Глава 2

      К тому времени, как они добрались до дома, небо уже налилось фиолетовым, и на нем появились первые звезды. Солнце клонилось к горизонту, луна поднималась бледным призраком. Рэмбо катил впереди по проторенной дорожке, уже зовя отца Вика. Вик должен был этого ожидать, ведь Рэмбо всегда хотел поделиться моментами, когда их чуть не убили, и как им повезло, что они остались живы.       — Нет, — сказал Вик ему вслед, мысленно проклиная себя за то, что позволил себе отвлечься. — Не говори ему о...       Но Рэмбо проигнорировал его, довольно громко заявив, что он не испугался, но даже если бы и испугался, ничего страшного. В доме на первом этаже горел свет, а это означало, что папа все еще возился там со своим проигрывателем. Рэмбо вкатился в открытый дверной проем и исчез внутри.       Вик посмотрел в сторону лифта, расположенного рядом с самым большим деревом. Он подумал о том, чтобы сбежать в свою личную лабораторию наверху, но понял, что отец будет недоволен, если он хотя бы не попытается объясниться.       — Нет, — сказала сестра Реичел, навалившись на него и толкая в сторону манежа. — Вы должны сказать ему правду. Я хочу посмотреть, как вас будут ругать. Мне доставляет что-то вроде радости видеть, как вы смотрите в пол и придумываете жалкие оправдания…       — Ты должна быть на моей стороне.       — Я знаю, — сказала она. — Я предательница. Я чувствую себя ужасно из-за этого, но я не могу дождаться.       Она замолчала. На экране высветился вопросительный знак.       — Вы это слышите?       — Что ты слышишь? — Он оглянулся на нее.       — Я не знаю. Это звучит сложно. Это доносится из подземного дома. Мне нужно диагностировать это. — Она проехала мимо него, приминая траву на лесной подстилке и шурша листьями. Вик смотрел, как она исчезает за дверью.       Он последовал за ней, склонив голову набок. Он напрягся, чтобы расслышать, что она сказала. Сначала ничего не было слышно. И затем...       — Не может быть. — Его глаза расширились.       Он побежал к дому на первом этаже.       Внутри горел электрический свет, отражаясь от стеклянных банок, наполненных неиспользованными деталями и не посаженными семенами. Пол скрипел под весом Вика при каждом его шаге. Он пробирался между полками и грудами книг и электроники. Стиральная машина, правда, была сломана и не подлежала ремонту, рядом было то, что его отец называл морозильником, хотя в нем никогда не было льда. Отец никогда не любил ничего выбрасывать, говоря, что всему можно найти применение, даже если это не очевидно. Вик был таким же, поэтому его раздражало, что отец не любил, когда они ходили на поиски на свалку.       Дом был заполнен вещами, которые отец нашел, даже если он давно к ним не возвращался. Чем это отличалось от того, что делает Вик?       Но он не обращал на это внимания, на все это, из-за звуков, которые накатывали на него, теплых и сладких.       Музыка.       Это была музыка.       Но это не было похоже на музыкальные шкатулки у дальних стен. Они были однотонными и, несмотря на очарование, не шли ни в какое сравнение.       Голос, не похожий ни на что, что он слышал раньше, мягкий, приятный.       Более высокий, и Вику потребовалось мгновение, чтобы понять почему. Женщина. Под тихое постукивание клавиш пианино женщина пела о проклятой луне над головой, заставляющей ее нуждаться в ком-то, кого можно любить.. Завороженный, Вик пошел на голос.       Джованни Лоусон сидел в старом кресле с откидной спинкой, а Рэмбо сидел у него на коленях.       Его глаза были закрыты, когда он гладил пылесос. Рэмбо радостно заворчал, датчики медленно мигали. Медсестра Реичел сидела рядом с ними. На ее экране прыгала строка, совпадающая с ритмом песни.       На деревянном верстаке лежал открытый проигрыватель, пластинка крутилась и пропускалась, голос слегка дрожал, но все еще звучал отчетливо.       — Он работает, — благоговейно прошептал Вик. — Ты починил его.       