Часть 1

В свое оправдание она могла сказать: это всё предки! Ебать затейники.       Нобара сперва написала на бумажке, потом репетировала — в любом деле важна хорошая подготовка — и потому выпалила весь заготовленный текст без запинки. Ну, про ритуал. Дело-то было... щекотливое. Маки выслушала Нобару молча. Только одна бровь у нее чуть поднялась. И потом еще чуть-чуть. Нобара знала Маки достаточно, чтобы оценить удивление. Но Маки ее не послала. Уточнила, что надо: большую часть реально было отыскать, если хорошенько обшарить поместье Дзенинов (пока Дзенины были живы, наверняка накопили в поместье кучу оккультного барахла, в котором приблудились и собачьи сушеные головы, и веревка из волос утопленника, и глаза екаев, и от тануки большие причиндалы), потому Нобара к Маки и пришла со свитком и блокнотом, и потому что... это же Маки. Она покивала на указания Нобары: место для ритуала есть, и есть заклинательница женского пола не младше семнадцати вёсен. Есть свечи из жира, железный столетний треножник, красная веревка. Даже благоприятные даты Нобара уже вычислила. Маки только досадливо цокнула языком: ближайшая подходящая ночь была меньше чем через неделю. Следующую, чтобы звезды и Луна сошлись нужным образом, пришлось бы ждать до ноября. Но если все остальное собрать, Нобара и сейчас успевала. Звучало всё так хорошо, что поневоле закрадывались мысли о большой подставе. Так что Маки тоже засомневалась. Свиток она прочитала дважды, посмотрела на свет, через очки-артефакт и так, обычным взглядом. Нобаре даже показалось, что осторожно его обнюхала. Нобара тоже это все первым делом проделала, когда отошла подальше от старухиного дома. Хотела даже вернуться — вдруг старая клюшка стояла в воротах и демонически хохотала? Потом поразмыслила и не стала: если свиток и был с подвохом, денег за него с Нобары старуха не взяла. К тому же, мир магов был ужасающе тесен, в старых семьях все так или иначе друг друга знали, и потому семью Кугисаки обманывать было не принято. Даже самые тупые знали: вруны жили недолго и ужасно. Да и соври старуха, завязанный ей клятвенный узел бы не рассыпался, подтверждая, что долг уплачен сторицей, а прямо на месте задушил бы клятвопреступницу. Нобара застремалась даже — вдруг бы и впрямь задушил, жесть какая. За спасенную жизнь единственного правнука старуха поделилась с Нобарой семейной тайной, рецептом лекарства от вообще всего. А могла бы отдать одну пилюлю — уже достойную плату. — Это не подделка? — спросила Маки прямо. — Не пойми меня неправильно, но... чудесное лекарство, исцеляющее вообще всё? Мы в манге, что ли? Кто б тут не засомневался? Нобара до того дня знать не знала, что ревущий пацан, вытащенный ею из пасти очень большого, очень стремного и очень опасного проклятия, был не просто какой-то пацан. Она и не думала ничего просить себе в награду, хотя на премию рассчитывала — в одного особый уровень завалила. Вытащила и вытащила, она ж заклинательница, работа у нее такая. За свою непомерную крутость Нобара получала приличные деньги, особенно для студентки. Но старикан Гакуганджи когда-то лабал на электрогитаре глэм-буддистский металл, а дед Нобары зажигал с ним на барабанах, пока его не сожрал Онамадзу . И может Гакуганджи стремно было за ту историю с попыткой убить Итадори, а может, перед ее дедом остался долг, но с наградой за спасение он подсуетился. Потому старуха (тому пацану прабабка) древний свиток с рецептом Нобаре всучила. Точно. Звучало как-то слишком невероятно. Нобара свиток перепроверила. Дважды прочитала! До колледжа Нобару учила бабка, считавшая, что гвоздями по проклятиям хреначить — глупое баловство и пустая трата их редкой семейной техники, а вот гороскопы, гадания, защитные талисманы, призыв шикигами и прочее оммедо — занятия достойного заклинателя. Резонанс еще бабку устраивал: все-таки древняя семейная техника. Бабка много чего приличным для заклинателя