Глава 12: Перед тем, как земля уйдет из-под ног

Мара держалась до последнего. Она улыбалась, суетилась, поправляла мне волосы, собранные в два колоска. Но руки у нее дрожали, и я видела это слишком хорошо. – Ну вот, – сказала она, выдыхая. – Посмотри на себя. Она попыталась усмехнуться, но губы предательски дернулись. – Мара… – начала я, но она тут же замотала головой. – Нет-нет, дай я скажу, пока могу. Потом вы уйдете, и… – она махнула рукой, не договорив. – Я ведь не должна так. Мы не должны привязываться. Но я привязалась. К вам обоим. Мара обняла меня резко, крепко, прижав к себе так, будто хотела запомнить на ощупь. – Пожалуйста… будь осторожной. Насколько это вообще возможно. Я кивнула, потому что слов не осталось. Если бы я заговорила, голос бы сорвался. Мара отстранилась первой, быстро вытерла глаза и уже громче сказала: – Так. Все. А то я сейчас разревусь, и это будет совершенно непрофессионально. Теперь она заключила в объятия Люция. Он смутился, но все же не отстранился и даже не скорчил недовольную мину: – Вы оба мне понравились. Очень, – и уже тише. – Вернитесь. Хоть кто-нибудь из вас. Пожалуйста. Она махнула рукой и резко отвернулась, будто боялась, что если посмотрит еще раз – не отпустит. Вероника ждала у двери. Спокойная и собранная. Как будто именно сейчас она снова стала той самой женщиной, которую я увидела в первый день. Мы вышли. Планолет ждал на посадочной платформе: гладкий, темный, без опознавательных знаков. Окна были полностью затонированы. Трибутам запрещалось видеть местность, над которой они пролетают, дабы избежать подсказок. Внутри – приглушенный свет и два кресла, больше похожие на коконы. Когда планолет оторвался от земли, я вцепилась в подлокотники. Сердце подпрыгнуло где-то под горлом. Я никогда раньше не летала. Только слышала от мамы, что раньше, еще в ее детстве, люди могли путешествовать в другие страны в любое время. Сейчас пассажирская авиация доступна, может быть, только жителям Столицы, но даже в этом я не уверена.  Меня накрыла неожиданная, почти детская радость. Не страх – восторг. Гул стал ровным, тело перестало чувствовать вес. Я закрыла глаза и представила, как мы рассекаем облака, как под нами расстилаются леса, реки, города. Мир, который я, возможно, больше никогда не увижу. «Вот бы так всегда», – мелькнула глупая мысль. Не выбирать, не бежать, не драться. Просто лететь. Полет занял не больше получаса. Или мне так казалось. В такие моменты каждая минута имеет значение.  Когда мы приземлились, я почувствовала это раньше, чем услышала – легкий толчок, как выдох. Двери открылись. В сопровождении Вероники и четырех миротворцев, мы направились каждый к своей комнате подготовки.  Помещения под Ареной были стерильными и холодными. Белые стены, металлические полы, яркий свет, как в лаборатории.  Нас развели почти сразу. Наши объятия были крепкими и долгими. Мне было дико страшно еще и от того, что они могут стать последними.  Вероника пошла со мной. – Не смотри по сторонам, – сказала она спокойно.  Дверь с цифрой «1» мягко отворилась передо мной, а пропустив нас с Вероникой, так же затворилась.  Мне захотелось развернуться, распахнуть ее, пусть даже сдирая ногти, и бежать. Бежать.  Но я понимала, что это невозможно.  Моя одежда лежала аккуратно сложенной: плотная зеленая куртка с карманами, бежевая футболка, коричневые штаны военного кроя и грубые ботинки. Я переодевалась молча. Каждая вещь возвращала меня в тело, в реальность. Грубая ткань штанов, холодная молния куртки, колючие теплые носки.  