Папа не открывал глаз. Он промурлыкал что-то себе под нос, прежде чем сказать: — Работает. Это поет Берил Дэвис. Какой чудесный голос, правда?       Вик подошел к рабочему столу. Он услышал звук пластинки, вращающейся вокруг иглы. Он наклонился, изучая устройство. Все выглядело как всегда. Он не увидел ничего нового. Теперь ему не терпелось разобрать его на части и посмотреть, как двигаются его внутренности, создавая тот звук, который он слышал.       — Как ты его починил?       — Немного любви, — сказал папа. — Немного времени.       — Папа, — усмехнулся он.       — Рукоятка была неправильно подключена.       — И это все? — Вик удивленно моргнул, выпрямляясь.       — И это все. Просто, не так ли? Мы думали, что это слишком масштабно, слишком грандиозно. Иногда именно самые незначительные вещи могут все изменить, когда ты этого меньше всего ожидаешь.       Вик обернулся и увидел, что отец наблюдает за ним. Кожа на его лице была морщинистой и мягкой, а яркие глаза - добрыми. Его волосы свисали белыми волнами вокруг ушей, борода спускалась до груди. Когда Вик был моложе, он спрашивал, почему он совсем не похож на своего отца. Отец был крепким мужчиной с широкой грудной клеткой, выпирающим животом и грубыми пальцами. У Вика не было такой осанки, как у его отца. В детстве он был таким же тонким, как росток, тянущийся вверх, а не вширь. С годами он стал старше, но все еще был неуклюжим, его движения были резкими. Кожа его отца была бледной, а его собственная была загорелой, как будто он родился на солнце и никогда не покидал его. Глаза его отца были голубыми, а у Вика — карими, и при определенном освещении казались черными. Они не были одинаковыми. Они никогда не были такими.       Но этот мужчина был его отцом. Этот мужчина его вырастил.       Этот мужчина, который вовсе не был человеком.       Отец поморщился и отвернулся, чтобы потереть грудь…       Вик вздохнул, необоснованно раздраженный тем, что папа пытался скрыть от него этот жест. Хотя раздражение и грозило вырваться из его уст, он проглотил его.       — Я же сказала вам, дать мне посмотреть.       — Все в порядке.       — Нет, — сказала сестра Реичел. — Либо вы позволяете Виктору посмотреть на вас, либо я вас просверлю. — В подтверждение своих слов дрель громко зажужжала. На экране пробежала надпись: «ВЫ НИЧЕГО НЕ ПОЧУВСТВУЕТЕ».       — Возможно, нам все равно стоит продолжить сверлить. Прошло довольно много времени с тех пор, как я могла что-либо просверлить.       Папа поставил Рэмбо на землю, когда песня закончилась и сменилась другой.       Вик чувствовал ее до самых костей и удивлялся, как это он так долго не слышал ничего подобного. Прошло всего несколько минут, но он уже не мог представить себе жизнь без такой музыки. Эти записи были необыкновенной находкой. Ему нужно было посмотреть, есть ли еще.       — Я и так в порядке, — нервно сказал Рэмбо. — Никому не нужно сверлить или вскрывать меня.       — Беспокойный малыш, — ласково сказал папа, подталкивая Рэмбо ногой. — И мы до сих пор не знаем, почему?       Вик снова подошел к верстаку, разглядывая отцовские инструменты, которые висели на доске. Он выбрал паяльник, надеясь, что починка не будет слишком сложной.       — Нет. Наверное, проводка? Сбой в его программном обеспечении? Или что-то еще. Я не знаю.       — Я и так в порядке, — пробормотал Рэмбо.       — Ты — нет, — сказала сестра Реичел. — Если хотите, я могу провести диагностическое сканирование, чтобы точно определить вашу неисправность. У тебя есть страховка?       — Нет, —  угрюмо ответил Рэмбо. — У меня ничего нет.       — С тобой и так все в порядке, — сказал ему Вик, бросив сердитый взгляд на медсестру Реичел, который она полностью проигнорировала. — С вами все в порядке. Вы просто… уникальны. Как и все мы.       — Это называется ложью во спасение, — сказала сестра Реичел, и ее экран заполнился цифровыми шариками. — Ложь во спасение часто произносится для того, чтобы кто-то почувствовал себя лучше. Я помогу Виктору в этом. Вот моя ложь во спасение: вы — замечательная машина, которую многие любят.       — Оставь его в покое, — сказал Вик, опускаясь на колени у ног отца.       — Вам лучше? — спросила сестра Реичел.       — Да, тут же ответил Рэмбо. — Расскажи мне еще ложь во спасение.       — Вы важны. У вас есть цель. Труба, которую вы показывали, больше всех, что я видела раньше.       — Ура! — воскликнул Рэмбо, подняв руки. — Я одарен!       — Я хочу это знать? — Папа приподнял бровь.       Прежде чем Вик успел ответить, сестра Реичел сказала:       — Пенис Виктора оставался вялым даже после того, как я применила протокол флирта. Поскольку я знаю, что делаю, виновата не я, а он.       — Я сожалею, что когда-либо чинил вас обоих, — пробормотал Вик, жестом предлагая папе поднять рубашку.       — Это была ложь во спасение, — сказала медсестра Реичел. — Ваши зрачки расширены, пульс участился. Мы Вам нравимся. Спасибо. — На экране появился поднятый вверх большой палец, а под ним — «ВЫ ХОРОШО СПРАВИЛИСЬ!».       Папа приподнял рубашку. Его кожа была упругой и гладкой, без пупка и сосков. На правой стороне груди, около ключицы, был небольшой металлический выступ с шероховатой поверхностью. Когда он был моложе, он рассказал Вику о цепочке букв и цифр, которая символизировала его первое назначение. Он соскреб ее после того, как ему дали имя, потому что он был больше, чем просто надпись. Долгое время Вик был расстроен, что у него нет такой металлической пластины на груди, как у его отца.       Мужчина дважды постучал себя по грудине средним пальцем. Из его груди донесся звуковой сигнал, за которым последовало тихое шипение. Крышка грудной клетки слегка опустилась внутрь, прежде чем соскользнуть вправо.       Там, в груди его отца, было сердце. Оно не было похоже на сердце в груди Вика, состоящее из мышц, которые разносят кровь и кислород по всему телу.       Сердце в груди Джованни было сделано из металла и дерева и имело форму не органа, а символа сердца примерно размером с кулак Вика.        Светящаяся тускло-зеленым светом грудная клетка состояла из проводов и электросхем. Сердце, созданное отцом самостоятельно, стало заменой для изношенного силового сердечника, который был почти полностью разряжен. Оболочка сердца была частично изготовлена из редкого дерева, называемого бокоте. Хотя дерево обычно не проводит электричество, но папа обнаружил, что способен пропускать через него достаточное количество электричества, хотя для этого требовалось более пятнадцати тысяч вольт. Для обеспечения электропроводности, в дополнение к сердечнику, в оболочке сердца были кусочки посеребренной меди и латуни, которые блестели при слабом освещении. От верхней части корпуса отходили провода, прикрепленные к частям в груди, которые подключались к биочипу в голове. В открытой части сердца медленно вращались несколько шестеренок. Над ними виднелась маленькая белая полоска шириной в два сантиметра и высотой в три сантиметра.       Вик осторожно нажал на рычаг. Его отец подпрыгнул.       — Прости. Твои руки такие холодные.       Пока что шестеренки выглядели нормально. Одну из них — с изнашивающимися зубьями — нужно было заменить в ближайшее время, но Вик уже нашел необходимые детали и сложил их в одну из баночек. Он наклонился ближе и слегка приподнял сердце, чтобы заглянуть под него.       — Ну вот, — сказал он, испытывая огромное облегчение. — Один из проводов соленоида отходит. Я починю.       — Я мог бы и сам это сделать, — сказал папа.        Вик воздержался от возражений, подбирая слова, чтобы это прозвучало мягче.       — Конечно, мог бы, но лучше, если это сделаю я. Сестра Реичел       — О-о-о. Да. — Она остановилась рядом с ним, взяла у него штекер от паяльника и вставила его в себя.       — Отвратительно, — пробормотал Рэмбо. Он толкнул Вика локтем по ноге. — Он умрет?       — Нет, — сказал Вик, наклоняясь вперед и упираясь локтями в ноги отца. — Он не умрет.       — Потому что мы будем жить вечно.       — Это невозможно, — сказала сестра Реичел. — Ничто не вечно. В конце концов, наша батарея разрядится, и мы погибнем, потому что не сможем найти ей замену.       — Но Вик найдет их для нас, — сказал Рэмбо.       — Виктор — человек, — сказала сестра Реичел. — Он умрет гораздо раньше нас. Он мягкий и гибкий. Возможно, это будет рак прямой кишки или костей. Или чума, если его укусит крыса. Или его раздавит Древний, как это чуть не случилось сегодня.       На экране мигнуло слово "ОЙ".       — А, — сказал папа. — Так вот о чем кричал Рэмбо перед тем, как услышал музыку?       Вик вздохнул и наклонился вперед, кончик паяльника раскалился докрасна.       — Ничего страшного.       — Это была ложь во спасение, — сказал Рэмбо, и в его голосе звучала гордость за себя.       Виктор застонал, прижимая паяльник к проводу, соединяющему соленоид. Папа хмыкнул, но в остальном остался неподвижен.       — Это даже близко не так. Я знал, что делал.       — Выражение вашего лица, когда рухнула груда металла, говорило об обратном, — сказала сестра Реичел. — Не хотите ли посмотреть реконструкцию, которую я создала прямо сейчас?       Вик отвел паяльник от соленоида, когда оглянулся. На ее экране появилась восьмибитная версия Вика на вершине металлической башни. A словесный пузырь вырвался из его рта, наполнившись словами: "О, НЕТ, Я ГЛУП И ВОТ-ВОТ УМРУ". Маленький персонаж упал на землю с кровавым шлепком, его глаза превратились в крестики.       — Вомп, вомп, — сказала сестра Реичел, когда экран потемнел. — Именно это и произошло. Пожалуйста, не сдерживайте аплодисментов. Мне нужно признание.       — Ты упал? — Спросил папа, прищурившись.       — Возможно, немного... — Вик вернулся к пайке.       — Ты ушибся? Порезы, царапины? У тебя шла кровь? — В голосе отца послышались странные нотки.       — Что? — Спросил Вик. — Тебе нужно еще?       Сердце — это чудо инженерной мысли, не похожее ни на что другое, что было создано до сих пор, — иногда для функционирования требуется нечто большее, чем металл или проводка: капля крови, прижатая к белой полоске над шестеренками. Это случалось нечасто – максимум раз в год, но сестра Реичел никогда не упускала случая напомнить им, что, согласно преданиям, существо, известное как вампир, питается так же. Последний раз это было четыре месяца назад, когда папа начал вести себя как робот, больше похожий на машину.       — Виктор.       — Даже не задело, — заверил его Вик.       — Хорошо. А Древние? — Папа кивнул с явным облегчением.       — Ты же знаешь, как это бывает. — Вик пожал плечами. — Они забывают о моем существовании, как только я покидаю склад металлолома. С глаз долой, из сердца вон.       Папа вздохнул.       — Я бы не хотел, чтобы ты туда ходил. Я же говорил тебе...       — Надо было подумать об этом до того, как строить это место так близко к одному из них. Это твоя вина. Не моя.       — Нахальный мерзавец, — сказал папа. — Что-нибудь стоящее нашел?       — Многослойная печатная плата. И выглядит в принципе целой.       Папа тихо присвистнул.       — Это редкость, — сказал он, снова поморщившись, когда провод перегорел.  Вик был осторожен, чтобы не повредить сердечник. Это была хрупкая штука. Он убедился, что проволока достаточно остыла, чтобы не обжечь дерево, прежде чем аккуратно положить ее на место.       — Видишь? — сказал Вик. — Ничего особенного. Тебе следовало поручить мне  это давным-давно.       — Принято к сведению, — сказал папа. Он еще раз постучал себя по груди, и люк закрылся. Швы затянулись. Вик поднялся на ноги, а папа опустил рубашку. — Мне нужно, чтобы ты был осторожен. Нельзя идти на риск, если это подвергает тебя опасности.       Вик вздохнул и вернулся к рабочему столу. Берил Дэвис скрипучим голосом пела о том, какой дурой она была раньше.       — Я могу сам о себе позаботиться. — Это был разговор, который повторялся множество раз, и он сомневался, что это был последний.       Вик держал паяльник, ожидая, пока тот остынет.       — Да, можешь, — тихо согласился папа. — Но это не значит, что ты неуязвим. Если Древние схватят тебя...       — У них не выйдет. Я быстрее их и умнее. Они же машины.       — Как и я.       Вик поморщился, он не это имел в виду. Иногда он говорил, не думая, хотя и пытался сдерживаться.       — Ты знаешь, что я имею в виду. Они не такие… У них есть своя программа, и, следуя ей, они не могут покинуть свалку.       — Они все еще опасны, Виктор. И чем скорее ты это поймешь, тем лучше будет для тебя.       Вик стиснул зубы, успокаивая себя, вдыхая через нос и выдыхая ртом.       — Я знаю. Но если бы я не пошел на свалку, я бы никогда не нашел сестру Реичел или Рэмбо. У нас не было бы и половины того, что у нас есть сейчас. У тебя бы уже давным-давно закончилось все эти штуки, с которыми ты возишься. — Он кивнул в сторону крутящейся пластинки.       — И мы бы этого не услышали.       Папа не ответил.       Вик осекся, пытаясь подобрать слова, чтобы донести свою точку зрения без раздражения.       — Ты понимаешь, что я прав. Я остаюсь в лесу. Я не выхожу за пределы дозволенного и никогда не давлю на тебя. Я знаю, что у тебя есть свои причины, и знаю, что пересекать границы опасно. Я слушаю тебя и следую твоим словам. И поэтому ты должен слушать меня, когда я говорю, что мне не нужно больше, чем у меня есть. — Он подождал, не начнет ли сестра Реичел его отчитывать. Это не была ложь, не совсем так, скорее, что-то из серой зоны, на грани правды.       Она не произнесла ни слова.       — По крайней мере, пока, —  это сказал его отец.       Он обернулся, его отец выглядел таким старым, каким Вик никогда его не видел. Он чувствовал, что чего-то упускает.       —  В смысле?       Папа натянуто улыбнулся.       — Я не жду, что ты захочешь остаться здесь навсегда. Это уж слишком эгоистично. Ты говоришь, что счастлив, и я верю тебе. Но счастье не может длиться вечно, без искры.       В моменты, когда папа говорил вот так, о том, что еще есть в мире, Вик задумывался о людях, которые оставили его в детстве. Какими они были. Как выглядели. Смеялись ли они? Любили ли они музыку и часами мастерить что-то? Были ли они умными? Добрыми? Что заставило их довериться Джованни, незнакомцу посреди леса, и кто их преследовал?       Логика — холодная, жестокая логика машины — подсказывала, что они мертвы. Они бы уже вернулись, если бы могли это сделать. Но они этого не сделали.       Он знал лес. Он знал своих друзей и их дома. Джованни, своего отца, человека, которому он хотел доказать, что нуждаться и хотеть – это две разные вещи. Хотя иногда он переступал границы, которые, как ему казалось, отец установил вокруг него, их существование придавало ему уверенности в себе, утешение. Истории, которые рассказывал ему папа, — истории о городах из металла и стекла и живущих в них людях. Он прочитал все книги, которые папа привозил сюда, и не по одному разу, — старые истории о королях и королевах в замках, о приключениях в открытом море на огромных кораблях с развевающимися в соленом воздухе флагами, о людях, отправляющихся к звездам и теряющихся в бескрайних просторах Вселенной. Они были призраками, но он не чувствовал, что они его преследуют.       Мир за пределами леса был непостижим, и, хотя время от времени его одолевало любопытство, Виктор был сильнее этого. У него был дом, цель, своя лаборатория и друзья, которые ценили его таким, какой он есть на самом деле. Одиночество не было для него чем-то, что он мог бы осознать, как это сделал его отец, когда впервые пришел в лес. Он, как и папа, был изобретателем. Если ему нужно было поговорить с кем-то — о чем-то новом, — все, что ему нужно было сделать, — это создать это. У него были необходимые детали. Он сделал это с сестрой Реичел, а затем с Рэмбо. Он мог бы сделать это снова, если понадобится. В некоторых старых книгах рассказывались истории о людях, стремящихся к большему и отправляющихся на поиски этого и самих себя. Вик всегда считал, что это глупо. Он никогда не хотел уехать подальше от дома.       — Ты доверяешь мне, — сказал Вик.       — Конечно.       — Тогда поверь мне, я и сам знаю, что для меня правильно. — Он медленно отступил, пока не оказался стоящим прямо над отцом. Вик склонился и крепко сжал плечо папы.       Папа положил руку поверх руки Вика.       — Ты хороший мальчик. Возможно, немного глуповатый, но все равно хороший.       — Научился этому у тебя, — сказал Вик.       — Я тоже хороший, — сказал Рэмбо.       — Это невыносимо, — сказала сестра Реичел. — Хотя, похоже, вы страдаете от острого тревожного расстройства. Но это нормально. Мы все уникальны. Виктор асексуален. Джованни старый. А у меня есть социопатические наклонности, которые проявляются в опасных ситуациях.       — Ура! — взвизгнул Рэмбо. — У всех что-то есть!       — В каком странном мире мы живем. Ни на что на свете не променял бы это. — Джованни улыбнулся и покачал головой.       Роботы остались с папой, слушая, как Берил Дэвис поет о любви и утратах. Вик оставил их в цокольном этаже и направился к лифту, разглядывая монтажную плату. Перевернув плату, он обнаружил в левом нижнем углу небольшую трещину, но это было легко исправить.       Он поднялся на деревянный подъемник. Ворота закрылись за ним, когда он нажал кнопку на одной из стоек. Над ним зажглись дуговые натриевые лампы, когда лифт поднялся с лесной подстилки до середины кроны.       Ворота распахнулись, и Вик вышел.       Дом на земле был только началом.       Его отец, в своей безграничной мудрости, построил что-то вроде дома на дереве, хотя и гораздо более грандиозного и сложного, чем те, о которых Вик когда-либо читал; даже более впечатляющего, чем в книгах вроде "Швейцарской семьи Робинзонов".       Шесть массивных деревьев росли полукругом, и все они были соединены деревянными веревочными мостиками. На дереве слева от Вика находилась лаборатория его отца, самое большое из жилищ, построенных вокруг короля леса. Строение на втором дереве было папиным жилым помещением, доверху забитым всяким хламом, инструментами и книгами. Самое высокое здание на третьем дереве было самодельной кухней, хотя Вик была единственной, кто ею пользовался. Когда-то это была веранда, а теперь там стояла работающая электрическая плита, старый стол и стулья, покрытые резьбой в виде птиц, цветов и листьев. В одном углу стоял большой металлический морозильник, в котором хранилось мясо, добытое Виком. К кухне примыкали удобства: душ с дождевой водой, которая никогда не была достаточно горячей, и туалет, которым сестра Реичел проявляла чрезмерный интерес, особенно когда интересовалась консистенцией испражнений Вика. Он пытался объяснить ей, что некоторые вещи должны оставаться личными. “Так ты говоришь”, сказала она ему. “Но потом ты придешь ко мне, истекая соленой водой из протоков, после того как ты обнаружишь кровь в своем стуле, и что с тобой будет тогда?”       Он не знал, что на это ответить.       На пятом дереве располагалась собственная лаборатория Вика, меньшая, чем у его отца, но не менее необычная. На последнем дереве, справа от лифта, была комната Вика.       Одним из его первых воспоминаний было то, как отец строил ее, а Вик наблюдал за этим, передавая все инструменты, которые просил папа. Он вспомнил, как был взволнован в ту первую ночь, когда остался там один, хотя и не мог подобрать слов, чтобы выразить это. Он планировал не ложиться спать как можно дольше, тем более что папа не смог бы сказать ему, чтобы он ложился спать. Он продержался пять минут, прежде чем он вернулся в комнату отца и забрался к нему в постель. Позже, намного позже, когда он стал старше и, возможно, немного мудрее, он спросил отца, зачем ему кровать, если он не спит так, как Вик. Папа сказал, что так он чувствует себя более человечным.       Вик покачал головой, направляясь по мосту в свою комнату, мысли путались в разные стороны, хотя в хаосе был порядок. Толкнув дверь, он шагнул внутрь и закрыл ее за собой. Подойдя к единственному окну комнаты, он посмотрел вниз, на первый этаж дома.       