Вернутся к фанфику
***
15 августа 2026, 00:00 Спенсер... Когда он засыпал, то возвращался обратно в залитые дождевой водой окопы где-то во Франции, где всё вокруг напоминало лунный пейзаж, о котором так много читал его приятель Хью Прэтчет в своих фантастических книжках. Только на этой мёртвой луне не было ни далёких звёзд, ни причудливых существ из книг Хью, а были бесконечные траншеи, вырытые в изуродованной земле, где этому рябому пареньку саперной лопаткой пробили голову, воронки от тяжёлых снарядов, наполненные мутной дождевой водой, и тысячи людей, которые неделями жили в этой грязи, постепенно переставая понимать, где заканчивалась земля и начиналась человеческая плоть. Вода стояла в окопах по щиколотку, а после особенно сильных дождей поднималась почти до колен, холодная, коричневая, смешанная с глиной, пороховой гарью и нередко с крысиными трупами, которые всплывали на поверхность после очередного обстрела. Сапоги промокали за первые часы дежурства, ноги покрывались язвами, кожа белела и слезала клочьями, но никто уже не обращал на это внимания, потому что на войне существовали вещи гораздо хуже боли, а человеческое тело, как выяснилось, было удивительно терпеливым, пока ему не позволялось умереть.
Спенсер помнил французскую землю именно такой: серой, мокрой и изуродованной до неузнаваемости. Там, где прежде стояли деревни, теперь торчали обгоревшие стены, среди которых ветер гонял мелкие частицы мирного прошлого. Деревья были изломаны артиллерией и напоминали опаленные чёрные скелеты, торчащие из земли, а поля, которые когда-то кормили людей, превратились в месиво из грязи и воронок. В некоторых из них плавали каски, винтовки, сапоги, а иногда человеческие руки или ноги, которые артиллерийский огонь вырывал из земли вместе с теми, кто ещё утром стоял рядом с ним в строю. Дождь смывал кровь с брустверов, но не мог смыть её запах, потому что после нескольких дней непрерывных боёв кровь проникала в землю настолько глубоко, что казалось, будто сама земля начала ею пахнуть... Порох, мокрая шерсть, дизентерия, гниющая древесина, дым и сладковатый запах разложения смешивались в воздухе, становясь частью повседневной жизни, и человек постепенно переставал замечать их по отдельности, как переставал замечать холод, голод и собственный страх.
Хуже всего была артиллерия, потому что от неё невозможно было спрятаться. Пуля требовала от человека только одного неудачного мгновения, штык требовал расстояния, граната имела радиус, который можно было хотя бы приблизительно представить, но тяжёлый снаряд мог превратить в могилу целый участок траншеи, не оставив человеку ни времени, ни возможности понять, как он оказался на том свете. Когда начинался обстрел, стены окопа дрожали, с потолка землянок сыпалась земля, деревянные подпорки трещали, а воздух наполнялся таким грохотом, что казалось, будто над головой трескается само небо. Люди вжимались в грязные стены, закрывали головы руками, прижимая каски, и ждали, когда очередной снаряд упадёт именно туда, где они находятся. Иногда он падал рядом и оставлял после себя оглушённого, покрытого грязью солдата, который ещё мог подняться и продолжить жить, а иногда после взрыва оставалось только пустое место, и товарищам приходилось несколько минут спустя оттаскивать в сторону куски того, кого разорвало, чтобы потом было что хоронить.
В тот день артиллерия била по их позициям несколько часов подряд, начиная ещё до рассвета, когда над полем висел густой туман, а дождь превращал землю в вязкое месиво. Немецкие батареи работали методично, один залп сменял другой, и постепенно казалось, что весь горизонт превратился в одну сплошную стену огня и дыма. Снаряды рвались перед траншеями, за траншеями, прямо в брустверах, обрушивая земляные стенки и засыпая людей десятками. Где-то рядом разорвало пулемётный расчёт, дальше по линии загорелся ящик с боеприпасами, а через несколько минут от небольшого участка их позиции осталась только глубокая воронка. Спенсер, прижавшись к стене, чувствовал, как каждый новый взрыв проходит через его грудь тупым ударом, как будто невидимый кулак раз за разом бил прямо в сердце. Он пытался думать о чём-нибудь другом, но мыслей не оставалось потому, что война сужала человеческий мир до нескольких квадратных футов грязи, винтовки в руках и короткой солдатской минуты...
