Вкусно

Я вновь желаю с тобой поговорить.       Взгляни. Какое прекрасное цветочное поле раскинулось перед нашими глазами. Оно благоухает и пышно в своем великолепии, словно коллекция красот природы. Маки, незабудки, ромашки, лютики, высокая осока, мягкая травка. Милейшие и яркие бабочки перелетают с одного цветка на другой, едва касаясь друг друга своими тонкими и хрупкими крылышками. Сталкиваясь на пути, они кружат в легком вальсе, который людям не повторить. Как же нам повезло, что мы наткнулись на это место.       Взгляни. В центре полянки сидят две девчонки и уминают за обе щеки конфетки соленой карамели, поделенные поровну. Сначала они поругались, ибо каждая хотела себе больше. Но поняв свою неправоту и жадность, они помирились и поступили по уму и совести, ведь любят друг друга. Помнишь? Соленая карамель была любимым лакомством наших дочурок, которое мы выдавали им после ужина, читая им сказки и укладывая спать. Мы так любили их, так любили смотреть, как розовеют их щечки от простой радости. Прямо как щечки этих двух девчонок с босыми ногами, развалявшихся на траве, смеющихся от счастья, что они любят и любимы.       Невольно наталкивает на мысли. Даже если они кажутся полной ерундой, ибо они мне самой малоинтересны, позволь озвучить.       Любовь. Восхитительное чувство. Великое творение богов, что вложено в душу и сердце каждого человека. Любовь пробуждает в людях лучшее, побуждает их жить, помогает им пережить невзгоды, подобные обрушимся метелям, сохраняя надежду, что тонкий лучик света.       Не смотри на меня с таким саркастичным выражением лица. Не закатывай глаза, не вздыхай устало. Понятное дело, что восхваление любви — это такая банальность… Тебе скучны подобные размышления из чужих уст, потому что только такими слащавыми глупостями ты и живешь, ими успокаиваешь себя, мне скучны эти человеческие нежности, ибо я от них далека. Тогда нужно что-то другое. Как насчет не восхваления любви, а её уличения? Это звучит куда интереснее, не так ли? Людям же нравится читать желтую прессу и расследования о том, что те, кто выставляют себя хорошими людьми, не всегда ими оказываются. Тут то же самое. Пора бы всеобщую любимицу выставить в новом свете, показать её темную сторону.       Любовь — это про эгоизм.       Любить и быть любимым — это про эгоизм.       Шокирующая правда, не так ли? Неприятная. Смущающая. Но ведь это правда, а с правдой не спорят. Меня не обвинить в том, что я сотрясаю воздух громкими и лживыми заявлениями, ибо, хочу напомнить, я замечательно понимаю, что такое любовь и на что человек способен ради неё.       Взгляни ещё раз на это поле. Любовь — это свет, что дает людям раскрыться, расцвести прямо как этим цветкам. Бабочки собирают нектар. Не могут без него жить. Так и люди ищут друг в друге любовь и забирают её, душой порхая, как и эти крошечные создания.       Любовь — это выживание. Да, пожалуй, нам стоит поблагодарить это цветочное поле и веселых девочек, что они помогли нам начать эту беседу. Прощайся поскорее с этим захватывающим душу чувственным видом, с этими хрупкими созданиями…       Ведь я собираюсь сжечь всё дотла.       Пусть то, что наполнено любовью, сгинет прочь.       Ты успел попрощаться с ними? Или тебя смущают языки пламени и крики? Впрочем, мне плевать. Так, издеваюсь.       Вернемся к разговору. Не отвлекайся. Я, наконец, дошла до интересных идей, куда занимательнее сентиментальной чуши.       Любовь — это мясо и кровь. Она заставляет нас обнажить клыки и когти. И когда любовь превращает человека в жестокого зверя, а то и монстра, что же, врать не стану, это мне приятно видеть.       Улыбки влюбленных, нежные прикосновения, обещания, что мои враги говорят себе, не желая терять в этой жизни ничего. Злые лица, слезы ненависти, громкие слова моих верных слуг, потерявшие в этой жизни всё, что только у них было. Всё это напоминает мне былые дни. Напоминают меня, когда я испытывала чувства ярче.       Сквозь бесчисленные столетия одиночества я помню твою широкую грудь. Помню, как засыпала в твоих объятиях, чувствуя нежное тепло твоего тела. Твоё ровное дыхание дарило мне райское умиротворение. Наша любовь была мне подаренным полетом. Ведь я сбежала вместе с тобой из мира девства, ты помог мне раскрыть крылья, ты научил меня парить в небесах. И когда ты умер… Я рухнула в самые низы ада. Смерть забрала тебя, лишила плоти и крови, что насыщала меня. Я стала голодным зверем. Я мучилась, я злилась, я хотела любить и быть любимой. Любить только тебя, быть любимой только тобой. Мне было плевать на законы мироздания, на правила богов, на их нотации мне. Я хотела, хотела, хотела, я сходила с ума от жадности, я бесилась, я проклинала, проклинала и требовала тебя назад.       Я желала вновь чувствовать это сладко-соленое чувство. Любовь. Когда одним утром мы были счастливы, другим же днем ранили друг друга неосторожными словами. Когда мы были так близки, что это приносило сладострастную боль. Чистую, сокровенную боль, когда наши сердца стучали в унисон. Да, любовь такая же сладко-соленая, как на вкус кровь.       Любовь — это не шутки. Это не сказки.       Хищник, нападающей на жертву, любит её. Ведь жертва дарует ему возможность жить дальше. Жертва любит своего убийцу, ибо становится частью его. Особенная связь, когда разрушение есть созидание, когда схватка за жизнь, насыщение чужой кровью и смерть — это любовь. Люди пьют друг у друга кровь, изводят и пытают. Простая метафора.       