Я уже не царевна, я – это я.  Вероника стояла у стены, не глядя прямо, давая мне это последнее личное пространство. Я застегнула куртку и только тогда подняла на нее глаза. – Ты боишься? – спросила я. Она усмехнулась одними губами. – Конечно. Если бы не боялась – была бы чудовищем. Мы подошли к металлической стартовой платформе посреди комнаты. Вот и все. – Послушай меня внимательно, – сказала Вероника негромко, – если придется сделать что-то… тяжелое, делай это так, чтобы потом ты смогла смотреть себе в глаза. Это было ее прощание. Я поняла это сразу. Выжить любой ценой или остаться человеком?  По ее последним словам я осмелилась предположить, что на своих Играх она потеряла человечность, сделала то, о чем жалеет до сих пор. И она не желает мне подобной участи… – Спасибо, – сказала я. – За все. Вероника кивнула и больше ничего не сказала. Круглая платформа ждала.  Я взяла себя в руки и сделала твердый шаг вперед.  В голове вдруг стало удивительно тихо. Я подумала о Мирославе, Люции, Лесе.  О себе – такой, какой была до всего этого. Кем я стану через несколько часов? Если вообще стану кем-то. Я глубоко вдохнула. Не образ. Не символ. Я – человек. Стеклянная трубка сомкнулась, отделяя меня от Вероники.  Где-то сверху – тишина. Глубокая. Давящая. Я осталась одна. «Вот и все», – подумала я. Никаких репетиций. Я вспомнила крышу. Толстовку Мирослава, взгляд Леси, ладонь Люция на моей руке. Все будет в порядке. Со мной команда.  Сигнал. Металл под ногами дрогнул. Я выпрямилась. Вдохнула. Платформа начала подниматься. Земля уходила из-под ног – и на этот раз уже навсегда. Свет, сперва приглушенный, стал яростным, слепящим. Он лился сверху, превращая стеклянную трубу в ослепительную колонну. Я зажмурилась, но было поздно – зеленые и красные пятна поплыли у меня перед глазами. Металл вибрировал в такт моему сердцу – быстрому, птичьему, готовому вырваться через ребра. Я втянула воздух, и он обжег легкие смесью запахов: прелой листвы, влажного мха и чего-то кислого, скрытого под маской природы. Шипение прекратилось. Наступила тишина. Та самая, звенящая, которая предшествует грохоту. Я открыла глаза. Свет все еще резал, но постепенно зрение начало привыкать. Сначала я увидела небо. – Шестьдесят секунд. Мой взгляд метнулся по полукругу платформ. Двадцать четыре силуэта, застывшие в последней молитве или в последней ярости. Напротив меня, через площадь Рога изобилия, тускло блестела платформа Люция. Он стоял, чуть ссутулившись, готовый к прыжку. Его взгляд сосредоточенно сканировал местность, оценивая укрытия, дистанции, туман.  Я была благодарна за эту его отрешенность. Если бы он посмотрел на меня сейчас, я бы рассыпалась. – Пятьдесят пять. Арена. Она была узнаваемой.  За стартовой поляной начинался лес, но не тот, о котором рассказывал Мирослав. Не живой, не дружелюбный. Это был лес, выросший из воды и гнили. Низкие, искривленные деревья с серой, местами почерневшей корой. Их ветви свисали, как мокрые волосы утопленников, обросшие мхом и лишайником.  Между стволами стелился туман – густой, молочный, неподвижный.  Болота были видны сразу. Не одно большое, а десятки, разбросанные по всей Арене, как язвы.  Темные, маслянистые провалы среди зелени. Вода в них не отражала свет – она его пожирала. Кое-где поверхность вздувалась пузырями, и даже отсюда был слышен тихий, мерзкий бульк. Запах сероводорода щекотал горло, сладковатый и тошнотворный. – Пятьдесят. Это было не случайно.  Санкт-Петербург.  