Глава 20: Дом

Мы вчетвером уставились в ночное небо, где всё еще висел портрет Лейлы. Никто не говорил ни слова, пока светящееся лицо не начало меркнуть, не растворилось в темноте, оставив после себя только звезды – холодные, высокие, которым не было до нас никакого дела. – Это она от потери крови? – ошарашенно предположил Мирослав. Я понимала его ужас. Та же пустота навалилась на меня, когда на небе показали Марину. Тогда я смотрела и не могла отвести взгляд, пока портрет не погас. – Может, свои же? Чтобы обузой не была, – пожал плечами Люций, словно ему было все равно. Это его отсутствие эмоций действовало на Мирослава, как успокоительное. Он взял себя в руки и унял легкую дрожь. В конце концов, правды мы не знаем. Так чего корить себя почем зря?  Мы разошлись по углам, готовясь ко сну. Я уже лежала, когда рука сама потянулась в карман. Подарок Мирослава – простая ветка, покрытая странными узорами. Я сжала ее в кулаке и почувствовала тепло. Не то, что бывает от огня или от солнца. Оно шло откуда-то изнутри, будто он вложил в этот кусок дерева что-то свое, чего я не умела назвать, но что грело лучше любого костра. Нас осталось тринадцать. Практически половина.  Я лежала с открытыми глазами и считала удары собственного сердца.