Гриммы на такое не способны. Они только разрушают, и в этом разрушении нет той красоты, что есть между серым волком и пойманным зайцем. Проклятые создания, в существовании которых нет любви.       Мои верные псы. Моё выражение бесконечного одиночества, которое больше не тревожит меня.       Когда я улыбалась тебе, когда держала тебя за руку, когда мы спорили, когда вместе шли наперекор всем невзгодам, я отдавала тебе свою кровь. Когда ты улыбался мне, когда держал меня за руку, когда мы спорили, когда шли наперекор всем невзгодам, ты отдавал мне свою кровь. Мы выбрали друг друга и благодарили жизнь, что она нас свела, ведь мы оба были сыты, и нам было, кому себя отдавать. И ты был наивным мужчиной, ибо не видел хищный блеск в моих влюбленных глазах. Ты не понимал, как мне нужна была наша любовь и как я ею была озабочена.       Ты был для меня всем. И когда тебя не стало, я превратилась во взбешенного зверя. Из него я превратилась в хладнокровного монстра. Мой голод вечен. Я не желаю больше утолить его; его и невозможно утолить и это попросту уже не нужно. Ведь он стал мною.       Знай же. Когда я заставлю весь мир гореть, уничтожая людей, что любят и любимы, что ненавидят и ненавидимы, это не потому, что я страдаю от мучительного одиночества или ненавижу всё живое. Моё бессмертие — кара богов за то, что я была ненасытной женщиной. Да-да, те же самые боги, что создали любовь, наказали меня за то, что я по ней уповала.       Знай же. Я уничтожу этот мир, потому что я равнодушный монстр, что не знает ни мук голода, ни страха смерти. Я страшнее любого хищника в этом мире, желающего вкусить всякую плоть. Я страшнее любого убийцы, питающего любовь к разрушениям. Потому что в самой нити моего существования давно нет того, что есть у всего живого.       Но кое-что этот монстр помнит. Кое-что пробуждает в нем некий аппетит. Это твоя сладко-соленая кровь, мой Озма. ***       Эта борьба давно изнуряла. И как бы ни хотелось сдаться, сдаться он не мог. Вечный дух, что бродит по земле, хотел было опустить руки, но что-то не давало ему это сделать. Было ли это из-за чувства долга? Было ли это из-за некоего желания отмщения, зерно которого было глубоко посажено в нем? Было ли это актом любви и сострадания к человечеству? Было ли это потому, что он желал исправить ужаснейшую ошибку, что совершил он и та самая «она»?       Ответ было бы тяжело найти, выскрести наружу, словно косточки яблока. Дух Оз признавал за собой все добрые и злые порывы, какие только у него были. Это мудрость, которую он понял со столетиями. Одного он только не признавал, ибо страстное чувство, что жило в нем, покрылось пеплом долгих-долгих годов утомляющей войны, в которой никто не побеждал. Он не признавал за собой желания быть рядом с этой жестокой и беспощадной женщиной. Считал, что любовь давно остыла. Ведь та Салем, с которой он некогда делил жизнь, давно сгинула по её же вине.       Но любовь была хитрее самого духа, что нес её с собой. Она находила способы вылезти наружу и подтолкнуть мужчину получить то, чего он тайно хотел.       Нежное мясо, терпкая кровь.       Когда огонь охватывал тело ужасающей ведьмы и лицо той искажал нечеловеческий гнев, он только равнодушно за этим наблюдал. Бил тростью по догорающим рукам, что она тянула к его ногам. Знал. Знал, что она вернется и всё повторится. В том же обличии и суть останется та же.       Когда она ломала ему руки, сдирала с него кожу, вырывала клочки волос, он, мужаясь, старался терпеть всё молча. Каждое её прикосновение отзывалось в нем странным и непонятным чувством. Не тайным наслаждением, вовсе нет. Тоска, ненависть, огорчение — в его глазах темнело, с губ слетали колкие слова, что заставляли Салем громко фыркнуть и раздирать ему грудь с новой силой. Знала. Знала, что он вернется и всё повторится. В новом обличии, но суть останется та же.       Удивительное дело, как поменялись их судьбы. От влюбленных до врагов. И даже так. Они кормили друг друга плотью и кровью.       Салем считала, что как женщина она уже не способна на страсть, на вожделение. Высокое и низменное, что есть в человеческой любви, теперь не для неё. Тем не менее, как страстно она желала добраться до Озмы. Как страстно она сдирала скальп с тела её врага.       Озма во всех своих перерождениях считал, что новая жизнь даровала ему новую любовь, новых женщин, которых он готов был страстно защищать. Тем не менее, как страстно он глядел на горизонт, зная, что враг где-то там. Как страстно он обрушивал на неё всю магию, сжигая её тело.       Невероятно сильная связь, плата за то, что они больше не могли по-настоящему насытиться никем другим, кроме как друг другом. *** Рецепт ведьмы Салем. Подходит каждой домохозяйке, убившей своего мужчину.       Вы любите его? Вы проклинаете его? Что же, это не так важно. Какова бы ни была причина его убийства, каковы бы ни были чувства, которые раздирают вас изнутри, что-то с трупом вашего мужчины надо сделать. Спрятать? Детское баловство. Закопать? Это скучная бесчувственность. Поступите оригинально. Выразите женский гнев самым изощренным и изящным способом.       Вкусите кровь и плоть вашего мужчины. Сделайте его только своим. Победите его окончательно, даже после смерти. Устройте себе достойный ужин, ведь вы этого заслужили. Ингредиенты и необходимые инструменты:       Тело вашего мужчины. Не важно, какой он формы, размера, возраста, стройности. Можете им полюбоваться, неровно дыша. Можете закатить глаза и произнести в его мертвое лицо, какой же он на самом деле урод. Это тело — ваш мужчина. Пустая оболочка, которую вы сделаете частью себя.       