делом не считала, но древнюю технику исправно хранила. А на рис насущный бабуля Кугисаки зарабатывала составлением гороскопов, и платили за это куда больше, чем за изгнание всех тех проклятых тварей, что водились в Аомори, вместе взятых, если не считать Ономадзу, который раз в тридцать лет спавнился. В брачных гороскопах равных бабуле Кугисаки не было, половина Японии перлась к бабке, стоило только завести разговоры о браке. А самые отбитые — если речь шла об изменах и разводе. Идиоты. Смешно сказать, бабка при этом выбрала мужа по старой деревенской традиции: кинув в него фундоси . Метила бабка в басиста, на тот момент еще не старикана Гакуганджи, а попала в барабанщика. Потом решила: значит судьба, да и пошла за него замуж. А когда спустя год за молодым мужем приперлась сама проклятая пра-пра-сколько-то-еще-прабабка Хасихиме , отдала той левый глаз за жизнь мужа. Хотя тетки сплетничали, будто бабка сошлась с Хасихиме в лютой схватке и от души наваляла прародительнице. Нобара на бабку смотрела и думала: вот же тетки... выдумали. Если бы приперло, Нобара бы и затмения вычислила, и календарь бы вести смогла, и погадала бы хоть по костям, хоть по цыплячьим потрохам, хоть на сикибан — дофига полезные заклинателю-экзорцисту умения. Могла простых шикигами из свитка и чернил сделать. Могла ставить печати — нудятина, она б со скуки ссохлась, если бы этим по жизни заниматься пришлось. И проклясть бы могла, наверное, если факелами, треногой и прочими штуками, хоть эта хрень больше на людях работала, а подрабатывать заказными убийствами Нобара не планировала. Кабы не дед с его наукой, в Токио Нобару схавало бы первое же проклятие. Вот бы учитель Годжо ржал. А еще бабка всякое знала про старые стремные ритуалы. И помирать, покуда всё это всякое кому-нибудь еще в башку не запихнет, решительно отказывалась. Так что большую часть того, что бабка пыталась вдолбить ей в голову, Нобара помнила без всякого на то желания. И все ее знания сводились к одному: свиток реально древний, не подделка. Другой вопрос, насколько работающим был сам рецепт. Такие ритуалы всегда были с подвывертом, вот просто обязательно. Потому Нобара обзвонила многочисленных своих теток (были они кто дальняя родня, а кто и вовсе не родственницы, а бабкины ученицы, но Нобара их звала тетками, даже тетю Наоки, которая сморщилась как курага, но все равно кокетливо просила звать ее старшей сестрицей) и пару часов подлизывалась к ним, выспрашивая чего не знала или забыла. Тетки, вроде, хором решили: она отчаялась и готова была хвататься даже за такие соломинки. Про целительные пилюли-то знали все, но вот точный рецепт почти полвека считался утерянным. И вдруг так легко нашелся? Тогда Нобара и решилась его проверить. А чего ей было терять? Иеири-сан сказала, что в случае Нобары обратная техника и человеческая медицина сделали, что могли. Но отращивать людям глаза медицина пока не научилась, и ближайшие лет тридцать могла предложить Нобаре протез. Стеклянный. Бррр. Был еще вариант — снести ей половину черепа проклятой техникой, а потом пытаться восстановить всю Нобару обратно, нормальной. Без гарантий вариант, разве что она освоила бы обратную технику. Бабка, когда закончила полоскать Нобаре мозги за то, что та по дурости откинулась, пробурчала, что зря потратила на себя пилюлю, вот бы она сейчас пригодилась. И как теперь Нобару с одним глазом замуж-то выдать? Будто это был главный недостаток девушки из семьи Кугисаки. Если Нобара вдруг померла бы второй раз, бабка поворчала, наверное: единственная наследница скопытилась, придется ловить ее бестолочь-мамашу, чтобы следующего ребенка принесла в подоле, раз больше ни на что не годится. Тетки бы хором сказали: «Мы так и знали! Мы так и говорили! Не надо было Нобаре ехать в Токио». Фуми бы поплакала, но это если бы ей про Нобару рассказали, или не узнала бы вовсе, и тихонько бы про себя горевала. И Маки, может