Чуть чуть не дотерпела...

Когда Саша возвращалась домой с катка, в воздухе уже висела колючая, почти звонкая темнота. Мороз, достигший к вечеру своей ночной крепости, заставлял снег хрустеть особенно громко. К счастью, до дома было рукой подать — две остановки. Автобус, в который она втиснулась, оказался ледяным саркофагом на колесах, и духота в нем была обманчивой — от дыхания многих людей, но не от тепла. И вот, уже подъезжая к своей остановке, Саша почувствовала первый, тревожный сигнал: настойчивый, давящий позыв в самом низу живота. Она инстинктивно сжалась, но, как это часто бывает на холоде, спазм отпустил, сменившись обманчивым спокойствием. «Пронесло», — мелькнула наивная мысль. Но едва она вышла на пронизывающий ветер и сделала первые шаги к дому, желание вернулось с утроенной силой. Оно было уже не просто мыслью, а физическим давлением, горячим и неумолимым шаром, распирающим низ живота. Каждый шаг по мерзлой земле отдавался в нем резкой, болезненной вибрацией. Путь до подъезда, знакомый до сантиметра, вдруг растянулся в бесконечный марафон. Она шла, скованно переставляя ноги, стараясь не трясти этот жидкий, готовый вот-вот прорваться груз внутри себя. Наконец, родная дверь. Пальцы, почти не гнущиеся от холода, с трудом нажали на кнопку домофона. Последовали долгие, многообещающие гудки. Сердце замерло в надежде. Но в ответ — лишь тишина. Снова гудки. И снова ничего. «Ну же, глухари, открывайте! Я же сейчас описаюсь!» — закричала она мысленно, чувствуя, как от отчаяния внутренний зажим ослабевает. В соседний подъезд с легким щелчком зашла женщина. «Эх, — с тоской подумала Саша, — вот бы сейчас кого-нибудь из соседей». Она лихорадочно потянулась за телефоном, но тот, предатель, умер на холоде, не подав признаков жизни. — Вот черт! — вырвалось у нее сдавленным, почти плачущим шепотом. И в этот миг сдерживающая плотина дала первую трещину. Несколько обжигающе-теплых капель прорвались сквозь нежную ткань трусиков, противно прилипнув к коже. Саша судорожно закусила нижнюю губу до боли, пытаясь сосредоточиться на гудках, на звуке своего дыхания, на чем угодно, только бы не на этом нарастающем, влажном позыве. Но тело больше ее не слушалось. Капельки слились в упрямый, тонкий ручеек. Он заструился по внутренней поверхности бедер, щекоча и обжигая одновременно, безжалостно расползаясь под колготками. Саша вжалась в дверь, скрестив ноги так туго, что свело мышцы, но это уже не помогало. Напряжение в животе сменилось глубокой, необратимой волной расслабления. И тут ее накрыло. Сдерживать было нечего. Мощная, горячая струя хлынула из нее с облегчением, которое было слаще любой радости и горше любого отчаяния. Она чувствовала, как неудержимый поток заливает колготки, как тепло растекается по ляжкам, заливая сиденье зимних комбинезона, которое она так старалась уберечь. Сначала на болоньевых штанах появилось одно темное, предательское пятно, затем второе. Они росли, сливались, превращаясь в одно огромное, унизительное и не скрываемое более пятно катастрофы. Она стояла, прижавшись лбом к холодному металлу двери, и смотрела вниз, на доказательство своего полного поражения, чувствуя, как по ее ногам стекают струйки, а внутри остается лишь пустая, оглушительная тишина и леденящий стыд. И в этот самый миг, когда мочевой пузырь опорожнился до дна, в динамике раздался щелчок, и голос матери, веселый и беззаботный, произнес: —Саш, ты что там замерзла? Заходи быстрее! Дверь в теплый подъезд с шипением открылась, выпуская навстречу Саше поток домашнего тепла и запаха еды. Она вбежала в подъезд, в надежде что Миша уже лёг спать, а мама не будет сердиться из-за мокрой одежды.