Специи, соусы. Соль, перец, горчица, на ваш вкус.       Нож. Можете использовать тот же, которым вы убили, но не стала бы рекомендовать.       Посуда. Если вы были примерной женой, то у вас большая коллекция кастрюль, сковородок и тарелок, не так ли? Способ приготовления. Вино из крови.       Перережьте горло вашему мужчине и спустите кровь. Желательно повесить его вверх ногами, чтобы ускорить процесс. Первую кровь не рекомендуется пить, вылейте её, как и последнюю порцию. А вот всё остальное сгодится, так как обладает большим вкусом. Когда вы целовали вашего мужчину, кусали его губы до крови, разве могли вы подумать, что потом выпьете её вот так просто?       Свежую кровь в бокале следует разбавить теплым вином, добавить щепотку корицу, дольки апельсина или лимона. Так вы подчеркнете вкус крови. Если вы хотите более концентрированный вкус крови, то её следует разбавить либо меньшим количеством вина без специй и других вкусовых добавок, либо небольшим количеством питьевой воды. Экспериментируйте, исходя из личных предпочтений. Способ приготовления. Основные блюда.       Любые мягкие части тела, вроде ляжек, щек и ягодиц, можно поджарить. Выходит нежное мясо, тающее во рту. Ягодицы особенно хорошо идут с брусничным соусом и листьями салата.       Живот и грудь можно сварить, предварительно отрезав соски. Вареное мясо можно порезать для салата.       Срезанное с рук и ног мясо следует разделить на равные порции. Отлично подойдут для мясной лазании.       Член плохо вариться. Вот мошонка — совсем другой разговор. Сварить и посыпать орешками с кленовым сиропом — лучший вариант.       Почки и печень можно сварить. Желудок и легкие следует выбросить. Самый главный внутренний орган, который нас интересует — сердце. Кокон любви. Вареное или жареное, оно замечательно на вкус с жареным луком и сметаной. Отлично сочетается с вином крови.       Что же, на этом стоит закончить. Вариаций приготовлений и рецептов великое множество. Но самое главное — что это тело вашего мужчины. Упивайтесь им до самого конца.       С каким бы телом ни пришел мой Озма, я знаю, что если оно бездыханным попадет мне на руки, я с превеликим удовольствием им насыщусь, как и его сладко-соленой кровью. ***       Салем не могла помнить, как однажды, будучи маленькой девочкой, тайно от отца выбежала в сад рядом с их замком, где подобрала маленького воробья со сломанным крылом. Несколько дней она о нем заботилась и отпустила его, когда малыш окреп. Девочка снова осталась совсем одна. Ей даже захотелось вдруг, чтобы птичка никогда не выздоравливала и оставалась навечно её.       Зато она помнила, как Озма учил её охоте. Каждой пойманной дичи он виновато заглядывал в мертвые глаза. Однажды поймав журавля, он важно произнес ей:       «Помни, Салем, мы должны благодарить богов за такой щедрый дар и благодарить птицу, что она отдала свою жизнь, чтобы продлить нашу. Мы вообще должны быть благодарны за всё то, что у нас есть».       Девушка тогда взглянула в небо, держа в руках синицу — ничего крупнее она сама не смогла поймать. И видя царственный полет журавля, что увернулся от другой стрелы Озмы, она размышляла, как хотела бы его поймать.       За несколько дней до своей смерти, дочки принесли ей мертвую птичку, громко рыдая от обиды. Тогда она их обнимала и сухо шептала, что горе иногда случается. Муж стоял в стороне, понурив голову. Искра вражды уже тогда сверкала в воздухе.       И вот снова в её руках жалкий птенец. Жёлторотик с большими и напуганными глазами, чье оперение едва приобрело цвет и силу. Воробей, который хочет казаться мудрой совой, а на деле беззащитная ласточка. Каштановые волосы, веснушчатое круглое лицо, приобретавшее угловатость. И в этом маленьком тельце жил древний дух? Эта мысль каждый раз заставляла кровожадную паучиху усмехаться вслух. Каждый раз, как она впивалась глазами в лицо этого мальчишки, отводившего в ужасе взгляд в сторону, каждый раз, как наблюдала за дрожью его плеч, она испытывала разочарование в незрелости этой бабочки, что только вылупилась из куколки. Адмирал, попавший в её паутину, которым она не спешила лакомится. Ещё рано. Ещё не то время, не тот срок. И сам пленник улавливал эту идею, обливаясь холодным потом. Он вздрагивал всем телом каждый раз, как она к нему прикасалась так, как хватают хрусталь в порыве ярости, желая его разбить, но в последний миг передумывают.       Нет наслаждения в том, чтобы уничтожать незавершенный шедевр. Однако Салем давно придумала, чем она могла насладиться. Надо было только подвести самого Озму к мысли, что с его стороны давать ей злое наслаждение — это акт заботы о несчастном ребёнке.       — Знаешь, что объединяет все его перерождения, мальчик? Все мужчины, в которых он вселялся, были такими разными телами. Кто крупнее, кто сильнее, кто лицом круглым, кто был нездорово худым. И всё же их всех объединяло кое-что, что я лично проверила…       Оскар решился поднять глаза. В нем невольно пробудился интерес, что женщина могла иметь в виду. Но он держал паузу, понимая, о чем говорила обстановка вокруг них и сама эта встреча.       