Богомол

      На исходе лета в Лесу все тихо-спокойно, но Андрейка бежал, запыхавшись, и в ушах у него шумело от быстрого бега. Быстрее, еще быстрее, перескакивал он вековые корни, краем глаза замечая знакомые деревья. Он знал этот Лес, не так конечно, как Мир, но успел уже изучить его и перестать бояться. Теперь он дышал этим Лесом и, если не бояться, все обретает ясность и перестает пугать. В просвете деревьев Андрейка увидел сломанное дерево и свернул вправо. Где-то здесь будет мелкий овражек, перескочить и бежать дальше. Из-за этого сломанного дерева все и произошло тогда.       Мамка, в уме еще тогда, дала Андрейке лукошко и отправила по грибы, чтобы дома не мешался. Это потом только он допетрил, что она мужичка своего ждала, а тогда подумал, что странно, дождик то третьего дня шел, какие грибы? Но матери ослушаться не смел, пошел. Шел в Лес, вначале где знал, никаких грибов не нашел, конечно, а потом и в чащу забрел. Стыдно к матери пустым возвращаться то, четырнадцатый год пошел, добытчик уже, а никакой еды домой принести не может? Думал, ягод хотя бы принесет. Шел тогда тихонько, ощущая влажность дырявым сапогом. Сапоги хорошие были, отцовские, но с тех пор, как он преставился, поплохели. А починить не на что, вот и ходил Андрейка зимой и летом в сапогах, которые уже были почти впору и боялся, что нога вырастет больше отцовской, и маме придется новые ему справлять. Не о том беспокоился, дурак. Зашел тогда в чащу, не умел тогда чуять воду рядом, шел и провалился с лукошком своим в болото. Сверху зеленью поросло, не видать, что земля волглая, что и тверди нет там никакой внизу. Побарахтался, сообразил, что только хуже делает. Кричать не кричал, взялся за крестик и начал молиться. Не за спасение чудесное, а за упокоение собственной души. Знал, что только лучше всем станет, если отдаст богу душу отрок Андрий тринадцати годов от роду. Вот-вот вошел бы он в возраст подмастерья или сразу в артель пошел бы наниматься кому, все равно ушел бы от матери, ей легче, лишний рот не кормить, да и копеечка какая-никакая от него может будет. Но, если воля божья такова, что матери на гроб тратиться не придется, то так тому и быть. Крепился, а сам все равно боялся. Больно ли захлебнуться? Видал он мертвяка, задохнувшегося от черного дымохода, лик весь синий, пасть открыта, страх в глазах открытых. Зажмурился поскорее. Но утопать в болоте — дело долгое. Вода уже до груди дошла, обнимала холодной вонючей жижей и ноги, и чресла, сдавила, не пошевелишься. И томно стало, скучно. Открыл глаза и увидал чудо, о котором не просил.       — Живой! А че молчишь? Али немой?       — Не немой, — разлепил губы Андрейка.       — Погоди, погоди! Ты держись только, сейчас!       Грамматик, ни мгновенья не раздумывая, подоткнул длинную черную рубаху за пояс и полез в воду.       — Куда! Сам утопнешь!       — Да не ссы, сам знаю, — заносчиво ответил мальчик и подошел к стволу дерева, корни которого уходили в воду.       То, что мальчик был из монастыря — грамматик, было понятно по одежке, никто в деревне у них черное не носил, даже на похороны не у всех был траурный наряд. Но этот какой-то странный был. Андрейка раньше их только видел чинно прогуливающимися за батюшкой, а чтобы так свободно говорили — никогда. Да и лицо у него было… Андрейка потом только понял, что не так. Легкая татаринка от купеческой линии матери едва угадывалась, но придавала славянским, в общем-то, чертам со светлыми волосами, какую то прелесть и чертовщинку в глаза, которой Андрей совсем не ожидал увидеть у монастырского ученика. Да и решительность его, нерусская торопливость и гибкая ловкость, когда он лез на дерево, чтобы его сломать и бросить ствол утопающему — все поразило Андрейку.       Но как только выбрались, отошли от гибельного места, уселись на сырую землю, все равно оба мокрые, будущий монашек пребольно его стукнул в плечо.       — За что?! — потер руку Андрейка.       — Ты крещеный? В бога веруешь?       — Почто спрашиваешь? — не понял Андрейка.       — Грех это!       — Что?       — Сдаваться так. Не кричать, на помощь не звать. Для бога все равно что самоубийство.       — Тебе откуда знать? — смотрел расширенными глазами на своего спасителя Андрейка.       Грамматик посмотрел так, что стало немного стыдно.       — Ученик второго класса универсального училища при богословском монастыре, Мирослав, — чинно представился он, — можно Мир, — добавил он и улыбнулся.       И с этой улыбкой Мир вошел в жизнь Андрейки легко и прочно поселился там. Пока стояло лето, в жаркие дни Мир должен был таскать воду для братии, но сбегал и они часто гуляли по лесу. Смотрели на это сквозь пальцы, потому что лето, и потому что отец у него щедро монастырю жертвовал, не стали бы они сынка такого важного человека наказывать по серьезному. У Мира было совсем звериное чутье, которому потихоньку обучался Андрейка. Он чувствовал себя в Лесу, раньше большом и страшном для Андрейки, как дома. Показал где можно набрать ягоды, овраг, где всегда влажно, и есть та же клюква, что и на болоте, но не так опасно. Показал ручей с рыбой, другую сторону того же болота, где росли какие-то длинные стебли, если их вырвать, то там округлый сладковатый сочный корень, который похож на лук. Если натрескаться такого, до вечера можно и перетерпеть.       Они оба понимали, что недолго у них это лето будет длиться, осенью уже приедут другие ученики в монастырь и начнутся занятия, а Андрейка пойдет в артель, Лес рубить. А мамка отчего-то легко отпускала его, словно и домой не ждала вовсе. Иногда и каши ему не оставляла вечером. Но, наевшись лесных даров, Андрейка на мелочи не печалился, все норовил снова в Лес, к Миру. Все было интересно про него, про него самого, про монастырь. А тот охотно рассказывал. Что все решено в его судьбе уже с рождения, старший брат — наследник и пойдет на государеву службу как отец. А младшего дальновидный предок определил обучаться грамоте, отдал в монастырь на проживание, хоть мама и убивалась. Там вообще одни боярские сынки обучались, но были и сироты, коих отдали на попечение церкви. Андрейка ни туда, ни сюда не годился, но захотелось ему тоже в монастырь, точно знать, как будет дальше по жизни. Жить среди братии, благочинно служить господу и никогда не заботиться о хлебе насущном. Но когда он сказал об этом Миру, тот его охолонул:       — Не думай даже! Не твое это!       — Чего это?       — Не смей!       А почему — не сказал. Только про отца Сергия стал рассказывать, недоброе. Что не просто так его братия Кащеем назвала, пьет он кровь у послушников, специально молодых выбирает, да не просто так. И тут же рот прикрывал себе, не хотел рассказывать дальше. Андрейка думал, что он так, привирает, чтобы его запугать. А чего там страшного? Особенно с Миром рядом, чего он не хочет что ли, чтобы они вместе были? Досадно было.       Однажды загулялся Андрейка со своим Миром до вечера. В этот день утащил он из монастыря хорошей веревки, тонкой и прочной, из лошадиного волоса, братия шнурки для крестиков мастерили. И решили они силок на зайца поставить. Дядя его, мамин брат, все в лесу умел, их с братом сызмальства научил премудростям, не оглядываясь, куда их отец решил отправить. «Все одно — пригодится» говорил он, а Мир пересказывал. И, пока тропку заячью искали по особым признакам, пока куст подходящий подбирали, пока сам силок крепили — уж и вечер пришел. Андрейка пришел в село затемно. А там — сразу неладное. Бабы стоят ревут-воют, дом родной — темный, какой-то мокрый, неуютный и страшный. Подбежала к нему соседка и давай причитать сквозь слезы. Насилу понял ее. А как понял — понесся обратно в Лес, сломя голову. Нет больше матушки его.       Просто в Лес бежал, ноги сами несли туда, где он себя живым чувствовал. Пока бежал, устал. Темнело стремительно. Уже и овражек тот едва виднелся в сумерках. Все страшнее стало бежать, задыхался уже. И только когда остановился дух перевести, понял, куда бежит-торопится.