И теперь навсегда хорошо

— Я не буду спрашивать, как ты. Кавех благодарно кивает, по-прежнему держа голову наклонённой вперёд так, что лица не было видно. И аль-Хайтам не понимал, хорошо это, или нет. С одной стороны – сейчас ему меньше всего хотелось видеть Кавеха с раскрасневшимися глазами и такими же щеками с размазанной по ним солоноватой жидкостью. С другой – очень хотелось убедиться, что Кавех не потерялся в себе, что он по-прежнему тут, и слышит всё то, что говорит ему аль-Хайтам. Аль-Хайтаму очень хотелось расспросить, узнать, понять лучше, однако он знал, что подобный допрос лишь сильнее добьет, разломает безжалостно и безвозвратно. Именно поэтому он аккуратно приобнимает за плечи и ведёт блондина к машине, не задавая лишних вопросов и не говоря ничего. Кавех тоже молчит, изредка шмыгая носом и содрогаясь от ощущения пробежавшего по спине холодка. В машине тепло. Кавех смотрит на запотевшее стекло через размытую пелену всё той же солоноватой жидкости, стоявшей в глазах. Рядом на водительском сиденье находится аль-Хайтам – и тоже молчит. Слышалось гудение работающего обогрева, стук капель по лобовому стеклу, шум машин с улицы. Всё. Больше ничего. — Он мудак, — наконец, сглотнув, выдавил из себя Кавех. Аль-Хайтам по-прежнему видит лишь затылок с красиво вьющимися прядями, прихваченными заколками, и понимает – ему не хочется показывать глаза. — Идиот.. И я. Я тоже. Слышится судорожный вздох. И так бьётся сердце. И так дрожь пробивает всё тело. Аль-Хайтам хочет увидеть глаза – ясные, алые глаза. Аль-Хайтам ни у кого таких не видел. Ни у кого глаза были не просто алыми, а карминовыми. Ни у кого глаза не полыхали пламенем желания. Ни у кого в глазах не сверкали игриво искорки. Ни чьи глаза не были прекрасны в любом состоянии. — Кавех, нет, — рука нерешительно тянется к чужой ладони, обхватывает её теплыми пальцами и согревает. — Ты вовсе не идиот. — Ещё какой, — Кавех мотает головой, и кончики прядок липнут к мокрым щекам. Он чувствует, как в носу щиплет, глаза снова предательски наполняются позорно-солеными слезами, а с губ вот-вот сорвётся всхлип. — Я идиот, раз любил его. Пытался полюбить. У аль-Хайтама было много поочерёдно всплывавших в голове вопросов, но задать их он не решался. Боялся надавить слишком сильно, сломать уже разбитое, надломить хрупкое. Он не отпускает ладонь, сжимает лишь сильнее. — Кавех, неужели ты думаешь, что он этого стоит? — Хайтам пытается подобрать правильные слова, и, кажется, получается плохо. Кавех прячет покрасневшие щеки и нос в шарфе, всё так же сидя вполоборота спиной к аль-Хайтаму. — Посмотри на меня, пожалуйста. Кавех сидит неподвижно. Пряди волос, до этого убранные за ухо, выбиваются, скатываются и нависают перед лицом. Блондин выбирается из клетчатого шарфа, чтобы сдуть мешавшуюся прядку, и поворачивается. Аль-Хайтам наконец видит – в привычных карминовых глазах – холод. Будто бы огонь залили ледяной водой, будто бы искры затушили, так безжалостно и быстро. — Ты заслуживаешь лучшего, я это знаю, и ты тоже должен это знать, — он тянется ближе, задевая коробку передач и кончикамм пальцев касаясь чужого плеча, а после шепчет. — Слышишь? Ты слишком хорош для подобного к себе отношения, Кави. Кавех поджимает губы, издавая сдавленный хрип. В голове прокручиваются события прошедшего вечера. Кошмарное свидание, сообщения аль-Хайтаму, написанные дрожащими то ли от холода, то ли от обиды руками, пятнадцатиминутное ожидание под холодным дождём. Всё вспоминается туманно, как сон исчезает сразу после пробуждения. А пробуждение это – аль-Хайтам. Он медленно и аккуратно вытягивает из этого кошмара, защищает от всего плохого, старается успокоить, поговорить, показать, что всё в порядке, и вины Кавеха точно нет. — Ты же серьёзно? — шепчет Кавех, позволяя бусинкам слез скатиться по щекам. Он открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но просто