Они сидели в её кабинете за длинным столом. Только он и она по разные стороны. Затхлый воздух забирался в глубины души, заставляя забыть о всякой надежде на спасение. Всюду стояли длинные подсвечники, и ни малейшее движение воздуха не колебало синие огоньки. По ту сторону окон, по которым паутиной разошлись трещины, можно было увидеть алое небо и черные, бездушные земли, по которым бессмысленно скитались гриммы — чудный край Салем, где она хозяйка. Всюду стояли горшки с хищными цветками, по стенам разрослись лианы и в воздухе витал аромат диких роз, что уныло цвели по углам и там же погибали. Перед Оскаром разбитая фарфоровая чашка с таким крепким чаем, что во рту горчило. Стоило поднять взгляд с неё, как его встречали нечеловеческие глаза Салем, выражавшие некое ожидание. Иной раз её губы шевелились, ничего не произнося. Парень не был глупцом и понимал, чего хочет злодейка мира. К великой досаде Озпина, он не был наивным дураком, чтобы не понимать, как опасна женщина, вожделеющая насилие. Потому был осторожен в каждом жесте, в каждом слове, даже страх изображал так, чтобы не разозлить властительницу зла.       Для вида отпив совсем маленький глоток чая, он всё же подал неуверенный голос:       — Что… Что объединяло их всех?       Губы женщины тронула ироническая улыбка. Она понимала, что её слова напугают его; в том был её замысел. Он быстро понял, что она желает напугать его. Стоило ли ему храбриться?       — Кровь.       Рука Оскара задрожала. Он поставил чашку на место и звон, кажется, был неприлично громким. От недоброго предчувствия вывихнутую руку, что болталась, вдруг охватила вспышка боли — это Хейзел постарался на славу, пытая Озпина. Со слабым стоном он переспросил:       — Кровь?       — Да, кровь. У всех у них она всегда оказывалась одинаковая на вкус. Солено-сладкая.       Бархатный голос женщины был шелком, который затягивался на шее Оскара. Стало трудно дышать. Сердце забилось сильнее. В панике он округлил глаза. Голос Озпина настойчиво произнес, искренне желая успокоить и помочь:       «Она просто пугает тебя. Ей не интересно играться лично с тобой, Оскар. Она хочет, чтобы ты попросил у меня помощи. Не ведись на её вызывающие слова. Не кричи. Не поддавайся ей, но и не спорь, а уж тем более не веди себя нахально. Спроси её ещё о чем-нибудь, словно тебя это не шокировало».       Парень нервно сглотнул. На самом деле в нем был интерес к теме, которую Салем подняла, ведь, в конце концов, она касалась его самого. Это любопытство подтолкнуло его вновь заговорить, и, к собственному удивлению, голос прозвучал крепко натянутой струной, выдающую верную ноту:       — А откуда вам известно, что кровь у них была одинаковая на вкус?       В следующий же миг, как Оскар договорил вопрос, он понял, как самонадеянно и опасно поступил. Слишком преспокойно спросил, вызывающе спокойно. Тут же он потупил взгляд, едва увидев в глазах женщины недовольство. С её стороны быстро раздался ответ с таким же вызывающим спокойствием:       — Пробовала. Не у всех, конечно, вроде Озпина — тому удалось не попасть мне в руки. Но у многих, да. У его перерождений отличительный вкус крови, который я не перепутаю ни с чем.       Чашка грохнулась на пол и окончательно разбилась, знаменуя духовную победу женщины над пареньком. В тишине было только слышно, как пленник хватает ртом воздух. С минуту они смотрели друг другу в глаза. В глазах бедной жертвы так и читался ужас за себя, в глазах хищницы — равнодушие кровопийцы. Оскар, осознав, как показательно проиграл страху, заставил себя выровнить дыхание, и, пробормотав невнятные извинения, упал на колени и начал собирать осколки, лишь бы занять себя и спрятаться от взгляда Салем. Он не услышал, как она подошла к нему, погрузившись в разговор не то с Озпином, не то с самим собой. Разницы между ними становилось всё меньше и меньше с каждым днем.       «Вот что нам делать, а?! Ты слышал?! Она кровь пьет! Неужели собирается сделать то же самое со мной? Неужели скоро убьет нас?»       «Она не будет тебя убивать, Оскар. Поверь мне. Я понимаю, тебе страшно. Давай не будем…»       «Скажи честно. Она сказала правду? Или блефует?»       «Оскар, это не так уж и важно».       «Отвечай! Хватит скрывать от меня всё!»       «Хорошо. В этой ситуации мне и впрямь следует быть с тобой откровенным. Да, она не блефует».       «И что нам делать?».       «Ещё раз повторю — она нас не собирается убивать. В таком случае нет смысла беспокоится, захочет ли она попробовать твою кровь или не захочет».       «Вау, успокоил, Озпин».       «Я заслужил сарказм, не спорю. Но позволь отругать тебя — ты испугался сильнее, чем оно того стоит. Разве тебе не делали уколы, не брали кровь? Разве ты уже не сражался, не видел её на своих руках? Так почему ты оказался так шокирован одним лишь намеком этой женщины о том, что она хочет сделать?».       «Просто… Не знаю. Испугался её саму».       «Всё хорошо, Оскар. Я рядом. Но боюсь, я не могу заменить тебя, ведь этого она и добивается. Мне очень жаль, что ты вынужден нести эту ношу в одиночку».       Оскар не успел ничего в голове произнести в ответ, ибо Салем подошла к нему вплотную, вынудив поднять на неё ненамеренно робкий и жалостливый взгляд. Женщина, склонившая голову, громко хмыкнула, давая оценку тому, что увидела. А увидела она хрупкое человеческое дитя, в котором гордость, героизм и ум её Озмы были пока что только калькой. Но у всего есть начало, не так ли?       — Ты мне наскучил, мальчик. Позволь я сделаю тебе важное предупреждение и на этом мы закончим.       Холод её голоса заставил волосы парня встать дыбом. Он решительно кивнул, смотря в лицо злодейки и не собираясь прятать глаза. Та деловито сложила руки в замок и однотонно произнесла:       — Можешь гулять по замку, раз ты слаб после гнева Хейзела, безоружен и сам по себе не силен. Должен же молодой человек иметь хоть какую-то свободу. Ты нужен мне ни калекой, ни инвалидом, ни пленником, который потерял всякую силу в ногах. Вот же тебе ключи от всех комнат, но синим ключом ни за что не открывай дверь на первом этаже такого же цвета. Запомнил? Замечательно.       