Вернутся к фанфику
Приручение?
5 октября 2025, 22:25Фара завёл Оти в свою спальню, толкнув свою игрушку на огромную кровать, он навис над ним. Оти не был готов к интиму, тело пробила дрожь, из янтарных глаз пошли слёзы.
— Чего так испугался? Я буду нежен, обещаю. — с ехидным прищуром ухмыльнулся старший.
Фара распутал махровый пояс от халата Оти. Тот в свою очередь пытался сопротивляться. Но не смог. Фара откинул халат в конец комнаты и вцепился клыками в шею своей игрушки, начав грубо кусать его бархатную кожу, оставляя багровые и отметены.
— Хватит! Пожалуйста... — Оти не успел договорить, как его заключили в долгий и страстный поцелуй. Фара прикусил губу краснощекого, чуть-чуть оттянув. Оти невольно застонал в поцелуй, но никак не отвечал на него. Он хотел отстраниться, но его голову придерживала левая рука Фары. Тонкие дорожки слез катились по его щекам.
Фара приспустился вниз и резким движением снял боксёры. Вот и кричал, просил остановиться. Но Фара расстегнул свой ремень, завязал ему рот. Теперь краснощекий мог только мычать и плакать. Фара приступил к себе, снимая с себя чёрные брюки и белую рубашку.
— Ну что, начинаем? — глаза фары жадно осмотрели снизу вверх тело, лежащее под ним. Оти стал плакать сильнее, не в силах что-либо сделать. Фара достал из прикроватной тумбочки презерватив, надев его на свой член, он приставил головку к аналу младшего, начиная медленно входить. Оти отвёл голову в сторону, чтобы не смотреть на своего насильника. Ему было стыдно смотреть на него.
— Смотри на меня. — наклонившись к нему, сказал Фара.
Оти через стыд медленно перевел взгляд со стены на Фару. Янтарные глаза были опухшими и залитыми слезами.
— Мне больше хочется, чтобы ты не мычал, а стонал подо мной. — Фара развязал ремень и откинул.
— Прошу... Прекрати! — Оти пытался хоть что-то прокричать охрипшим голосом. Фара в этот момент грубо и по самые яйца вошел в Оти, что вызвало у нижнего болезненный стон и охрипший кашель. Фара резкими и быстрыми толчками долбил его, на что краснощёкий мог только кричать от боли. Оти потерял сознание, он не мог терпеть этого.
***
С того момента прошло три недели. Три недели жизни в золотой клетке, где стены чуть ли были не из стекла, а прутья — из молчаливых правил и оценивающего взгляда Фары.
Оти привык к распорядку. Он просыпался в своей комнате на первом этаже — минималистичном помещении с кроватью, шкафом и душем, больше похожем на номер в дорогом отеле. Он выходил в гостиную, где уже ждал завтрак, разложенный на столе безмолвной служанкой, которая появлялась и исчезала, как тень. Потом он сидел, смотрел в окно или бесцельно бродил по огромному пространству пентхауса, стараясь не прикасаться к ничего не значащим, но безумно дорогим безделушкам.
Фара исчезал утром и возвращался поздно вечером. Иногда он бросал на Оти короткий, ничего не выражающий взгляд, иногда — вовсе не замечал, проходя прямо в свой кабинет на втором этаже. Первые дни Оти жил в постоянном, сжимающем живот страхе ночи. Но те самые «обязанности», о которых с таким цинизмом говорил Геспер, исполнялись нерегулярно и с леденящей душу методичностью. Для Фары это была не страсть, а привычное дело. Еще один способ утвердить владение. Проверить границы. Разрушить их.
Оти научился отключаться. Он уходил в себя, в ту самую пустоту, которая когда-то привлекла Фару. Он смотрел в потолок, пока тот делал с ним что хотел, и думал о долгах. Он мысленно пересчитывал нули на воображаемом чеке. Это был его щит. Его единственная мантра.
Но в последние несколько дней что-то изменилось. Фара, казалось, утратил интерес к чисто физическому аспекту их сделки. Его одержимость приняла другую, более изощренную и куда более тревожную форму.
Это началось с малого. Фара проходил мимо, когда Оти читал книгу, подобранную из его же собственной библиотеки, и вдруг останавливался, проводя пальцами по его обнаженной шее. Касание было быстрым, холодным. Оти вздрагивал, роняя книгу. Фара не извинялся. Он просто смотрел на него, изучая реакцию, с легкой, едва заметной улыбкой на губах.
Потом стало больше. За обедом Фара мог положить руку ему на бедро и оставить ее там, тяжелую и горячую, до конца трапезы. Оти не мог есть. Каждый кусок хлеба, каждый глоток воды стоял в горле комом. Он сидел, напряженный как струна, чувствуя, как по коже под ладонью Фары бегут мурашки.
Это не была ласка. Это был способ пометить территорию. Постоянное, навязчивое напоминание: «Ты мой. Даже когда я просто прохожу мимо. Даже когда я не смотрю на тебя. Ты мой».