Потом артиллерия внезапно стихла, и эта тишина оказалась почти невыносимой. После нескольких часов непрерывного грохота уши продолжали слышать далёкий звон, а тело ещё несколько секунд вздрагивало от ударов, которых больше не было. Кто-то рядом тяжело дышал, кто-то судорожно сжимал винтовку, кто-то осторожно выглядывал из-за бруствера. Спенсер поднял голову и посмотрел через край траншеи, пытаясь разглядеть, что происходит на разбитом поле, и именно тогда из серой дымовой завесы начали появляться первые фигуры. Сначала одна, потом несколько, затем десятки, а спустя мгновение всё поле перед американскими позициями оказалось заполнено немецкими солдатами. Серые шинели двигались между воронками, цеплялись за колючую проволоку, падали под первым огнём, но за ними уже шли другие, и человеческая волна продолжала стремительно приближаться. Пулемёты заговорили один за другим, и поле перед окопами вспыхнуло выстрелами. Немцы падали, некоторые успевали сделать несколько шагов после попадания, другие исчезали в грязи, но их было слишком много, и через несколько минут передние цепи уже добрались до проволочных заграждений. Раздались взрывы гранат, проволока взлетела в воздух вместе с комьями земли и человеческими телами, а затем первые немецкие солдаты полезли через бруствер. Спенсер вскинул винтовку и выстрелил почти в упор, почувствовав, как горячий пороховой дым ударил в лицо, после чего ударил прикладом следующего противника, который рухнул прямо у его ног. В траншее началась настоящая мясорубка, где уже невозможно было понять, кто находится впереди, кто сзади и откуда придет следующий удар. Люди стреляли с расстояния в несколько шагов, били прикладами, штыками, сапёрными лопатками, ножами, кастетами и обитыми гвоздями дубинами, хватали друг друга, разрывали рты, выдавливали глаза и скользили в крови и грязи, пытаясь просто удержаться на ногах.
Спенсер оказался в самом центре этого ада, и всё вокруг него превратилось в бесконечное движение человеческих тел, вспышек выстрелов и взрывов. Американцы пытались отбросить немцев обратно, но новые солдаты уже спускались в траншею, а за ними через разрушенную проволоку лезли следующие. Один из бойцов рядом с ним получил пулю в горло и рухнул на колени, зажимая рану обеими руками, другой схватился за живот после удара ножом, а Спенсер, не успев даже посмотреть, кто это, развернулся и выстрелил в немецкого солдата, который уже заносил штык над его товарищем. Пуля отбросила того назад, но почти сразу на его место пришёл другой. Спенсер ударил его собственным штыком, почувствовал под руками сопротивление человеческого тела, снова выстрелил, отступил, поскользнулся и едва не упал, наступив в лужу, которая была слишком тёмной, чтобы оставаться просто дождевой водой.
Грохот слился в один непрерывный рёв. В дыму уже невозможно было различить лица, форма смешалась с грязью настолько, что союзников и немцев приходилось узнавать по отдельным деталям, а иногда не узнавать вовсе. Кто-то кричал на английском, кто-то на немецком, где-то орал раненый, неподалёку продолжал строчить пулемёт, а над всем этим ревела артиллерия, снова начавшая бить по полю, не разбирая, где находятся свои и чужие. Очередной снаряд разорвался совсем рядом, и Спенсера бросило на дно траншеи, забросав землёй и осколками. На несколько секунд он потерял ориентацию, не понимая, где верх, а где низ, и только потом почувствовал, что лежит лицом в холодной грязи, пытаясь вдохнуть воздух, пропитанный порохом, кровью и дымом.