И не дожидаясь ни ответа, ни кивка, ни понимающего взгляда со стороны пленника, она оборонила связку ключей к его ногам и зашагала прочь из зала. Сконфуженный этим жестом Оскар поднял связку ключей, удивлённо хлопая глазами.       — Я могу пойти куда угодно? — пораженный таким актом щедрости, бросил он вопрос ей в спину и взглянул на неё.       — Конечно. Как домашний пёсик может гулять по дому, так и ты можешь ходить по замку. Кроме синей двери, щенок. — едко проговорила женщина, не обернувшись на него.       Двери захлопнулись следом за ней. Парень остался один, прижимая ключи к груди. В его лице не было страха, пусть он сгорбился в спине, став на вид ещё меньше чем он есть. Холод железа чувствовался сквозь его оранжевые перчатки, давая ему право выдохнуть с облегчением.       «Но у тебя нет повода чувствовать облегчение, мальчик мой». ***       Дни заточения протекали уныло. Паук покинул паутину, оставляя бабочку барахтаться и трепетать крылышками. У Оскара не было никакого основания полагать, что он может сам сбежать. Напротив, стоило Салем дать ему некоторую свободу, он нашел только больше доказательств того, что не справится без помощи союзников. Увы, иногда мысль, а придет ли вообще к нему кто на помощь, не брошен ли он, приходила в голову. Иногда парень подолгу смотрел на гриммов, странствующих без цели, понимая, что если побежит по страшным землям, то чудовища найдут себе дельце и развлечение в его лице. Редкие встречи со сторонниками злодейки мира помогли ему лучше узнать их; вместе с этим лучше узнать, как глубоки их безумие, кровожадность, одиночество и страх перед древней разрушительной силой. Каждый был себе на уме, каждого стоило остерегаться.       В какой-то момент желание найти лазейку, как дыру в решётке, чтобы сбежать из замка, превратилось в простую прихоть убить время, сходя уже с ума от безумных пейзажей по ту сторону окон, от коварности интерьера и темных уголков пристанища зла, куда не доходил тусклый свет. Ключи перебирались, сменялись один за другим. Комнаты отпирались одна за другой. В одной была серебряная посуда до потолка, в другой — золотая, в третьей на стенах висели орудия. Оскар долго на них глядел, прежде чем до него дошло, что они явно принадлежали охотникам, поверженные много-много лет назад.       Скоро он отпер каждым ключом, кроме того, что был синий. Тогда ему вспомнилось в какой большой он опасности и что должен отчаянно искать спасение, а не позволять затхлому воздуху и тихому рычанию гриммов превращать его в послушного пленника. Не то он впрямь щенок Салем, который блуждает по её владениям, прячась от всех в тенях и укромным местах.       Вот и остался синий ключ. Жаль, что у Оскара на руках не было ключа, что помог бы ему сбежать из рук Салем. Так, просто та игрушка, что она ему предложила. Юноша быстро заключил ровно две вещи: ему несдобровать, если он пойдет наперекор наказу и что он должен это сделать. Ведь что ещё ему оставалось? Никаких вариантов, никаких действий, которые он мог бы предпринять ради спасения себя. Отпереть последнюю дверь — вот, что ему было предложено со злым умыслом. Это парень понимал, потому в нем нарастала тревога, когда он твердым шагом направлялся к синей двери, сжимая такой же синий ключ.       «Оскар, это ловушка».       Строгость в голосе Озпина придавала ему солидность, как это делала и забота, с которой он обращался к верным соратникам. Сейчас же голос мужчины был неприятнее вихря в лицо.       — Я понимаю. — вслух прошептал ответ тот, продолжая решительно идти к цели.       «Оставь эту затею, она ни к чему хорошему не приведёт».       Пленник продолжал идти.       «Оскар!»       Голову охватила вспышка боли, заставившая того проговорить грубее, чем он желал:       — Даже если это ловушка, я должен это сделать! Хватит, я не игрушка в ваших играх. У меня есть своя воля и ни ты, ни она не будете диктовать мне и другим, что делать!       Оскар ожидал, что Озпин что-нибудь ответит. Но в голове было пусто и тихо; тот самый покой, когда решительность не давала мыслям возникать. Да, он соскучился по этой тишине в собственном разуме, а ведь раньше, когда он носил овес и кормил овец, парень совсем это не ценил. Горькое молчание профессора — единственное, что заставило ещё вчерашнего фермерского мальчишку остановиться.       — Озпин?       «Пожалуйста, пообещай мне вот что. Если понадобится моё вмешательство, ты разрешишь мне протянуть тебе руку помощи».       Усталый вздох, что раздался вместе с просьбой, дал парню полное понимание того, как мужчина о нем заботился и как был огорчен, что привносит в чужую жизнь столько страданий. Сжалившись, Оскар кивнул и слегка опечалено прошептал:       — Конечно, я позволю тебе в таком случае занять меня. Мы в одной лодке сейчас, должны же помогать друг другу как союзники.       В сердце неприятно зудело несказанное обвинение: «правда, это твоя вина, что с нами». Но, проглотив неприятные чувства, жертва судьбы продолжила свой путь.       Синий ключ вошел в скважину синей двери так же легко, как скользит нож по маслу. Оскар повернул ключ и раздался приглушенный щелчок. Тут он почувствовал, как немеют руки от страха перед неизвестным, но, пересилив себя, легонько толкнул дверь и вошел.       