У Оти всегда был тактильный голод. В его прошлом, полной борьбы и унижений, не было места простому человеческому прикосновению. Никто не обнимал его, не гладил по голове, не брал за руку. Жажда тепла была физической болью, глухой, ноющей раной где-то в районе грудной клетки. И теперь его мозг, сбитый с толку, начинал путаться. Холодные, собственнические прикосновения Фары, по изголодавшему любому физическому контакту, начинало воспринимать как нечто… долгожданное. Он ненавидел эти прикосновения, он боялся их, но, черт возьми, он начинал их ждать. Потому что это было хоть что-то. Лучше, чем ледяное безразличие.
Однажды вечером Фара вызвал его в свой кабинет. Это была просторная комната, заставленная книжными шкафами и залитая мягким светом настольной лампы. Фара сидел за массивным столом, просматривая документы.
— Подойди, — сказал он, не глядя.
Оти подошел, остановившись по другую сторону стола.
— Не там. Сюда подойди.
Фара жестом указал на пространство рядом с собой. Оти, сжавшись внутри, обошел стол и встал, не зная, куда деть руки. Фара откинулся на спинку кресла и медленно, оценивающе оглядел его с ног до головы.
— Тебе нечего делать? — спросил он.
— Я… читал, — тихо ответил Оти.
— Скучно?
— Нет. — стараясь спокойно говорить, ответил Оти
— Врешь, — Фара ухмыльнулся. — Здесь всем скучно. Кроме меня.
Он протянул руку и взял его за запястье. Его пальцы сомкнулись вокруг тонкой руки, крепко, но не больно. Он потянул его ближе, заставив встать между его расставленных ног.
— Я купил тебя не для того, чтобы ты пылился на полке, как одна из этих безделушек, — тихо сказал Фара, его лицо было так близко, что Оти чувствовал его дыхание. — Я купил тебя, чтобы развлекаться. А ты… не развлекаешь.
— Я делаю все, что вы говорите, — прошептал Оти, глядя куда-то в область его подбородка.
— Делать, что говорят, — это обязанность раба. А я хочу, чтобы ты играл. Хочу видеть в этих глазах не пустоту, а… огонь. Отчаяние. Ненависть. Что угодно. Но не это мертвое спокойствие.
Он все еще держал его за запястье, а другой рукой начал водить по его предплечью, медленно, почти задумчиво. Вверх-вниз. По коже, по тонким венам. Оти пытался дышать ровно, но сердце колотилось где-то в горле. Это прикосновение было одновременно отвратительным и гипнотизирующим. Его тактильный голод, этот ненасытный зверь внутри, подняв голову завыл от жгучего, стыдного наслаждения.
— Ты боишься? — снова спросил Фара, как в первую ночь.
Оти молчал.
— Ты ненавидишь это? — его пальцы скользнули выше, к локтю.
Оти закрыл глаза. Он не мог смотреть.
— Я… не знаю.
И это была правда. Правда, которая пугала его больше, чем любой страх или ненависть.
Фара тихо рассмеялся. Ему, казалось, доставляло удовольствие это непонимание.
— Хорошо. Незнание — это начало. Основа, на которой можно построить что угодно.
Он внезапно отпустил его.
— Иди. На сегодня достаточно.
Оти отшатнулся, как ошпаренный. Его рука горела, будто на коже остался след от пальцев Фары. Он повернулся и почти побежал к выходу, чувствуя на спине его тяжелый, довольный взгляд.
***
Переломный момент наступил через несколько дней. Фара был не в духе. Оти чувствовал это с утра — по его резким движениям, по тому, как он хлопнул дверью, выходя. Вечером он вернулся с запахом дорогого виски и темной тучей на лице.
Оти лежал на диване, свернувшись калачиком, и смотрел на дождь, стекающий по стеклу. Он не сразу услышал, как Фара вошел. Когда поднял глаза, тот уже стоял перед ним, мокрый от дождя, с разгоряченным лицом.
— Встань, — его голос был хриплым и низким.
Оти послушно встал. Он понял, что сейчас будет что-то плохое. Воздух трещал от негативной энергии.
— Что ты делал весь день? — Фара подошел вплотную. От него пахло дождем, алкоголем и дорогим одеколоном.
— Ничего. Сидел. Читал.
— «Сидел. Читал», — передразнил его Фара. — Скучная, серая мышка. Я потратил на тебя двадцать миллионов. А ты не можешь даже придумать, как меня развлечь.
— Я не знаю, чего вы хотите, — тихо сказал Оти, чувствуя, как страх сковывает его горло.
— Я хочу, чтобы ты перестал быть пустым местом! — внезапно прикрикнул Фара. Его рука взметнулась и со всей силы ударила по лицу Оти. Тот ахнул, отшатнувшись и прижавшись к стене, зажмурился, хватаясь ладонью за место удара.