быть, расстроилась бы. Пока Нобара в коме валялась, никто не сподобился ее навестить или хоть прислать открытку. Не то, чтобы ей сильно хотелось. Значит и смысла жалеть себя не было. Риска, опять же, Нобара сроду не боялась. Да и ритуал изготовления целительной пилюли по описанию был, может, не простой, но хоть не слишком противный. Не нужно было никого убивать, ни девственницу, ни младенца, ни какого-нибудь кроличка или цыпленка. Не требовалось тридцать лет медитировать и поститься, ежедневно натирая маслом поросший мхом каменный лингам . Даже обмазаться киноварью и переться в реку с зажженным факелом в зубах не нужно было. И не пришлось бы откапывать труп. А то — память никак не могла милосердно затереть те детские воспоминания — Нобара как-то имела глупость побыть на подхвате, когда тетя Масако решила варить, как она выразилась, «проклятый холодец». Дядю проклятие напополам перекусило, а тетя была хозяйственная: как же дать ему зазря пропасть? Нобара день тот котел мешала и блевала дальше, чем видела — мерзко же и негигиенично. А потом ничего, принюхалась и привыкла, подумаешь, вареный в кашу покойник. Зато молот из дядьки вышел отличный прям. Здоровенный. После такого опыта Нобара могла много чего потерпеть для результата. А тут всего и надо было — четыре помощника и чаша. Плёвое дело! Два дня позора, и пилюля в кармане. По крайней мере, так Нобара себя уговаривала. А то никак не могла отделаться от мысли: «Да пиздец какой-то». Что пилюли существовали — это Нобара видела. — Моей бабке в одиннадцатом году Онамадзу ногу откусил, — сказала Нобара. — По колено. В душе не знаю, что такое было в той пилюле, но нога снова отросла за неделю. Бабка и по сей день ничем не болела, хотя Нобара не знала, было ли дело в пилюле или бабуля Кугисаки сама по себе была крепкая как гвоздь старуха. А раз пилюля могла отрастить бабке ногу, то со шрамами Маки должна была справиться. Или с лицом Нобары. Нет, Нобара не жаловалась, с одним глазом и стильной повязкой она выглядела круто, но с двумя глазами была б еще круче. Она в целом бы жила и не парилась, если бы на нее не смотрели так жалостливо, и если бы не дурацкие приступы, когда она вдруг падала, а потом в себя то через час, то через два дня приходила. Только был подвох. Маки нахмурилась, опять цокнула языком и хотела было еще чего добавить, когда Нобара достала из рюкзака завернутую в семь шелковых платков золоченую чашу с двумя длинными палочками с шариками, вроде медовых ложек. Здоровенную чашу, Нобара на глаз прикинула — литра три в нее войдет, не меньше. Даже через платки с сутрами от чаши разило проклятой энергией. — И еще она отдала мне это. Старуха развернула ее из платков и впихнула Нобаре прямо в руки. — Без чаши ритуал не провести, — сказала она. — У меня нет ни дочерей, ни внучек, мужчине я ее не дам. Ты спасла моего единственного правнука, ты ее и прими. Честь по чести, из рук в руки. Можно было еще вырвать из коченеющих рук прежнего хозяина, но Нобара до такого надеялась не докатиться. — А это зачем? — спросила Маки подозрительно. Нобара вздохнула. Покачалась с носка на пятку, про себя подбирая слова. Этот текст она тоже готовила, но он вышел сыроват. — Мой медовый источник пересох, — сухо сказала ей старуха. — Я не смогу изготовить для тебя целительную пилюлю, девочка, моим нектаром не наполнить чашу. Я слишком стара, чтобы меня ублажали четверо мужчин. Потом хлопнула Нобару по животу и рассмеялась: — Хочешь обратно свой глаз, так сама наполни чашу. И заковыляла к дому, оставив Нобару с чашей и в ахуе. Нобара была деревенская, из традиционной семьи. Настолько традиционной, что ее прапрадед женился на кицунэ. Да и вообще была по жизни сообразительная девчонка. Мигом сообразила. А чашу потом с антисептиком на два раза отмыла. И руки, раз двадцать, она ведь трогала это голыми руками, фу! Фу-у! — Какой медовый источник? При чем тут нектар? — изумилась Маки