Дыхание перехватило, стоило переступить порог и беглым взглядом окинуть комнату. С минуту он не совсем понимал, что видит перед собой, но это и так было столь устрашающее зрелище, что сердце пропустило удар. Затем же полное осознание камнем упало ему на голову. Он широко раскрыл рот в не озвученном крике.       Комната оказалась покрашена в бордовый цвет. На верстаках, на стареньких деревянных стеллажах, на стенах, всюду висели окровавленные пилы, молотки, скальпели, ножницы. Большое разнообразие всего, что можно вонзить в плоть и с интересом её раскромсать. Оскар хотел отступиться, но не смог поднять ногу. В панике опустив взгляд, он увидел, что та прилипла к некой черной субстанции. На полу было много таких луж. Ему не составила труда угадать, что это было. Не составило труда и угадать, что за разные ошметки были тут и там — где с края стола свивал кусочек кожицы, где валялись гнилые кости.       — Это… Что это?! — визгнул в ужасе парень. У него едва вышло отодрать ногу от липкого пола, и, не удержав равновесия, он плюхнулся назад. Рука коснулась чего-то мажущегося. Это оказалась лужа человеческой крови. В нос сразу же ударил удушающий запах металла, а из Оскара раздался крик, — Озпин, нам надо срочно уходить отсюда! Это была ошибка сюда приходить!       «О чем же я говорил тебе! Скорее, дай мне контроль, я со всем разберусь!»       Никогда в своей жизни парень так не ужасался как в ту минуту. Ему хотелось пропасть, исчезнуть, забыть увиденное открытие, но что-то заставило его выбрать другое. Да, он мог бы согласиться, чтобы Озпин забрал всё в свои руки, после чего спрятаться в глубинах разума, отыскав себе там спасение и утешение. Но это было трусостью, а трусом он не желал быть. Спору нет, он пообещал мужчине, что позволит помочь, когда придет время. И вот, казалось бы, тот самый момент, о котором, должно быть, древний дух подозревал, что тот вот-вот произойдет. Только Оскар оставался верен себе до конца и выбирал самому переносить все страдания. Даже то, что он увидел, пусть и поколебало его решительность, не до конца заставило отказаться от гордости быть собой. Все эти душевные метания и решение произошли за мгновения. Дрожащим голосом, заплетаясь и чуть ли не плача, он громко произнес:       — Нет, не беспокойся, я сам справлюсь!        Быстро вскочив на ноги, он метнул взгляд в сторону двери. В проеме стояла Салем с беспристрастным выражением лица. Оскар застыл, как испуганный зверок. Будучи пораженным глубиной цинизма в глазах древней женщины, что были драгоценными красными цирконами, в его голове возникла устрашающая мысль. Взгляд опустился вниз, словно под тяжестью давящего молчания, на сложенные в замок руки Салем, что были белее снега. Этими руками она лично творила насилие в стенах этой комнаты, сомнения в том не было.       Тут же ему вспомнились разговоры о вкусе крови. О телах перерождений её заклятого врага. Воскресли в памяти образы странных гриммов, что парень видел. И в ту минуту он стоял посреди страшной комнатки, где, то было очевидно, Салем пытала людей с таким же холодным выражением лица, с каким она глядела на него, Оскара, её нового Озму.       Комната, которую ему наказали не открывать. Комната, где гриммов и человеческую плоть смешивали, месили, рубили. В ней только Он и Она. Он — то, с чем Она может делать всё, что пожелает. Она — то, чего Он должен боятся. Как можно было это забыть? Он — птенец, запертый в клетке. Она — властительница клетки. Он — бабочка, что путается в паутине всё сильнее с каждым порывом вернуть себе свободу. Она — паук, который наслаждается легкой победой, наблюдая со стороны, как все становятся жертвами раскинувшихся нитей. Он же просто мальчик с фермы, ещё не видевший этот мир. Она же оскорбление богам, что покинули этот мир. Как он мог позволить себе так безрассудно поступать?       Эти истины были ударом молотка по хрусталю души. Уверенность и храбрость, словно симптомы простуды, прошли.       Оскар покрылся ледяным потом, дрожа всем телом, вновь подняв на Салем мутный взгляд. Сердце гулко билось об ребра, требуя освобождения. Нутро сжалось. Картинка перед глазами стала размываться. Теряясь и утрачивая связь с миром, мальчишка только успел тихо, хрипло и слезно уронить мольбу:       — Озпин, спаси…       Но моливший не успел получить ответ. Он без чувств рухнул на пол.       — Плохой мальчик. ***       Красно-белый сад роз во внутреннем дворе замка. Словно снежная долина, покрытая пятнами крови. В его сердцевине сидела хозяйка — госпожа Салем.       Удивительно.       Пусть она была проклятая женщина, забывшая покой и страх перед смертью, ей как-то удалось с веками не утратить интерес к невинным глупостям жизни, что приближало её к той навсегда потерянной девушке, какой она была когда-то. Не многие знали, чем злодейка увлекается, но список был богат. Украшения, изысканные платья, забота о питомцах (ими выступали самые разные гриммы), искусство, беседы ни о чем (а точнее о жизни и смерти, что для неё было ничем), и, в конце концов, садоводство. Последним она была особенно горда, потому что находила себя в роли создателя-божества, какими были те жестокие братья, наказавшие её.       Откинувшись на спинку стула, глядя в далекий горизонт, где алое небо сталкивалось с губительной чернотой этих мертвых земель, она ждала. Ждала не так, как капризная девчонка без терпения. Ждала не так, как пылкая женщина, у которой иссякало терпение. Неторопливыми часами ожидания она наслаждалась, словно глотками вина. Как ей было невероятно приятно этим упиваться. Заслуженная награда за годы и годы кропотливого, тяжкого труда, которое человеческое сердце не способно выдержать.       