Юбилейные Игры. Город на болотах праздновал четверть века своего величия, возвращая нас к истокам. К той самой топи, которую когда-то победил. Ирония была такой чудовищной, что перехватило горло.  Они не просто убивали нас. Они издевались. Над страхом, памятью, над самой идеей жизни. «Смотрите, – шептала эта гнилая земля. – Вот из чего мы выросли. Вот что лежит в основе нашего величия. Гниль. И вы – удобрение». – Сорок пять. Вся Арена утыкана камерами: десятки, сотни черных глаз. Они следили за каждым нашим движением. Где-то там, по ту сторону экрана, сидели спонсоры с бокалами вина, беззаботные жители Столицы. И мои родители. Мама. Мысль ударила под ребра. Я представила, как они сидят сейчас у экрана - мама, сжимающая руки в замок так сильно, что побелели костяшки. Отец, который делает вид, что спокоен, но не может усидеть на месте и встает, ходит, снова садится. Я представила, как камера находит мое лицо. Как они видят меня - живую. Пока еще. «Не смотрите», – мысленно попросила я. – «Пожалуйста. Хотя бы первые минуты». Но я знала, что они смотрят. Потому что не смотреть - значит признать, что ты уже прощаешься. – Тридцать. Мой взгляд метнулся влево. Мирослав стоял, подняв голову к куполу, и в его лице не было ужаса. Было что-то иное – тихое принятие. Он кивнул невидимому небу, будто прощался со своим лесом. Потом его глаза нашли Лесю. Короткий взгляд, обещание или прощание?  Правее – Искра из Двенадцатого. Она смотрела не на Арену, на нас. Запоминала. Считала. – Двадцать пять. Рог изобилия из полированного черного металла возвышался в центре поляны, холодный и насмешливый. У его подножия, сверкая, лежали дары: мечи, копья, топоры, сумки с припасами.  Чем ближе к Рогу – тем выше ценность. Прямо у пьедесталов лежали теплые носки, непромокаемая пленка, моток веревки. А вот в самом Роге было аккуратно разложено оружие.  И там же, как и предсказывал Мирослав, лежал мой шанс - лук, угловатый изгиб которого я узнала бы из тысячи.  До него метров тридцать бега. Не смертельно. Мой взгляд нашел «профи». Богдан стоял неподвижный, как идол. Его глаза были прищурены, он дышал ровно и глубоко, накачивая кислородом мускулы. Станислава – недалеко от Леси. Ее губы были плотно сжаты, в позе читалось идеальное равновесие - она была готова сорваться с места в идеально рассчитанном броске. Еще чуть дальше - Казбек. Гора плоти и ярости. В этом взгляде был вызов.  Лейла, его ловкая и быстрая тень готовилась к старту.  – Пятнадцать. Тишина стала плотной. Остался только стук крови в висках и болотное бульканье вдали. Я посмотрела вниз, на свои ботинки. Они скоро утонут в грязи.  И вдруг пришла ярость. Голая, животная ярость на эту землю, на эти камеры, на эту систему, которая отвела мне шестьдесят секунд, чтобы попрощаться с жизнью. Ярость на себя за свой страх. Она заполнила меня, как яд, но не парализующий, а жгучий, дающий силу. – Десять. Я подняла голову. Люций смотрел на меня. Короткий кивок. Мы поняли друг друга без слов. Его серые глаза, обычно такие непроницаемые, горели тем же самым холодным огнем. Я ощутила, как пальцы слегка дрожат, и сжала кулаки, вдавливая ногти в ладони. Боль была простой и понятной, она заземляла. – Пять. Ноги сами собой приняли стойку для бега.  Мир сузился до цели. – Четыре. Вдох. Запах гнили. Рог изобилия будто стал ближе. Или это просто сердце билось быстрее. – Три. Обещание, данное на крыше. – Два. Прощание. – Один. ГОНГ. Металлический, гулкий звук разорвал туман, и болото ответило эхом. Я рванула вперед.