так неподдельно, словно не читала свиток два раза. Словно клан Дзенинов рассказывал ей, что дети берутся из бамбуковых почек, а она и поверила. Они с Оккоцу-семпаем что, и правда за все время только за руки робко подержались? Мизинчиками? Нобара снова вздохнула. Прочертила ногтем, сколько в чаше понадобится "нектара" — так, на палец дно прикрыть, не больше. Если повезет, этого должно было хватить на три пилюли. Для начала. — Нектар из медового источника — это... это... такая жидкость... которая берется... м-нэ... — Где? — ошарашенно спросила Маки. У Нобары был короткий и в рифму ответ. Но Нобара в глазах Маки пыталась быть приличной и хорошо воспитанной, а не сельской деревенщиной. Приличные и хорошо воспитанные про непристойные вещи рассказывали иносказательно или застенчивым шепотом. И при виде распахнувшего плащ извращенца испуганно пищали, а не орали: "Ты посмел оскорбить видом своего жалкого корнишона взгляд невинной девы?! А ну стой, ты куда, скотина, я сфоткаю и друзьям скину!" Наверное, ответь она прямо, Маки послала бы ее с концами. Этакое «тупые у тебя шутки, и сама ты дура, Кугисаки». Наверняка дело было в Дзенинах: благовоспитанной городской девице из древнего клана про то, как делаются дети, да про прочие ночные дела, только перед свадьбой узнать полагалось. Дзенины вымерли раньше, чем Маки вошла в нужный возраст. Про святую женскую обязанность нарожать мужу наследников ей в клане, до колледжа, явно уши прожужжали, но едва ли кто-то успел прям с мечом в пузе просветить Маки про пестики-тычинки и способы их соединения. А Нобара была из деревни, оттого годам к четырем узнала, что если среди ясного неба дождь идет — это потому, что в поле лисички любятся . И тайны из того, откуда берутся котята, щенки, козлята и прочая живность, никто для Нобары и не думал делать. Годам к шести она и вовсе стала теоретически подкована по части взаимоотношений полов. В основном потому, что однажды вовремя (или очень не вовремя, это как посмотреть) дернула за подол тетю Юмиэ и спросила, что за штука у того тануки болтается под брюхом. Правда на самом интересном месте рассказа бабка велела Нобаре заткнуть уши и треснула тетю веником. У Маки тети Юмиэ не было. Так что Маки и про секс узнать неоткуда было. В школьных учебниках про сексуальные ритуалы было уж очень иносказательно, высокопарно, с энергиями и всякими йони и лингамами: если подноготной не знать, нипочем не догадаешься, что иной раз не медитировать, а дрочить полагается. Или похуже чего. А может Иеири-сан Маки уже просветила, апатично, как про первую помощь при ожогах, и в сугубо медицинских терминах. Нобаре она целую лекцию прочитала про связь менструального цикла и колебаний проклятой энергии в женском теле, а еще про опасности подростковой беременности, и строго-настрого приказала предохраняться, невзирая на обычно низкую фертильность заклинательниц. Точно бабка: та все грозила выставить Нобару из дому, если как ее мать, принесет в подоле, да от женатого соседа. Будто Нобара была совсем дура. Если так подумать, Годжо-сенсей еще мог Маки про это дело рассказать. У него стыда совсем не водилось, он даже в завещании нарисовал рядом с печатью большущую пипиську. Выжившие стариканы чуть хором не сдохли, пока читали. — Просто поверь мне на слово... Ритуал... Эмм... Это... Ну... Исчерченное шрамами лицо Маки не дрогнуло, только одна бровь изогнулась очень вопросительно. Очень-очень вопросительно. Прям дугой, как дети радугу рисуют. — Нам придется заняться сексом! — выпалила Нобара. — Ладно, — сказала Маки, ничуть не изменившись в лице. — Если надо, давай займемся. *** Основным компонентом пилюли был "нектар медового источника". Конечно. Бабка загнула бы что-нибудь про нефритовые жезлы, плодородие, круговорот жизней, что-нибудь про сансару и энергию Инь, как противовес энергии проклятой, но Нобара подозревала, что предки были просто озабоченные извращенцы. Все