Всё. Всё до последнего в сложившейся картине было ей по вкусу, было ей постановкой, которую она лично организовала для своего блаженства. Сад, плескавшейся алкоголь в бокале, завывания гриммов, и, конечно же, что её мертвое сердце с упоением прочувствовало, неспешные шаги того, кого она желала видеть. Они раздались позади неё. Салем обернулась, желая взглянуть на свой трофей. Пусть она не сомневалась в своей победе, коварство требовало от неё игривого недоверия. На лице женщины расцвел полумесяц торжества, стоило ей пересечься взглядами с пришедшим гостем. Голос подрагивал от нескрываемой радости, когда она деловито предложила:       — А, вот и ты. Присаживайся. Нам есть о чем поговорить.       Перед ней предстал паренек, её нынешний пленник. Что же такое с ним стало, что жестокая женщина напоказ стала ласковее кошки? Просто она отыскала родное и желанное в неродном и скучном. Кто угодно бы угадал, в чем дело. Достаточно было взглянуть на Оскара Пайна, зная, какой он на деле человек. Обычно дышащий скромностью и неуверенностью молодых лет, теперь же он приковывал взгляд совершенно другим. У него была статная осанка, серьезное и спокойное выражение лица, в глазах отражалась ледяная недоброжелательность. Он манерно держал руки за спиной, и, приподняв бровь, выдал сухое замечание:       — Попрошу называть меня профессором Озпином.       — Как пожелаешь, дорогой. Буду звать тебя и так, и так. — фыркнула женщина, небрежно махнув рукой. Наблюдая за тем, как крошечный человечек отодвигает стул и присаживается за круглый стол, её лицо невольно засияло от некоего умиления, и она особенно сладко протянула, — Знаешь, а тебе к лицу эти милые веснушки.       Озпин не позволил её кокетству залезть ему в душу, пусть на секунду ему стало отвратительно от мысли, что его враг искал в слишком юном теле красоту, словно в дорогом костюмчике. Кашлянув, он сцепил руки в замок и строго проговорил:       — Перейдем ближе к делу, Салем. Нам действительно есть о чем поговорить. Начну с очевидного — твой план удался.       — Понятия не имею, о чем ты говоришь. — саркастически разыграла женщина непонимание, пожав плечами и кинув равнодушный взгляд на горизонт.       — Синий ключ от синей двери. Ты умышленно отдала его Оскару, чтобы он отпер твою кладовку, лишь бы вынудить меня появиться. Женщина давно не улыбалась. Задумчиво смотрела в далекие земли. Она бархатным голосом медленно проговорила желчь:       — Ах, это. Да, Озпин, поздравляю, ты раскусил мой план. И вот ты здесь, как я и хотела. Сидишь напротив меня, потому что пал до таких низостей, как защита бедного мальчика… Должно быть, ты чувствуешь себя прямо-таки героем. С твоей стороны было бы разумнее оставить все проблемы на этой деревенщине и спрятаться от меня куда подальше.       Чашки на столе подскочили, раздался звон. Крепкий удар по столу вынудил Салем перевести пустой взгляд на красное от злости личико.       — Я не дам тебе навредить ему. Делай со мной, что хочешь, но разум мальчика не пытай и не вреди этому телу.       — Не вредить этому телу? — вдруг насмешливо воскликнула Салем, открыв в беззвучном смехе рот. Хмыкнув и резко посерьезнев в лице, она договорила цинично, — Озма, твоё благородие мне смешно. Какой-никакой вред я собираюсь принести этому телу, о чем ты прекрасно знаешь. И знал все прошлые жизни. Не требуй невозможного.       Её рука потянулась к нему. Озпин не отвел взгляда в сторону, не вздрогнул. Его лицо, лицо Оскара, стало маской, которая ни за что не треснет, как бы его не вынуждали показать страх, сомнение, гнев. Или ему хотелось в это верить. Салем провела по его сухой щеке и, взяв это круглое личико за подбородок, прикоснулась к тонким губам большим пальцем. В глазах, отливавших желтым, мелькнуло смятение. Она приблизилась к новому лицу Озмы. И томно прошептала, пристально глядя ему в глаза:       — Ты знаешь, чего я хочу. Так зачем нам играть в недогадливых? Не переживай, я буду нежна и осторожна, бережно поступать с телом фермерского мальчишки Оскара. Договоримся же. Каждый получит своё. Ты — что мальчик будет защищен и не убит мною, я — чего хотела все эти годы, что тебя не было рядом. Ну же. Не сопротивляйся мне и играй в защитника сколько тебе угодно.       Лицо Оскара побледнело. Озма подставил открытую шею, нахмурив брови и прикрыв глаза. Он полушепотом с ненавистью бросил ей:       — Давай, делай, что хочешь. Как низко ты пала, раз на такое способна…       Оскорблять и порицать ему не дали. Салем прильнула к его шее, впиваясь зубами. Как паук впрыскивает яд в свою жертву, так и она своими беспощадными поцелуями и укусами вскружила голову мужчины, перед глазами которого всё поплыло. Он ответно вцепился в её волосы, сжимая белые локоны между пальцами, лишь бы удержать себя, найти опору и спасение, но с каждой секундой руки ослабевали и вскоре просто и бездушно висели вдоль тела. Тяжелой головой Озма уткнулся ей в плечо. Из него брызнули слезы. Дрожащим голосом он только печально спросил:       — Тоже такая же сладко-соленая, Салем?       Она отпрянула от шеи, и, слизнув дорожку слез и заставив его зажмуриться, выдала на выдохе:       — Конечно, иначе быть не могло.       Оскар Пайн, который и вовсе не был Оскаром, печально улыбнулся и опустил глаза. В ту минуту выражение лица Озпина, которое он ей выдал, походило на то, что паренек показал на днях. Искренняя, живая мимика. Или надо сказать, что печаль в лице паренька похожа на печаль древнего духа? Для Салем всё было просто — Озма есть Озма. Тот оттянул край воротника, понимая, что её обед не закончен и мертвым голосом проронил:       — Рад за тебя.       