Папа соорудил часть мансардных окон, окруженных солнечными батареями для подачи энергии.       Но мансардный дом был единственным зданием с мансардными окнами, и внизу он мог видеть папу в его кресле, а медсестра Реичел тыкала в Рэмбо одним из своих щупалец. Он оставил их наедине, отойдя от окна.       В центре комнаты стоял ствол дерева с узловатыми выступами, которые когда-то были ветвями. За стволом дерева в правом углу стояла деревянная кровать с бугристым, потертым матрасом. На стенах висели старые инструменты, которые больше не работали; Вик не мог заставить себя выбросить их.       Эту черту характера Вик перенял у своего отца — мысль о том, чтобы выбросить что-то, раздражала их обоих. То, что было сломано, можно было когда-нибудь починить, если понадобится, и если у них были нужные запчасти.       Он поднял рубашку над головой. Он нахмурился, увидев, что на подоле образовалась небольшая прореха. Придется попросить сестру Реичел зашить ее заново. Ткань истончалась, но еще не была готова к использованию в качестве тряпья. Он сложил ее и положил на маленький комод рядом с кроватью.       Перевернув плату еще раз, он опустился на колени, а затем лег на живот и заглянул под кровать. Там, в темном и пыльном углу, стояла металлическая коробка, идеальный куб. С кряхтением вытащив ее, Вик снова сел, глядя в окно, и услышал звуки музыки, все еще доносившиеся из дома на первом этаже.       Не то чтобы он не хотел, чтобы они узнали, что он спрятал внутри, по крайней мере, пока. Он не был готов пустить его в ход. Но теперь, когда у него была плата, возможно, это наконец сработает.       Он набрал код на цифровой клавиатуре в верхней части коробки, и при каждом нажатии на клавишу на дисплее появлялась цифра. Коробка издала три звуковых сигнала. Замок щелкнул. Он открыл крышку. Внутри, на старом лоскуте ткани, который он нашел в коллекции своего отца, лежало механическое сердце.       Оно было совсем не похоже на то, что хранилось в папиной груди. Это сердце было изготовлено настоящим мастером. Идеально спроектированное, но даже машины изнашиваются после многих лет использования. Сердце отца было старым. Оно не могло работать вечно. Однажды нагрузка станет слишком большой, и сердце откажет.       Это новое сердце — грубое, наивное и неописуемо человеческое — было планом на случай непредвиденных обстоятельств. На всякий случай. Он начал строить его, когда ему было пятнадцать лет. Он понятия не имел, что делает.       Вик допускал ошибки при строительстве. Древесина, которую он использовал в первый раз — дуб — потрескалась и раскололась. Только когда он нашел на свалках металлолома немного древесины бубинга, он нашел идеальный проводник. В древесину была вставлена медь с никелевым покрытием. Не так хороша, как покрытая серебром, но в крайнем случае подойдет, при необходимости ее можно заменить.       Форма сердечка была не совсем точной. Кончик у основания откололся, и Вику пришлось отшлифовать его. Тем не менее, шестеренки внутри сердечка были без единого пятнышка ржавчины. Он повернул самую большую шестеренку посередине, удивляясь тому, как это заставляет пять других шестеренок поменьше вращаться в тандеме. Синхронность была потрясающей. Щелканье зубцов звучало было лучше, чем любая музыка, звучащая из проигрывателя. Музыка шестеренок была жизнью.       Он аккуратно положил доску рядом с сердцем, прежде чем закрыть крышку.       Дисплей снова издал звуковой сигнал, когда коробка закрылась. Он задвинул ее обратно под кровать, в дальний угол. Даже Рэмбо не нашел бы ее, так как боялся темноты. Она останется незамеченной до тех пор, пока Вику не пришло время подарить его своему отцу.       Скоро.       Он встал, разминая колени. почесал голый живот. Ему нужно было поесть перед сном и принять душ. Проходя по веревочному мосту, он вспомнил, как Древние разбрасывали во дворе новый металлолом. Завтра или послезавтра. Он посмотрит, нет ли там чего полезного. Все возможно, сказал он себе, когда веревочный мост закачался у него под ногами.