Он поднялся на колени и снова увидел перед собой войну, какой она осталась в его памяти на долгие годы: не героической, не славной и не похожей на рассказы в газетах, а огромной безжизненной пустошью, где живые люди двигались среди мёртвых, где земля была перемешана с человеческими останками, где молодые парни умирали за несколько футов пространства, которые через час снова могли быть заняты противником, и где каждый следующий рассвет казался случайной ошибкой, которую судьба почему-то ещё не успела исправить. В дыму ему на мгновение почудилось, что вокруг действительно нет ни Франции, ни Германии, ни американских, ни немецких солдат, а существует только эта бесконечная мёртвая луна, по которой бродят и продолжают сражаться призраки людей, давно потерявших свои имена, и Спенсер уже не мог понять, где заканчивается сон и начинается тот день, который навсегда остался внутри него, пока очередной взрыв не поглотил всё вокруг... и он проснулся...
Спенсер, вздрогнув, несколько секунд моргал, уставившись в пространство перед собой, до сих пор не веря в то, что остался жив. Впрочем, мёртвые не просыпаются от кошмаров, и эта простая мысль, которую он повторял себе уже не первый год, почему-то никогда не приносила облегчения. Сердце ещё колотилось после сна, грудь тяжело поднималась, а ладонь машинально сжалась на ружье... Он провёл рукой по лицу, стирая холодный пот, и только тогда почувствовал под пальцами не промокшую форму и грязь французской траншеи, а грубую ткань рубахи, пыль и мелкие песчинки, забившиеся в кожу.
— Опять плохой сон? — спросил Кагисо, размешивая заваренный кофе в закопчённой жестяной кружке над небольшим костром.
Он даже не посмотрел на Спенсера, уже зная ответ. Кагисо сидел на корточках у огня, подставив лицо первым лучам солнца, и казался совершенно спокойным, хотя вокруг них уже просыпалась саванна. Рядом Линда молча точил своё копьё, проводя камнем по длинному листообразному, металлическому наконечнику с той же неторопливой сосредоточенностью, с какой европейский охотник утром чистит ружьё перед охотой. Тихое шуршание камня о металл смешивалось с потрескиванием костра, и этот простой звук почему-то окончательно убедил Спенсера, что он действительно находится здесь, в Кении, за тысячи миль от Франции и за годы от конца войны.
— Да, — прохрипел Спенсер, садясь на землю и прислушиваясь, одновременно озираясь по сторонам.
Солнце только поднималось над горизонтом, окрашивая верхушки акаций в мягкий золотой цвет, но в этих краях день не нуждался в долгом пробуждении. Саванна уже вовсю кипела жизнью, словно ночь была всего лишь короткой передышкой, необходимой всему живому перед новым жарким днём. В высокой траве шуршали мелкие зверьки, где-то далеко перекликались птицы, над остатками вчерашнего костра кружили первые насекомые, а из-за холмов доносился низкий гул слоновьего стада. Ветер шёл с востока, принося запах сухой травы, пыли, прогретой земли и чего-то ещё, едва уловимого, но знакомого каждому охотнику, который провёл достаточно времени среди хищников.
Здесь не было траншей, колючей проволоки и тяжёлой артиллерии, не было серых шинелей, грязных брустверов и тел, которые приходилось вытаскивать из-под земли после ночного обстрела. Здесь земля была открытой, небо огромным, а горизонт настолько далеким, что взгляд мог уйти далеко за пределы того места, где стоял человек. Но Спенсер давно знал, что открытое пространство вовсе не означает безопасность. В саванне смерть не пряталась за углом окопа и не приходила с грохотом тяжёлого снаряда. Она могла лежать в высокой траве в нескольких сотнях ярдов от лагеря, наблюдая за человеком жёлтыми глазами, могла красться следом в темноте или ждать, пока жара и усталость заставят его сделать одну-единственную ошибку.
Кагисо протянул ему кружку.
— Кофе?