не находит слов. Утопает в мешанине непонятных вздохов и в итоге окончательно захлёбывается в чужих крепких объятиях. Холодной от влаги щекой прижимается к ткани пальто на чужом плече, обхватывает руками и стискивает в ответных объятиях. — Ты же сам прекрасно знаешь, что это правда, — аль-Хайтам мягко улыбается, и у Кавеха сердце ёкает. Редко когда можно было увидеть извечно серьёзного секретаря с улыбкой на лице. Причём с такой по-домашнему теплой и мягкой, что сердце, до этого закованное в лёд чужими словами, оттаивало, смягчалось, открывалось на свой страх и риск. — И мне всё равно, что именно он тебе сделал, я знаю – тебя он не заслуживает. Хайтам, несмотря на фантомный дискомфорт от того, что ради объятий приходится тянуться к другому сиденью, не отпускал, а лишь держал крепче. Кавеху сложно что-либо сказать, но и молчать нельзя. — Спасибо, — с трудом выдавливает блондин, наконец пересиливая себя и глядя в тёплые малахитовые глаза. — Спасибо, что приехал.. и что успокоил.. И просто, что ты есть. Кавех чувствовал, как после мерзкого, липкого и неприятного осадка, по телу разлилось приятное тепло, как от сладкого чая, который аль-Хайтам часто заваривал им на двоих, когда они вместе проводили вечера на кухне. — За это не надо говорить спасибо, — пальцами расчесывая чуть спутавшиеся влажные волоски с отливом золота, шепчет в ответ, стараясь быть аккуратным, будто бы Кавех – кукла из фарфора, которой не так коснешься, и она рассыпется, разобьётся на такие мелкие кусочки, что больше не склеишь. — Думаю, нам пора домой – Мехраку без тебя очень скучно, и он скоро вместо когтеточки будет измываться над нашим диваном. А ещё тебя надо высушить. Кавех молча кивает, слегка улыбаясь и костяшками проводит по глазам, раскрасневшимся от количества слез. Аль-Хайтам нехотя отпускает, а затем тянется куда-то на задние сиденья. Слышится шуршание, и Кавеху на колени падает пакет из супермаркета, набитый чем-то доверху. Хайтам ничего не говорит, молча пристегивается и кладёт одну руку на руль, другой ловким движением переключая первую передачу. Кавех тоже пристегивается, глядя в, казалось бы, бездонный пакет. Бездонный, потому что блондин бы ни за что не поверил что столько сладостей можно было уместить в не сильно выделявшийся своими размерами пакет. Он достаёт видневшийся на поверхности той кучи батончик и вдруг дёргается, слыша: — Тебе вроде бы эти нравятся, — аль-Хайтам не отрывает взгляда от лобового стекла, ежесекундно протираемого от назойливой влаги дворниками. — Но я взял несколько на выбор, на всякий. — Хайтам, не стоило, — Кавех мотает головой, но все-таки распаковывает батончик и надкусывает печенье в шоколадной глазури. — Ты удивишься, что я это говорю, но столько сладкого вредно. — Я же не заставляю тебя есть всё сразу, — блондин улавливает, как нотки тепла прорываются сквозь фразу, видит, как уголки чужих губ чуть дергаются в улыбке. Кавех затихает. Аль-Хайтам не прерывает тишины, продолжает держать руки на руле, но, кажется, погруженный куда-то вглубь себя. Он снова проматывает в голове события прошедшего вечера. Отвратительное свидание, все те же сообщения, и тёплые объятия аль-Хайтама. В глубине карминовых глаз что-то теплится. Что-то в грудной клетке, до этого разбитое в пух и прах, разгоралось пламенем, грело холодное после дождя тело, безумно облегчало, будто бы это не его полчаса назад пришлось подбирать под дождём у какой-то кафешки после разочарования, как нож вонзившегося в нежную плоть сердца. Сейчас было лишь тепло. Кавех знал, что несмотря на всё его промахи в выборе партнёров, несмотря на вечные испытания, подбрасываемые судьбой, теперь уж точно навсегда будет хорошо, потому что рядом есть аль-Хайтам. И, наверное, это самая весомая причина, почему Кавеху стоит прекратить отчаянно искать любовь в других людях и наконец заметить ее, вечно теплившуюся рядом – в аль-Хайтаме.