у них сводилось к трем китам древней магии: трупам, писькам и говну. Но все это было лучше, чем резать пучок девственниц и их кровь потом в котле выпаривать. Хотя после того, что она знала про ритуал изготовления золотого черепа, Нобара не слишком удивлялась: там ебаться надо было по сто раз на каждом этапе, чтобы в итоге череп предка, обалдев от увиденного, принялся предсказывать будущее. Правда, в отличие от пилюль, про того, кто доебался аж до золотого черепа, Нобара никогда не слышала. Одного Нобара не знала: сколько "нектара медового источника" реально нацедить таким образом из нее самой. Но весь ее личный опыт наводил на мысли, что она не кончала литрами. Она смотрела фильмы, слушала разговоры других девчонок, и читала обсуждения на форумах. Если верить тому, что писали в Интернете, и о чем болтали старшеклассники в школьной раздевалке, все кругом ебались так, что могли набрать не то, что жалкую десятую часть проклятой чаши, а три полных, и еще тазик про запас. С другой стороны, в хентае сперма лилась — хоть набирай бассейн, а в жизни такие объемы в живом человеке куда бы вмещались? Иеири-сан пожала плечами: крови в живом человеке тоже немного, от шестидесяти пяти до семидесяти миллилитров на килограмм веса, но вот если размазать ее по полу и стенам... И скучно добавила, что для сквирта надо, соображаешь, Нобара, сперва побольше пить. Однажды Нобара наткнулась на какое-то рисованое порно, в котором сперва решила, что сисястую 3d-девицу трахали струей из шланга. Выглядело дико, но... зачем-то она это посмотрела. Нобара листала страницы, пока внезапно не увидела тэги — девицу не ебли струей пожарного гидранта, это был сквирт. Может, по мнению нарисовавшего эту дичь, женщина и кончала, заливая все кругом, как самолет-амфибия лесной пожар, но Нобара отчего-то в этом сомневалась. Тетя Акане хмыкнула в трубку, когда Нобара ей все это рассказала. Не про рисованную порнуху, конечно, а то Нобара б со стыда куда-нибудь провалилась. Про ритуал. Вдруг бы даже на одну пилюлю не вышло? Но тетя сказала: "Не вопрос", — и с шикигами-журавликом прислала бутылку чего-то, пахнущего травами и спиртом. Даже пару строк черканула — шигиками так и влетел к Нобаре в окно с бутылкой в одной лапе и рецептом ее применения в другой. Маслянистая жидкость в бутылке была настолько приторно-сладкая, что удивительно, как у Нобары от нее зубы не слиплись. Запить ее хотелось ужасно, но по инструкции не полагалось. Нобара с трудом сглотнула. Убрала бутылку подальше, едва не сбив случайно свечу и чуть смазав начерченную углем линию. Зашипела и потянулась за углем, чтобы линию поправить. Ну вот, она начинала глупо суетиться. — На-апомни, какова вероятность, что это с-сработает, Кугисаки-сан? Оккоцу-семпай чуть заикался, когда нервничал. На Сукуну с катаной наголо он кидался без заиканий, а тут заикался. Сидел в одних штанах, весь красный, как вареный краб, но, удивительно, не выскочил за дверь, рыдая, как Нобара втайне ожидала. Не бормотал даже "Я не должен убегать", но это пока он не видел вживую женскую сиську, а там всякое могло случиться, вдруг бы решил прямо на месте помереть девственником. Хотя тыкать хуем в живого человека ритуал не требовал. Так что Оккоцу-семпай бы девственником в любом случае остался, если бы Нобара не решила заняться траховолонтерством прямо в процессе ритуала. И эта его стремная образина на Нобару из ревности пока не набросилась. Не то, чтобы Нобара была склонна шеймить кого-то за проклятую технику, но образина (Рика) действительно была капец какая стремная. Когда Нобара косноязычно объяснила ему, для чего ритуал (строго говоря, два последовательных ритуала, второй Нобаре следовало вести завтра ночью посредь леса в компании чаши, Луны и горы оккультного барахла), Оккоцу-семпай серьезно уточнил: — Если все сработает, пилюля вылечит Маки-сан и Инумаки-куна? — дождался утвердительного кивка от Нобары и