— Спасибо, — Спенсер взял кружку и осторожно отпил, чувствуя на языке горечь крепкого кофе, а напротив него Кагисо и Линда уже с удовольствием пили из своих жестяных кружек, перебрасываясь короткими фразами и время от времени поглядывая на костёр. Спенсер невольно усмехнулся, наблюдая за ними. Ещё год назад оба воротили нос от этой странной тёмной жижи, которую он варил по утрам, уверяя, что настоящий мужчина должен начинать день с чего-нибудь более существенного, чем вода, обожжённые зёрна и горечь. Теперь же они пристрастились к кофе настолько, что, стоило Спенсеру задержаться с приготовлением завтрака хотя бы на несколько минут, как Кагисо начинал многозначительно поглядывать на его жестяную банку, а Линда, который обычно относился ко всему с невозмутимым достоинством, становился удивительно разговорчивым, напоминая, что солнце уже поднялось и охотнику следует подкрепиться перед долгим переходом. Спенсер не возражал. За последний год он успел обнаружить, что у этой земли было немало способов менять человека, и кофе оказался одним из самых безобидных. Он сделал ещё один глоток и перевёл взгляд за пределы их небольшого лагеря, туда, где золотистая трава колыхалась под утренним ветром. Именно там сейчас находилась причина, по которой они уже несколько дней жили почти без сна, ели наспех и проводили большую часть светового дня, согнувшись над следами, которые для непривычного глаза выглядели просто беспорядочными вмятинами в сухой земле... Лев... Огромный самец, которого местные жители уже успели окрестить по-разному, но ни одно из имён не нравилось Спенсеру. Для деревенских он был духом, проклятием, наказанием, которое пришло из зарослей, а для охотника оставался всего лишь зверем, хотя зверем необычным и достаточно умным, чтобы несколько недель подряд водить за собой людей, оставляя после каждого нападения всё меньше следов и всё больше страха.
Лев начал охотиться на людей в нескольких милях отсюда, возле маленьких деревень, разбросанных среди саванны. Сначала исчез пастух, который возвращался домой перед самым закатом и не дошёл каких-то двухсот ярдов до хижин. На следующий день нашли его посох, а дальше, в высокой траве, только несколько обглоданных костей. Через несколько дней зверь пришёл уже непосредственно к поселению и вытащил женщину почти от дверей её дома, пока её дети кричали внутри. После этого нападения люди начали закрывать двери ещё до захода солнца, разводить костры вокруг жилищ и спать по несколько человек в одной хижине, но лев быстро понял, что страх делает людей предсказуемыми. Он не торопился, не бросался на первую попавшуюся жертву и не показывался там, где его ждали. Он наблюдал, выбирал и появлялся именно тогда, когда человек считал себя в безопасности.
Первые два дня Спенсер и его проводники шли по следу, который то появлялся, то исчезал среди каменистой земли и сухой травы. Лев уходил далеко от места нападения, пересекал мелкие русла пересохших рек, поднимался на каменистые участки, где следы почти невозможно было различить, а затем снова возвращался к человеческому жилью. Линда шёл впереди, почти не разговаривая, и иногда останавливался, приседал, проводил пальцами по пыли, а затем показывал направление. Они двигались медленно, не позволяя себе идти напрямик, потому что хороший охотник не гнался за зверем, а позволял зверю самому привести его туда, куда тот хотел.
На третий день они обнаружили первую свежую отметину. След огромной лапы отпечатался возле небольшого водопоя, где земля ещё оставалась влажной после ночной прохлады. Спенсер опустился на колено и провёл пальцами по краю отпечатка. След был почти идеальным, глубоким, с хорошо различимыми подушечками и когтями, которые лев втянул лишь частично. Судя по глубине, зверь был тяжёлым, гораздо тяжелее большинства самцов, которых Спенсер видел прежде. Но больше всего его заинтересовало другое: след шёл не к воде, а от неё, и зверь явно двигался в сторону очередной деревни.
С этого момента охота изменилась...
