочу как лучше. А вообще вам то что? Кажется, вы тут говорили, что больше уже не можете. Или все-таки передумаете? — Я… Я не знаю, — ответила Таня, потупив взгляд. — Нет, Таня, так не пойдет. Это я вам как деловой человек говорю. Подумайте. Вы хотите хорошо жить? Хотя это вопрос скорее риторический. Таня еще больше съежилась. Араик перевел взгляд на Марию. — Долго мне ждать ответа? Я к тебе по серьезному вопросу. Мария в своем огромном кожаном кресле выглядела хрупкой и потерянной. — Я не знаю, — наконец произнесла она. — Да что ж такое? — всплеснул руками Араик, — эта не знает, другая не знает. Никто ничего не знает. Идеальная пара! Один я только все знаю. Таня невольно хмыкнула на его замечание. Мария метнула на неё тревожный взгляд. Араик понял, что, кажется, переборщил с театральщиной и решил все-таки сжалиться. Он и сам удивлялся, сколько сочувствия находил в своем сердце для неверной жены, застигнутой врасплох. Нет, на табличке той должно значиться не «завуч», а «самая несчастная женщина на свете». Главным врагом Абгарян М.Г. была сама Абгарян М.Г. Она с поразительной упорностью не хотела облегчать себе ни жизнь, ни совесть. И ведь совсем дурочкой не назовешь, но ее бы целеустремленность да в другое русло. А то выходит, что неволя пуще охоты. «Маша, Маша… — сокрушался про себя Араик, — а хотя я сам виноват. Мое воспитание». Мария сидела с опущенной головой, опираясь на руку. Она сейчас напоминала пойманную за курением школьницу, пытающуюся внушить родителям, что это она просто рядом стояла. Араик чувствовал себя в ответе за неё, а потому с неохотой, но все-таки принял на себя эту позицию строгого, но понимающего отца. — Хорошо, поговорим по-другому, — начал он серьезно, — я все знаю, уже давно. Отпираться не надо. Не стыдно, а Мань? Мария подняла голову, впервые посмотрела прямо. — Стыдно, — сказала она тихо, но четко. — Это хорошо, что стыдно, — кивнул Араик, — впрочем, я никогда в тебе не сомневался. — Очень стыдно, — повторила Мария, голос её слегка дрогнул. — Не надо, — остановил её Араик, — я тебя не унижать пришел. Таня стояла не жива не мертва. Мария закусила губу. — Что же делать? — спросила она, как будто сама бы в жизни не догадалась. Араик молча снял обручальное кольцо, оставил его на столе. — Вот так будет правильнее, — сказал он, поднимаясь, — потом подробнее поговорим. Не буду вам сейчас мешать. — А как же дети? — вдруг встрепенулась Мария. Араик и сам уже что раз подумал о детях. Дочь наверняка обрадуется. Араик подозревал, что она сама подговаривала Марию с ним развестись. Да и узнает она обо все тоже от Марии. На сообщения от отца она не отвечала. Сын тоже вряд ли будет переживать. С ним Араик более менее отношения наладил. Они даже начали иногда созваниваться. Не то что бы они до этого сильно ругались. Но теперь вместо пустоты было хоть что-то. — А дети давно уже выросли. Тем более, что я им никогда особо не нравился. Мария тоже хотела было подняться, но он остановил её жестом. — Я на неделе съеду. Жалование твое, кстати, остается все то же, — подмигнул он ей, но Мария даже не улыбнулась, — ну пока. До свидания, Таня. — До свидания, — медленно проговорила Таня, провожая Араика взглядом. Мария молчала. Как только дверь захлопнулась Таня подбежала к ней. — Смотри, значит, тебе не послышалось тогда? — осторожно начала она касаясь плеча Марии, — получается, все не так плохо. Даже очень хорошо. Ну, Маш, чего ты молчишь? Мария протянула руку, взяла оставленное Араиком кольцо, прищурился, как будто пыталась в нем увидеть объяснение тому, что сейчас произошло. — 30 лет, — вздохнула она, — а выходит, я его совсем не знала… Араик не слышал их разговора. Он тут же поборол в себе мимолетное желание остаться под дверью и послушать, какое же впечатление на них произвел его жест доброй воли. Назад дороги нет. И теперь, когда с делом, так тяготившем его уже около года, было покончено, он мог перейти к проблемам поновее. А точнее к одной проблеме, которая то появлялась, то исчезала из поля зрения, но никогда полностью не сходила с его орбиты. На выходных он собирался в Москву встретиться с товарищем-адвокатом, а заодно навестить еще кое-кого.