То, что предшествовало

В Ромашковой долине, где законы природы подчинялись не только физике, но и сердечным ритмам её обитателей, назревала тихая драма. И если бы кто-то составил её карту, то эпицентром стал бы Бараш, рассыпающий слова как фейерверк. Всё начиналось с поэм. Длинных, витиеватых, усыпанных эпитетами, которые он провозглашал с пнем у пруда, закатывая глаза к небу. Нюша, сидя на травке, слушала, завороженная. Для неё, чей мир состоял из осязаемых вещей — аромата корицы в пирогах, точного изгиба лепестка утром, тёплого свитера, связанного для друга, — эти словесные нагромождения были диковинными птицами. Она не всегда понимала, о чём они поют, но её пленял сам полёт. — О, твои глаза — два озера, где тонут мои одинокие лунные паруса! — гремел Бараш, и Крош, катавшийся рядом на скейте, фыркал: — Йоу! Бараш, у неё глаза как две вишни в сметанке! Скажи про вишни! Но Бараш уже парил в вышине. Он называл Нюшу своей музой, своим вдохновением, своим единственным светом. И она верила. Как же не верить, когда его голос дрожал от натуги, а в глазах горел такой искренний, по её мнению, восторг? Она шила ему сумочку для свитков, пекла его любимое овсяное печенье и слушала, слушала, слушала... Ей казалось, это и есть любовь — шумная, бурная, как весенний ливень, вышибающий оконные ставни. А неподалёку, в своей лаборатории, Лосяш выводил на чистом листе другие формулы. Он рассчитывал устойчивость орбит небесных тел и — совершенно случайно, разумеется, — идеальный химический состав почвы для голубых гортензий, которые Нюша как-то обмолвилась, что хотела бы вырастить. Его наблюдательный ум, настроенный на фиксацию малейших аномалий, не мог не отметить диссонанс в этой паре. Он видел, как Нюша, сияя, ждала Бараша у качелей, а тот, увлёкшись поиском рифмы к слову «эфир», опаздывал на два часа. Видел, как её улыбка, вначале широкая и радостная, к его приходу становилась напряжённой и вымученной. Видел, как её плечи бессознательно сжимались под градом его непредсказуемых эмоций — от восторга до хандры. Как-то раз, попивая вечерний чай с Совуньей, он изрёк, глядя в окно на одиноко бредущую Нюшу: — Эмоциональная связь, построенная на неустойчивом фундаменте гиперболизированных метафор, редко выдерживает испытание энтропией повседневности. Вероятность коллапса системы приближается к 98,7%. Совунья, поправляя очки, грустно вздохнула: — Ох, Лосяш, ты, как всегда, точен. Сердце — не телескоп, его не настроишь на резкость. Но я боюсь, что когда оно разобьётся, осколки будут очень острыми. Даже невозмутимый Копатыч, вручая Нюше банку свежего мёда, ворчал: — Муза, муза... А ты землю чувствуешь? Ноги на ней держишь? Лучше бы помог тебе грядку вскопать, пользы было бы больше. Но Бараш уже парил слишком высоко, чтобы слышать голоса с земли. Ему начало становиться тесно в роли влюблённого поэта. Его «вселенная» требовала новых галактик. И он нашёл одну такую — яркую, вспышечную — в лице Пандочки. Пандочка со своей гитарой, колкими шутками и манерой носить яркие береты стала для него олицетворением чего-то нового, богемного, свободного. Она парировала его высокопарные фразы едкими комментариями, и это его заводило — наконец-то диалог, а не монолог! Идею «свободной любви для творчества» он подхватил из потрёпанного томика, найденного на чердаке. Она легла на благодатную почву его растущего эго. Это же ради Высокого Искусства! Поэт — существо вне рамок, его душа — океан, а не лужа! Он не заметил, как его возвышенная теория, словно кислота, начала разъедать реальность. Первой жертвой пали её мелочи: он «забывал» об их прогулках, если Пандочка предлагала послушать новую песню. Потом — её чувства: её тихие вопросы он называл «мещанской ревностью», губительной для творческого порыва. Эпицентром назревающей бури стала площадь у большого дуба. Здесь, на глазах у всей Долины, должна была состояться премьера его нового «манифеста». В тот вечер Долина жила своей обычной жизнью. Ёжик и Крош строили планы на выходные, споря о преимуществах футбола перед рыбалкой. Совунья вязала носки, изредка поглядывая на барометр, который показывал «ясно», но её внутренний, душевный барометр, предсказывал грозу. Копатыч, чувствуя неясное беспокойство, пересаживал цветы, ворча себе под нос что-то о «ветре, который сносит лепестки». Нюша, окрылённая, шла через всю Долину. Она несла Барашу только что испечённый пирог с брусникой — его любимый. Она хотела порадовать его, поддержать перед «творческими муками», о которых он так много говорил. А Лосяш в это время как раз настраивал новый телескоп у открытого окна своей лаборатории. Его расчёты были завершены, и он с удовлетворением отметил, что теоретическая модель роста голубых гортензий выглядела безупречно. Оставалось лишь дождаться весны, чтобы проверить её на практике. Он отёр линзу и случайно взглянул вниз, на поляну у Дуба. И замер. Он увидел Бараша, художественно прислонившегося к дубу и что-то страстно говорящего Пандочке. Увидел, как та смеётся, задрав голову. Увидел, как из-за угла, с корзинкой в руках, появляется Нюша. И самое главное — он увидел мгновенную, стремительную смену эмоций на её лице: от радостного ожидания к недоумению, потом к щемящему пониманию и, наконец, к острой, физической боли. Он увидел, как её губы дрогнули, как она сделала шаг вперёд и сказала что-то тихое, робкое. И тогда Бараш обернулся. Лосяш не слышал слов, но видел позу, видел пафосный взмах руки, видел, как на лице поэта расцвела маска возмущённого гения. И в этот миг для Лосяша всё встало на свои места. Хаос, порождённый красивыми словами, требовал упорядочивания. Боль, причинённая во имя эфемерной «свободы», требовала компенсации. Научный метод, всегда бывший его компасом в мире явлений, неожиданно предложил ему алгоритм действий в мире чувств. Тихая, холодная ярость учёного, столкнувшегося с вопиющей несправедливостью, перестала быть абстрактной. Она кристаллизовалась, приняла форму чёткого, безупречного плана. План состоял из трёх фаз: «Убежище», «Восстановление достоинства», «Прямой разговор». Война между пустозвонством и ответственностью была объявлена. И Лосяш не собирался в ней проигрывать.