Они перестали просто искать его и начали постепенно отрезать ему привычные маршруты. Кагисо знал местность лучше любого человека из тех краёв и мог часами объяснять Спенсеру, где лев будет чувствовать себя увереннее, где ветер скроет запах человека, а где открытая равнина заставит его держаться ближе к кустарнику. Они двигались на восток, затем сворачивали на юг, несколько раз возвращались назад и только потом продолжали путь, точно медленно стягивали вокруг хищника невидимую петлю.
На четвёртый день они нашли место, где лев отдыхал. В тени большого дерева трава была вытоптана, рядом сохранилось несколько клочков шерсти, а в земле остались глубокие следы. Неподалёку валялась кость антилопы, почти полностью очищенная от мяса. Спенсер осмотрел место, затем поднял голову и долго смотрел на противоположный склон. Лев был рядом, он чувствовал это почти физически, хотя нигде не было видно ни движения, ни самого зверя. Они простояли там почти час, но ничего не произошло. Только когда солнце начало клониться к горизонту, Кагисо заметил на склоне едва различимый силуэт.
Лев стоял далеко, почти сливаясь с высокой травой, и он смотрел на них.
Несколько секунд никто не двигался, и Спенсер успел разглядеть только огромную голову, тёмную гриву и неподвижный жёлтый взгляд. Затем зверь развернулся и исчез в траве так спокойно, будто именно он наблюдал за охотниками, а не наоборот.
Спенсер тогда понял, что они впервые увидели друг друга. Следующие два дня лев не нападал. Он словно проверял их, заставляя двигаться по самым неудобным местам, уходя туда, где земля становилась твёрдой и следы почти исчезали, а затем снова появляясь возле деревень. Они находили свежие отпечатки утром, шли по ним несколько часов, а к полудню понимали, что зверь уже повернул назад и прошёл почти тем же маршрутом, которым они пришли. Несколько раз они обнаруживали его следы всего в нескольких сотнях ярдов от собственного лагеря, и однажды утром Линда нашёл глубокий отпечаток лапы прямо возле места, где ночью спал один из носильщиков. После этого никто уже не смеялся над тем, что Спенсер проверял оружие перед сном.
К концу шестого дня они знали о льве достаточно, чтобы приблизительно предсказать его поведение, но недостаточно, чтобы чувствовать себя уверенно. Они знали, где он пил, где прятался от дневной жары, какими тропами пользовался и какие деревни обходил стороной. Они знали, что он предпочитал охотиться в сумерках, когда человеческий глаз уже начинал ошибаться в расстоянии, а высокая трава становилась сплошной золотой стеной. Они знали, что зверь был осторожен и, скорее всего, уже несколько раз видел их прежде, чем позволил обнаружить себя. И чем ближе они подходили к нему, тем яснее Спенсер понимал одну простую вещь: теперь это была не охота на льва, который случайно пристрастился к человеческой плоти. Это была охота на зверя, который уже научился охотиться на них самих...
Позавтракав кукурузной кашей с вяленым мясом и запив её крепким кофе, Спенсер затушил остатки костра, проверил патроны и встал на ноги. Утреннее солнце уже успело подняться над саванной достаточно высоко, чтобы туман, ещё недавно стелившийся между кустами, начал быстро таять, открывая перед ними огромную равнину, покрытую высокой травой, редкими акациями и зарослями колючего кустарника. Воздух постепенно становился горячее, но пока ещё сохранял приятную прохладу раннего утра, и Спенсер знал, что через несколько часов от неё не останется и следа. Он привычным движением открыл ружьё, осмотрел патронники и зарядил оба ствола тяжёлыми патронами, после чего защёлкнул свою верную двустволку "Холланд и Холланд". Сталь сухо щёлкнула в замках, и этот звук был ему знаком не хуже собственного дыхания. Сегодня он намеревался убить людоеда.