короткого: "Да" от Маки, и спросил мягким тоном воспитателя ясельной группы: — И тебя, Кугисаки-сан, да? Тогда рассчитывай на меня. Нобару бесила эта его дихотомия: то он бесхребетная размазня, то без колебаний кидается в бой или отчебучивает какую-нибудь лютую дичь, чтобы спасти всех, и потом стоит, как дурак улыбается. Но Маки считала его милым и предложила звать его в ритуал. Верила, видимо, что с перепугу он кони не двинет. Нобара дочертила углем линию на полу, хотела было упереть руки в бока, но критически осмотрела перемазанные ладони, брезгливо отряхнула их и нахмурилась. — Пятьдесят на пятьдесят: или сработает, или нет, — звучала Нобара уверенно, но на самом деле была взвинчена настолько, что готова была на кого-нибудь наброситься. Лицо откусить, или что первым подвернется. — Не ссы, ритуал я сама веду, в худшем случае просто ничего не выйдет. Была вероятность, что старуха подкинула ей кота в мешке, и в результате Нобара призовет Годзиллу или еще какую древнюю хтонь, а не заполучит главный компонент целебной пилюли. Очень уж сомнительным был метод. Но тетки уверили: в худшем раскладе Нобару ждало только глубокое разочарование в роде мужском, вообще человечестве и, может, неделя недомоганий. А старую клюшку — горсть гвоздей в жопу. — Лосось, — согласился с ее умозаключениями Инумаки, стаскивающий с себя носки. С ним договориться было несложно. Довод: "Руку обратно хочешь?" —подействовал мгновенно и безотказно. Протез у Инумаки был дорогой и технологичный, но обычная и скучная мясная рука все-таки была роднее. Вдобавок его проклятая техника гарантировала, что рассказать о произошедшем Инумаки Тогэ ни одной живой душе не сможет. Но может написать. И если рискнет — "Пиздец ему", — пообещала Нобара своим самым жутким тоном. Инумаки на шаг отступил и плечами пожал: "Лосось". Семпай был понятливый, и потому Нобаре почти нравился. К тому же, он был хорошенький блондин. Если бы Нобара однажды не стаскивала с него юбку Маки, она и вовсе считала бы Инумаки милым. Но нет, не в этой жизни. Он был обычным извращенцем. — Все получится, — сказала Маки с такой уверенностью, что Нобара почти успокоилась. Если Маки и впрямь была уверена до недавнего времени, что дети появляются среди бамбуковых порослей, жуткая истина далась ей так легко, что Нобара невольно залюбовалась: мрачноватое выражение лица будто без слов говорило, что после всего пережитого Маки ничем не шокировать и даже не удивить. Впрочем, чем вообще можно было удивить заклинателя, пережившего Сукуну? Сбивчивый изобилующий эвфемизмами рассказ Нобары о добыче "нектара" и его источнике Маки выслушала стоически. Только пожала плечами и сказала, что "открыта для нового". Будто Нобара ей новый соус к картошке попробовать предлагала. Руки Маки так спокойно лежали на спинке стула, были так красиво неподвижны, что легко было представить их где угодно. Например, у себя на груди. Хорошо, что она решила звать Маки. Нобара за три дня до ритуала перечитала вообще все, что нашла по теме, и прочла описание ритуала столько раз, что оно ей ночью стеной текста снилось, но не нашла и упоминания, что в ритуале нужны были именно мужчины. Тетя Киеко, сухая старая вобла, даже дрочившая себе, наверное, исключительно древним свитком, скучно сообщила Нобаре, что раньше посвященные в тайну семьи и вовсе без мужчин в ритуале обходились, отлично все работало без хуев, пилюли были — загляденье, способны были не то, что исцелить — из одного проклятого пальца целого Двуликого Сукуну вырастить. Нобара решила: да и к лучшему. Кого ей еще звать себя трахнуть? Это было для ритуала. Нобара не обольщалась: едва ли это можно было назвать настоящим сексом или каким-нибудь занятием любовью. К тому же Маки была горяча, что со шрамами, что без шрамов. И без ритуала, нервов и бравады, Маки Нобаре нравилась. Если бы пилюля у них не вышла, осталось бы хоть воспоминание. Вот так они в закрытом зале