***

С появлением крыши над головой и, казалось, неиссякаемого запаса продовольствия пришло и чувство защищенности. На Арене оно лишнее, мы это знали, но ничего не могли с собой поделать. Впервые с отъезда из Москвы я действительно выспалась. Хоть спина и побаливала от впивающихся пружин – я была бодра. После всего, что мы перенесли, это казалось мелочью. – Что в остальных домах? – поинтересовалась я за завтраком.  – Открыты были только наш и склад. Передашь флягу? – Люций доел свою порцию и уверенным движением вытер рот тыльной стороной ладони. – Давайте вскроем их, – я глотнула сама и протянула воду другу.  Он пил много и жадно, будто хотел напиться про запас. – Э, дитя пустыни, ты остальным оставь, – Мирослав поднял бровь, да так карикатурно, что Люций чуть не подавился.  Откашлявшись, он склонил голову: – Пожалуйста, – и передал флягу следующему. Мирослав же заботливо протянул ее Лесе.  – Давай сначала ты.  Ее лицо озарила улыбка: – Спасибо, – сказала она, и я подумала, что ей этот маленький жест напомнил дом. Мирослав и был ее «домом».  Осушив бутылку, Мирослав глянул в небо и театрально вытянул руки: – Нам бы вторую не помешало! – Ты думаешь, это так работает? – фыркнул Люций. – Спонсоры так и побегут драться за возможность отправить нам воду. – Хорошо бы, – мечтательно вздохнула я. – А пока этого не произошло, предлагаю вам, девочки, снова сбегать за водой, – взгляд Люция сделался хитрым. Он явно на что-то намекал. – А самому в лом? – поддразнила Леся. – Рана болит, не могу встать, – он театрально схватился за бок. – Лесечка, пожалуйста, – Мирослав включился в игру: опустился на колени и сложил руки в молящем жесте. Что за секреты у этих двоих? Я окинула обоих подозрительным взглядом, подхватила рюкзак и позвала подругу: – Пошли. Может, еще орехи или травы какие-нибудь найдем по дороге. Сегодня Леся была в лучшем расположении духа. Она напевала что-то себе под нос и выглядела уже не такой угрюмой и отстраненной, как вчера. Мы шли знакомой дорогой, но теперь то и дело останавливались. Леся приседала, срывала растение, подносила к лицу, нюхала, растирала пальцами, разглядывала на свет. Что-то отправляла в рот, что-то – в мешочек. Я уже смирилась, что для меня все они одинаковые и различить их – задача непосильная. С луком наготове я глядела по сторонам, чтобы в случае чего защитить подругу. У родника я опустилась на мох и предложила передохнуть. Тело отвыкло от такой роскоши, как сытый желудок, нормальная еда и крыша над головой. Усталость навалилась быстрее, чем я ожидала. – Может, сладенького? – я выудила два последних кубика сахара из рюкзака и протянула Лесе.  – Не откажусь, – она улыбнулась той самой улыбкой, которую я почти забыла. Простой, без горечи. Приятно было видеть ее такой. Казалось, к ней снова вернулась жизнь. Я смотрела, как она грызет сахар, и думала: что ее так ободрило? Спать в настоящем доме, да еще и на кровати? Или то, что профи стало на одного меньше? Впрочем, не важно.  – А ты будешь? – Леся порылась в мешочке и протянула мне какой-то пучок. – Это для общего состояния. Чтобы сил прибавилось. – Спасибо, но я сегодня как заново родилась. Лучше прибереги, – я мягко отодвинула руку подруги. Она заметно погрустнела. Видимо, хотела сделать мне приятное в знак того, что между нами все в порядке. Мне стало стыдно, и я закусила губу. – А впрочем, можно и сейчас, – я приняла растение из рук Леси. – Что это, еще раз?  Не дожидаясь ответа, я скатала траву в шарик и уже почти положила в рот. – Черемша, – сказала Леся. – Тут она тоже растет. Знакомое название вызвало в памяти яркие картинки. Я нахмурилась. Где тогда запах чеснока? Мой обидный провал крепко отложился в голове, но я ясно помнила: у чемерицы его нет. Сердце ухнуло вниз. Я вновь поглядела на Лесю, она нервно перебирала ленточку на мешочке.  – Съешь-ка ты ее первая, – мой голос был словно чужой, жесткий, я сама себя не узнала. – Что? – с ужасом пробормотала Леся.  – Если это черемша – съешь ее, – я понимала, как бы больно это ни было, к чему все ведет. Раздосадованно запустив руку в волосы, я сухо рассмеялась. – Боишься, что она ядовитая?  В следующую секунду Леся вскочила, но я не дала ей убежать: схватила за ногу, поваливая на землю. Подползла ближе и насильно сунула траву ей в лицо: – Это для общего состояния, – пародировала я, заставляя Лесю открыть рот. Она отчаянно отбивалась, вертела головой, плакала: – Прости! Прости! В конце концов, она выбила шарик из моих рук, и он затерялся в поросшей мхом земле.  – Зачем? – я перешла на крик.  Леся испуганно вырвалась, вскочила на ноги. Но не успела убежать далеко – я схватила ее за капюшон и с силой прижала к стволу дерева. – Зачем? – прорычала я прямо ей в лицо. Она плакала, но не могла вымолвить ни слова. – Я… я… – задыхалась всхлипами. – Черт! Да говори уже! – не контролируя себя, я отвесила ей пощечину. Леся застонала. – Я просто хотела, как раньше, – она вытерла слезы и направила на меня красные, опухшие глаза. Теперь уже в них мелькнула искорка злобы. – До того, как ты появилась все было отлично, а теперь до меня никому нет дела. Я делаю все, что в моих силах, чтобы помочь нашей команде, но всем насрать! Да чтоб ты знала!  Она оттолкнула меня, и я действительно отступила.  – Одна бы ты никогда не выжила. Ты ни на что не годна в дикой природе. Может, стрелять и сабелькой махать тебя и научили, но ты никогда не знала, что такое по-настоящему выживать! И я не единственная, кто так считает. Я открыла рот от обиды и злости, накатившей яростной волной. Самое ужасное – что она была права. Не в силах совладать с этим порывом, я выхватила нож и приставила к ее горлу.  Леся, казалось, так разошлась, что ее уже было не остановить.  – Ты меня не убьешь! Тебе слабо.  Я замахнулась, но рука дрогнула, и я безвольно опустила нож.  – Не убью, потому что хочу остаться собой.  Сделав усилие над собой, я вернулась к обыденным вещам: надо было собрать рюкзак. Я застегнула клапаны, внутри болтались только фляга да моток веревки – больше ничего. Леся стояла в стороне, не помогала, но и не уходила. Я чувствовала ее тяжелый, колючий взгляд на затылке. Мне не хотелось снова смотреть на нее, понимала, что закиплю… Щеки горели, а на глаза того и гляди навернутся слезы. Это странное ощущение, которое трудно описать. Плакать не хочется, но от обиды глаза все равно слезились, и я злилась на себя за это. От тупой, беспомощной обиды, которая не находила выхода. – Идем, – бросила я, не оборачиваясь. Леся угрюмо поплелась следом, но чуть позади, не поравнялась. Я слышала ее сбитое, но упрямое дыхание. Она не отставала, но и не пыталась заговорить. Глупо было бы отрицать: Леся – боец. Впервые увидев ту мягкую, почти нежную девушку на крыше, я бы не поверила, на что она способна. Тогда она казалась хрупкой, беззащитной, такой, кого хочется прикрыть собой. Она бы продержалась до этого дня и одна. Точно. Может, даже дольше, чем я. Я шла и думала о том, как сильно ошиблась в людях. В ней. В себе. В том, что вообще происходит между нами. Пора уже наконец понять, где мы. Арена – не место для дружбы. Кто-то это усвоил раньше меня. Кто-то не усвоил никогда. Но я не могла заставить себя стать другой. Предать кого-то – значит предать себя. Перечеркнуть свои же слова, которые я имела глупость сказать на всю Россию. Теперь надо за них отвечать.  Впрочем, убивать мне не хотелось. Мысль, что надо поддерживать образ той самой принципиальной царевны, которой меня нарядили на Параде, действовала успокаивающе. Как якорь или обещание, которое я дала себе там, на сцене, под взглядами тысяч зрителей. Леся шла молча. Я слышала ее шаги – ровные, размеренные. Она тоже погрузилась в свои мысли. Я не знала, о чем она думает. Может, о том же. Может, о доме. Даже лес, казалось, притих. Ветки хрустели под ногами, и больше никаких звуков. Мы уже были, наверное, на полпути в деревню, когда нас застал выстрел пушки. Удар был неожиданным, жестоко разрывающим тишину… Мы с Лесей со страхом переглянулись: обеим пришла одна и та же пугающая мысль. И мы бегом бросились к друзьям. Лес вокруг будто сжался. Ветки хлестали по лицу, но я не чувствовала боли. Только сердце колотилось где-то в горле. Леся бежала рядом, не отставая. До слуха донеслось что-то смутное. Стон? Тихий, прерывистый, похожий на всхлип. Это животное или человек? Кто-то будто пытался позвать, но голоса уже не было. Звук доносился из-за густых кустов орешника слева от тропы. Я замерла. Леся врезалась мне в спину. – Ты слышала? – прошептала она. Я кивнула. Лук сам собой оказался в руке. Мы двинулись на звук, стараясь ступать бесшумно. В сердце теплилась надежда, что это не друзья, что с ними все в порядке. Но уйти, не проверив, мы не могли себе позволить. Кусты расступились, и я увидела жуткую картину: Кремен лежал на боку, уткнувшись лицом в мох. Под ним растекалась темная лужа, глаза были открыты, но они уже ничего не видели. Я поняла это сразу. Такое не спутаешь ни с чем.