Они двинулись сразу после завтрака, оставив лагерь позади и постепенно углубляясь в саванну. Кагисо шёл первым, выбирая дорогу там, где трава была ниже и земля сохраняла следы зверей, Линда держался немного левее, а Спенсер двигался за ними, время от времени останавливаясь, чтобы осмотреть горизонт. Они почти не разговаривали. В такой охоте слова были лишними, поскольку каждый звук мог заставить зверя изменить направление, а человек, который слишком много говорит в саванне, довольно быстро начинает понимать, что его слышат не только товарищи. Птицы время от времени взлетали из травы, мелкие антилопы бросались в сторону при их приближении, а где-то далеко над равниной кружили стервятники, медленно описывая широкие круги в безоблачном небе.
Через некоторое время Спенсер заметил движение в стороне и поднял руку, заставляя проводников остановиться. Всего в нескольких десятках ярдов от них, среди редких акаций и высокой травы, медленно проходило стадо слонов. Огромные серые гиганты двигались почти бесшумно, если не считать хруста ломавшихся под ногами ветвей и тяжёлого шелеста травы. Матриарх шла впереди, время от времени поднимая хобот, а за ней двигались несколько самок и молодых слонят, тесно прижавшихся к взрослым. Один из старых самцов задержался в стороне, сорвал хоботом ветку акации и принялся неторопливо пережёвывать листья. Спенсер наблюдал за ними несколько секунд, чувствуя странное спокойствие от этой сцены. Слоны были настолько близко, что он мог различить морщины на их толстой коже, но они почти не обращали внимания на людей, занятые своей древней и неторопливой жизнью. В нескольких десятках ярдов от этих гигантов охотники искали зверя, который убивал людей, и всё же саванна продолжала существовать так, будто ничего необычного вокруг не происходило. Кагисо тихо что-то сказал Линде, и оба проводника двинулись дальше, а Спенсер ещё несколько мгновений смотрел на слонов, прежде чем последовать за ними. Вскоре стадо осталось позади, но тяжёлый шелест травы и хруст ветвей ещё долго доносились с той стороны.
Охота продолжалась.
Через час пути Кагисо поднял руку, и все трое остановились. Спенсер замер, всматриваясь туда, куда указывал проводник. Впереди находилась широкая полоса кустарника, за которой начинался небольшой каменистый склон. На первый взгляд там не было ничего необычного, только колючие ветви, сухая трава и тени, которые от движения солнца медленно ползли по земле. Но Кагисо присел, провёл ладонью по почве и показал Спенсеру несколько свежих следов. Большая лапа, продавившая мягкую землю, затем ещё одна, чуть в стороне. Следы уходили прямо в заросли.
Спенсер поднялся и посмотрел на кусты. Он ничего не видел, но ощущал присутствие зверя почти так же ясно, как ощущал его несколько дней назад. В саванне хищник редко выдавал себя движением, гораздо чаще его присутствие обнаруживалось отсутствием других движений. Птицы замолкали, мелкие животные исчезали из поля зрения, а сама трава словно начинала ждать вместе с охотником. Спенсер медленно поднял ружьё и несколько секунд стоял неподвижно, пытаясь разглядеть среди ветвей хоть что-нибудь, что не соответствовало окружающему пейзажу.
Они двинулись дальше, но теперь уже гораздо медленнее. Несколько ярдов проходили за несколько минут. Кагисо останавливался, приседал, проверял землю и снова поднимался, Линда делал то же самое немного в стороне, а Спенсер всё чаще оставался неподвижным, переводя взгляд с одного куста на другой. Время от времени ему казалось, что он видит движение, но это оказывалась только трава, которую шевелил ветер, или тень от ветки, скользнувшая по земле. Один раз в нескольких десятках ярдов от них резко взлетела стая птиц, и все трое одновременно вскинули оружие, однако в кустах ничего не оказалось.
Они сделали ещё несколько шагов, и тогда Спенсер увидел его. Сначала только часть головы, едва различимую между ветвями, потом тёмную гриву, неподвижную настолько, что её можно было принять за тень. Лев лежал в густом кустарнике, почти полностью скрытый от глаз, и наблюдал за ними. Даже на таком расстоянии Спенсер понял, насколько огромным был зверь. Голова казалась непропорционально большой, плечи под гривой поднимались высокой тяжёлой массой, а жёлтые глаза смотрели прямо на людей с той спокойной уверенностью, которая бывает у хищника, не привыкшего сомневаться в собственном превосходстве.