— Я хочу видеть хоть что-то в этих пустых глазах! Злость! Боль! Что угодно! Дай мне это!
Оти не выдержал. Месяц напряжения, страх, унижение, эта изматывающая игра — все это вырвалось наружу. Он расплакался. Тихо, беззвучно, слезы просто потекли по его щекам ручьями, а тело содрогалось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Он не мог остановиться.
Фара замер. Его гнев, казалось, испарился, уступив место чему-то другому. Он смотрел на плачущего Оти с таким же клиническим интересом, с каким рассматривал бы редкую вещь.
— Наконец-то, — прошептал он. — Какая редкая картина.
Оти рыдал, не в силах остановиться. Он сполз по стене на пол, обхватив руками колени. Он был сломлен. Окончательно и бесповоротно.
Фара наблюдал за ним несколько мгновений, а затем, к удивлению Оти, не повернулся и не ушел. Он опустился на корточки перед ним. Его пальцы снова коснулись лица краснощёкого, но на этот раз иначе. Он провел большим пальцем по мокрой от слез щеке, стирая их.
— Перестань, — сказал он, и в его голосе не было ни капли тепла, но не было и злости. — Хватит.
Оти попытался взять себя в руки, но не мог. И тогда Фара сделал нечто совершенно неожиданное. Он вздохнул, встал и ушел в спальню. Через минуту он вернулся с небольшой аптечкой в руках.
— Встань, — снова сказал он, но на этот раз без прежней резкости.
Оти, все еще дрожа, поднялся на ноги. Фара жестом велел ему сесть на диван. Он сел. Фара открыл аптечку, достал маленькую баночку с мазью от синяков.
Фара молча взял мазь и начал втирать ее в ушибленное им место. Его пальцы были твердыми, уверенными, но не грубыми. Они знали, что делали.
Оти сидел, не двигаясь, не в силах понять, что происходит. Тот, кто только что кричал и ударил его, теперь заботился о нем. Лечил последствия своей же жестокости. В голове у Оти все перевернулось. Логика отказывала. Границы между болью и заботой, между насилием и вниманием, окончательно стерлись.
Это была не доброта. Это был очередной акт контроля. Более тонкий, более изощренный. Фара показывал ему: «Я могу тебя ранить, и я же могу тебя исцелить. Все твое благополучие зависит только от меня. От моего настроения. От моего желания».
И самое ужасное было в том, что это работало. Пока пальцы Фары массировали его кожу, втирая охлаждающую мазь, Оти почувствовал… облегчение. Стыдное, унизительное облегчение. Его тактильный голод, его жажда хоть какого-то внимания, пусть и такого, интерпретировали это прикосновение как нечто положительное. Как заботу.
— Все, — сказал Фара, закручивая крышку на баночке. — В следующий раз не подставляйся.
Оти молчал. Он не мог найти слов.
Фара убрал аптечку и посмотрел на него. Его взгляд был тяжелым и проницательным. Он хотел что-то сказать но решил промолчать.
Старший подошел к бару, налил себе виски и, отпив, снова повернулся к Оти.
— Теперь ты понял, что значит быть моей игрушкой? Это не только о том, чтобы разделить со мной постель. Это о том, чтобы отдать мне контроль над всеми своими эмоциями. Над болью. Над страхом. Над благодарностью. Я буду играть на них, как на клавишах. Пока не получу нужный аккорд. Пока не получу тебя. Целиком.
Оти слушал, и ему становилось холодно. Холоднее, чем от прикосновений Фары. Холоднее, чем от слез. Он понимал, что Фара говорит правду. И понимал, что уже попал в эту ловушку. Его психологическая травма, его одиночество, его тактильный голод делали его идеальной жертвой для такой игры.
Фара подошел к нему и снова протянул руку. Оти замер, ожидая нового удара, новой грубости. Но Фара просто положил ладонь ему на голову, как будто гладил собаку.
— Иди спать. Завтра будет новый день.
Оти медленно поднялся и, не глядя на него, побрел в свою комнату. Он лег на кровать и уставился в потолок. На его щеке горел синяк.
Он повернулся на бок и сжался в комок, пытаясь согреться. Но холод был внутри. Он думал о деньгах. О долге. Но теперь эти мысли уже не давали ему того прочного, незыблемого ощущения цели. Они смешались с ощущением пальцев Фары на своей коже. Сначала — грубых, причиняющих боль. Потом — осторожных, втирающих мазь.
Он ненавидел Фару. Он боялся его. Но в тот момент, зарывшись лицом в подушку, он с ужасом осознал, что впервые за долгие годы его тактильный голод был хотя бы частично утешен. И то, что это произошло таким извращенным, болезненным способом, было почти так же мучительно, как и само одиночество.
Приручение началось. И оно шло куда успешнее, чем мог представить даже сам Фара. Он ломал не сопротивление. Он ломал саму способность отличать боль от заботы. И Оти с ужасом понимал, что понемногу начинает привыкать к этой новой, страшной реальности.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!