Всё продолжилось. В саду слышались слабые стоны. ***       Тело Оскара Пайна покрывалось всё новыми и новыми синяками, ссадинами и, как грубо выразился про себя Озпин, вертя головой и рассматривая свою шею, засосами. К облегчению мужчины, парень спрятался в глубинах сердца, не желая сражаться за жизнь и хоть глазком взглянуть, что делается в реальном мире. Как напуганный ребенок, что залез вглубь шкафа, веря в сказки о другом мире по ту сторону задней стенки, пока жестокие взрослые, покалечившие его душу, ругались, язвили, резвились. А Озпин и Салем резвились так, что потом пленник едва волочился на ватных ногах, а злодейка звонко смеялась от удовлетворения, растекавшегося в теле.       Сладко-соленый вкус туманил разум Салем. Им она наслаждалась, когда то дозволяла её проклятая жизнь. Скажем, наступала свободная минутка, когда её враги, жалкие и разбитые, где-то далеко-далеко на горизонте ссорились между собой, как она и задумывала. Можно было вздохнуть, понимая, что всё идет по коварному плану и нужно только ждать. Женщины, как бы они ни были строги к себе и миру, нуждаются в сладкой награде за тяжкий труд. Пока какая-нибудь девчонка покупает себе соленую карамель, пока иная девушка придается греху с мужчиной, бессмертная же жестом подзывала Озму к себе. Пусть его сладко-соленый вкус заполнит рот, пусть он стыдливо отводит глаза в сторону, позорно склонив голову и сохраняя молчание. Как всё заканчивалось, он поднимал на неё тяжелый взгляд. Было и презрение, и невыносимое горе, и обида. В его лице отражалось невыносимое чувство, но он заставлял себя принять невозмутимый вид и говорить осуждения тихим, ровным голосом.       — Ужасный поступок, Салем. Посмотри на себя. Ты потеряла всякую человечность.       — Давно как. Только сейчас заметил?       — Это уже чересчур. Я не могу теперь даже монстром назвать тебя, ибо те же гриммы заслуживают большего уважения. Они порождение злых чувств. У них нет морали. Но ты знаешь, что такое мораль. Знала, по крайне мере. И что ты выбрала совершать из ненависти ко мне? Как ты только оказалась на это способна…       — Ох, Озма. Тот же вопрос и у меня. Как ты только оказался на это способен? Вот так отдаваться мне безвозвратно, без остатка, просто чтобы защитить мальчишку? Признаться, я удивлена. Я с превеликим удовольствием расскажу Оскару Пайну, как он вернется к нам, на что ты только готов был, лишь бы я не навредила ему.       Озма поджал губы и сжал кулаки до побелевших костяшек.       В один день упования жестокостью достигло апогея. Салем была вынуждена признать, что зашла слишком далеко и телу мальчишки нужна забота. Озпин только прохрипел-прошипел проклятия под её ногами, расцелованные до синих пятен, пока Артур не забрал его на руки и не унес прочь. Хладнокровный и расчетливый ученый оказался единственным, кого не смутила нагота юношеского тела.       Два дня он пролежал без чувств на накрахмаленной кровати с царственным балдахином. Салем к нему заходила. И, что было неожиданным с её стороны, и чего никто не мог представить, её выражение лица было миролюбивым. Человечным. Озма оказался воробьем, что однажды скрасил её дни одиночества. Но ошибку она не повторит, нет. Не отпустит свою любовь. Не отпустит свою ненависть. Обрежет крылья. Посадит в золотую клетку. Не даст никому слышать голос пташки, кроме себя любимой. Сколько дней одиночества скрасит это ничтожное тельце!       Сколько дней одиночества могло скрасить это ничтожнейшее тельце, если бы не охотница в красном, что не побоялась придти в замок злой ведьмы. Сколько бы Салем упивалась молчанием Озмы и румянцем на щеках Оскара Пайна, если бы не глупая девчонка с серебряными глазами.       На третий день как Озма потерялся в мире кошмаров, к нему явилась Руби Роуз. Увидев ужасное состояние Оскара Пайна, последнего перерождения древнего духа, она, обняв его и крепко прижав к груди, слезно прошептала:       — Мне так жаль… Прости, что заставила тебя ждать. Всё будет хорошо. Я тебя защищу.       Кровожадный паук никогда не забудет той ночи, когда его пойманного адмирала забрала траурница, грозно взглянув ей в глубину мертвой души.       — Мерзость!       Вот, что выкрикнули они друг другу, прежде чем воровка упорхнула прочь. Руби презирала увиденное зло, Салем презирала наивную доброту, что заметила в слезах девушки. ***       — Значит, не помнишь. Несколько дней отсутствовал, хм.       — Я был так шокирован тем, что увидел в той комнате. Мне захотелось просто сбежать от всего… И я попросил помощи у Озпина. Это последнее, что я помню.       — Выходит, Озпин был вместо тебя? Что он делал? Ты не мог бы попробовать вспомнить, что происходило?       — Дядя Кроу, не дави на него. Он только проснулся. Оскар, подожди. Можешь наклонить голову?       — Да, что такое?       — Я что-то заметила. Дай посмотреть.       — …О боже. Зря ты заметила, конечно.       — Что там? Что-то не так?       — Руби, отойди. А лучше выйди. Ты вся дрожишь. Я разберусь.       — Оскар… Оскар, что с тобой делали?!       — Я не понимаю, о чем вы говорите! Я сам не знаю, вместо меня был Озпин!       — Не кричи, парень. Просто дай тебе сказать: он о тебе правда заботится.       — Ах, Оскар… Мы зря так были злы на него…       На шее Оскара Пайна, последнего перерождения Озмы, с недоумением окинувшего всех собравшихся взглядом, было выцарапано: «Вкусно»