Спенсер медленно опустил руку, призывая проводников не двигаться. Кагисо посмотрел на него, затем перевёл взгляд на заросли. Линда тоже заметил зверя. Несколько секунд они стояли втроём, и лев не делал ни малейшего движения. Он просто смотрел, словно запоминая каждого из них. Спенсер знал, что выстрелить сейчас было бы слишком легко, но слишком опасно. Между ними лежала высокая трава, кусты и неровная земля, а одна ошибка могла превратить хороший выстрел в раненого льва, который исчезнет в зарослях и станет гораздо опаснее. Он медленно повернул голову к Кагисо и едва заметным движением показал рукой в сторону.
Кагисо и Линда все поняли. Они начали расходиться в разные стороны, двигаясь медленно, почти бесшумно, стараясь не дать зверю понять, что происходит. Спенсер остался на месте ещё несколько секунд, удерживая взгляд на льве. Теперь его задача была простой: заставить хищника выбрать направление. Если лев бросится на одного из проводников, те должны будут не убегать, а поднять шум и погнать его обратно. Если зверь попытается уйти, Спенсер встретит его впереди.
Он осторожно сделал шаг вперёд... Лев поднял голову... Ещё шаг.
Жёлтые глаза не отрывались от него.
Спенсер почувствовал знакомое напряжение во всём теле, то самое холодное, собранное состояние, которое когда-то приходило перед боем. Только теперь перед ним был не немецкий солдат, выскакивающий из дымовой завесы, а огромный хищник, который мог пересечь несколько ярдов быстрее, чем человек успевал моргнуть.
Он продолжал идти прямо на зверя. Спенсер видел проводников лишь краем глаза, потому что не хотел выпускать льва из поля зрения ни на секунду. Он шёл вперёд медленно и уверенно, держа двустволку на уровне груди и стараясь не делать резких движений.
Лев наконец поднялся. Весь его размер стал виден сразу. Зверь оказался ещё крупнее, чем казался в кустах, с тяжёлой грудью, мощными передними лапами и гривой, которая при утреннем свете отливала тёмным золотом. Он стоял неподвижно, глядя на человека, и Спенсер вдруг понял, что в этот момент они оба сделали одно и то же: оценивали противника.
Мир замер для Спенсера. Он перестал дышать, не чувствуя ни тяжести ружья в руках, ни горячего воздуха, ни собственного сердца, которое, казалось, тоже остановилось вместе со всем вокруг. Но мир не остановился... Позади него тяжелой постопью прошёл старый слон, почти вплотную к редким акациям, и, подняв хобот, издал низкий трубный гул, от которого дрогнула высокая трава. Ветер прошёл по саванне длинной волной, заставляя золотистые стебли склоняться один за другим, где-то вдалеке вспорхнула птица, а между кустами продолжали перекликаться невидимые существа, совершенно не ведая о том, что в нескольких шагах друг от друга сейчас стояли два хищника...
Лев двинулся...
Спенсер едва успел понять, что происходит, когда огромная туша сорвалась с места и рванула прямо на него. Расстояние между ними исчезло почти мгновенно. Ещё несколько футов, потом два, потом один. Спенсер видел только распахнутую пасть, жёлтые клыки, тяжёлую гриву и глаза, в которых не было ни страха, ни сомнения. Он мгновенно вскинул двустволку, но зверь уже был слишком близко, слишком быстр, слишком огромен, и в этот короткий миг Спенсер снова оказался там, где человеческая жизнь измерялась не годами и не именами, а несколькими секундами между жизнью и смертью.
Лев прыгнул. Спенсер нажал на спусковые крючки... И грохот выстрела заглушил звук двух упавших на землю тел...
900
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!