Былинка о реликте доминанта, богатырях Титанусе и Изяславе

Это лёгкая былина написана на простом современном языке с примесью древне-русского. Она будет понятна большинству современных читателей, при этом в ней есть глубина. За многими строчками стоит несколько смыслов. Попробуйте сыграть в эту игру и понять, что хотел сказать автор. Она также поднимает вечные и современные проблемы. Она была вдохновлена реальной древне-русской былиной "Святогор и Илья Муромец". Погнали!

***

Ай да во поле чистом, близко ли, далече Где дубы высокие да деды крепкие, Где летали совы волчьи да птенцы хрупкие — Явился богатырь заморский из морока, Что Титанус звался, да был сам из ворогов. Да полюбил он земли Русские с взгляда первого, Да приглянулись ему девы града стольного. Стал он жить весь во подвигах, во любви народной: Змея волжского победил, чудо ладожское загубил, Лиха одноглазого — головы да удачи лишил. Возлюбил его народ, да песни сложил. Шёл он раз во чаще берёзовой, Да и узрел во траве зелёной Сумку странную, скоромошную. И вот взялся он — да не поддаётся, Ни рукою, ни двумя, ни с медвежьей помощью. Заглянул он в неё — да увидел: То ли Сварога след, то ли Велеса смех, Там реликт лежит да подмигивает, Смеётся, шепчет, да заманивает, Говорит скоморошно да насмешничает. И расстроился Титанус праведно, Как же так, что есть нечто негаданное, Силе богатырской его не подвластное. Что от дум да сомнений — тело стало каменно, И уснул под солнцем ясным, Сердце стылым стало да очи не ясные. Заколдовал реликт его замертво. Из‑под далеча‑далеча, поля чистого, Въехал в чащу ту Изяслав сын Иванович, Сын Иванович, богатырь Печерский, Богатырь исконно-русский, светлоликий, Не простой: с булавой да головой, Что и слово молвит праведно, и врага уложит замертво. Увидал он Титануса в камень заточенного, И давай будить, что есть мочи. Он и так и сяк, всё испробовал: и кричал, и пел, и лютовал. «Ай ты встань, богатырь, ай проснись от камня!» Да схватил он палицу свою булатную, По белым грудям, головушке, да по пятам Бил так долго, что отбил себе много. Кровушкой своею залил, и Титануса так пробудил. И очнулся тот сразу, прозревши. И пожали они руки могучие, Стали как братья родные, Единым целым двуликим: Титанус Изяслав Иванонович. И сумку вдвоём они подняли, И пошли другою дорогою По полям да лесам, Русью-матушкой. А народ глядел — да носы кривил, Мол, не свой, не русич, иди прочь ты Да и шептали: «То змей двуликий, Что пришёл, чтоб нас погубити, Что несёт свою силу дикую!». Горевали богатыри, да не сильно — Шутили. Да песни пели братские, Шли вместе — да бед не знали, И ушли на гору Араратскую. Пройдя всю Русь великую, Везде где ступал двуликий, Трава зеленела пуще, И леса возрастали гуще, И бабы рожали быстрее, Мужи становились сильнее. Гром с небес гремел — да земля не рушилась, Русь и солью полнилась, и златом красилась. К чему же готовилась? А на самой вершине горы Араратской Увидали они сумку новую, Такую же скоморошную, не простую — Та горела да звала, не глазами, не речью, Краше прежней, да золочёнее. Изяслав говорит Титанусу: — «Бросим ту старую, возьмём новую, Свет она, и весела, и краше. А у той уж будто и силы иссякши». И отбросили они первую, А взяли новую, ибо две унести нету мочи — И топали дальше. Всё глубже, в пещеру тёмную Взошли, увидели, гроб дубовый и скромный, Без рук людских сработан, Не руками он тесан, не топором он струган. И ни червь в нём, ни прах, ни кости, А будто ждёт он сам кого-то. Не кого-нибудь, а последнего. Да надпись на нём — не рукою писана, «Ложись — восстанешь. Прими — всевластным станешь. Кто в гроб войдут, те царствовать будут. Усни — чтоб пробудиться сильнее. Аль отвергнешь — и вовсе забудут». Говорит Изяслав: — «Примерю я гроб — али мне он?» Примеряет — велик оказался. А Титанус ложится — и как раз ему. Говорит он, лежа: — «Видно, мне тут спать, моё это ложе. Закрой крышку, братец родимый». И закрыл Изяслав. Но в тот миг, как гроб закрылся, Вспышка света да буря надвинулась, Обратился Изяслав мальчишкой, Худым да слабым, да с детским голосишкой. Зашумели поля, колыхались, Да над гробом буря сильней разрасталась, То ли дождик, то ли слёзы Руси. Испугался, и к гробу кинулся — А не открыть, хоть слёзы лей. И тут из сумки, из скоморошьей: — «Есть третья сумка, она хитрей, И если хочешь силу — Найди, Подними — и брата верни». Поднял мальчик ту сумку играючи, А вторая и сама за ним топала. И пошёл он назад, без славы, по дороге протоптанной. Так пришел он в град стольный К великому князю милостивому. А князь глядит — да не милует: «Кто ты? Мальчик, с сумкой латаной? Не смей богатырём себя звать, никто ты!» А в былинах пели, по полям гремели: — «Где Титанус могучий да Изяслав певучий? Что были всех сильнее, Двигали камни да супостатов лупили, А теперь их нет — в Арарате сгинули». А мальчика того — никто не признал, И он не сказал: «Я есмь Изяслав». Третью сумку искал, не нашёл да устал. Мог бы бросить и эту, Доказать всему свету, Пусть другие попробуют поднять, Свою силу показать — Так все бы признали, Богатырем назвали. Побоялся — а вдруг не подымет изнова? И живет: не славно — да сытно. Со словом. Не подвиг — покой. Не имя — да тень. Ай да былинка — на том и кончилась, Да пусть по свету русскому слоняется: Про богатыря Титануса дивного И про Изяслава, то ли богатыря, то ли мальчика. И коли душу отдашь али гордость бросишь — То и поднимешь сумку скоморошью.