колледжа все вместе и оказались. В ритуале нужен был еще четвертый, а Панда сам вызвался. За компанию. Нобара пыталась его отговорить (Панда на вид был... панда, только из шерсти и опилок или из чего, кроме трех душ каких-то покойников-заклинателей, директор Яга проклятый труп сварганил. И Нобара не могла поручиться, что покойный директор догадался приделать Панде причиндалы), но Панда возмутился: — Это потому, что я панда? В точку. Именно потому. Но если бы Нобара ему прямо это сказала, Панда бы обиделся. Или его бы развезло, и Нобаре пришлось бы утешать его часами. К тому же Нобаре и правда нужен был еще один участник, хотя бы просто поприсутствовать, замкнуть магический контур, ему даже трогать ее было не обязательно. Лучше кто-то хорошо знакомый — раздеться надо было догола, и светить сиськами перед незнакомцем Нобара не собиралась. Панда же был ее семпай и тренировал ее на первом курсе: по паре часов в день швырял через весь стадион, будто она мячик. И они вместе иногда шатались по магазинам, Нобара и почти двухметровый семпай, выглядевший как какой-нибудь задрот в слишком реалистичном косплее. Для существа, не носившего одежду, он прилично разбирался в шмотках. У него была коллекция милых шарфиков. А еще они втроем с Маки иногда вместе смотрели фильмы. Панда был не против, если его использовали, как кресло-мешок. Они с Нобарой вместе гиенили над тупыми ужастиками и нелепыми боевиками, а Маки возмущенно кидала в них попкорном. И на ручках Нобара его носила, пока он был мелкий, милый и смешной — кто бы в здравом уме отказался потискать панду? А потом как-то сам собой Панда снова вырос обратно с здоровяка, когда его поврежденное ядро окончательно восстановилось. Буквально за неделю, как гриб. Или дело было не в восстановлении, а в том, что Нобара ему новое ухо пришила взамен откушенного проклятием, уже после того, как вышла из комы, и когда больше не стало директора Яги, способного починить Панду? Она в колледже одна хорошо шить умела, и ее соломенные куклы были проклятыми трупами на минималках, без ядра, но принцип создания был общий. Если бы Панда ее выебал, это была бы некрофилия или зоофилия? Или, если он был проклятый труп, считался за секс-игрушку, вроде надувной бабы? Спросить об этом было неловко. С другой стороны, вдул же когда-то прапрадед Нобары кицунэ. Не переломился. Нобара все это обдумала, в итоге смирилась, согласилась и взяла с него страшную клятву молчать о ритуале, особенно перед Итадори и Фушигуро, а то она дождется ночи и знаешь, семпай, куда воткнет ему гвозди? Панда не то ее гвоздей испугался, не то представил, с каким лицом Итадори повернет его голову пару раз на триста шестьдесят градусов, но обещал о ритуале не трепаться. — Раздевайтесь давайте, — приказала Нобара, стараясь выглядеть уверенно. Как бы семпаи не решили, что Нобара над ними прикололась. Она справилась с крючками, и в кучу ее вещей за пределами вычерченного магического многоугольника, с десятью свечами по углам, отправился сперва ее лифчик, а потом трусы. Из одежды на Нобаре оставалась только повязка. Маки, уже полностью раздетая, показала ей поднятый вверх большой палец — не дрейфь, мол, все пучком, справимся. Инумаки-семпай стянул с себя все, за вычетом трусов, и стоял, неловко прикрывшись ладошками, как футболист перед воротами. А Панда... Нобара иногда видела, как он носит очередной шарф, но одеждой он себя не утруждал, и так был целиком меховой, как какая-нибудь шуба. Он, получается, все время ходил голый. Стыд какой. Оккоцу-семпай вздохнул тяжело, как старая собака, и в пол уставился. Маки говорила, что они встречаются, но Нобара подозревала, что Оккоцу едва-едва расхрабрился, чтобы подержать ее за руку дольше пары секунд. За мизинчик. Нобара отогнала подальше посторонние нервные мысли, глубоко вдохнула, поставила на пол чашу — вот же здоровенная! — и свечи по углам вспыхнули, как по команде. Часа три гореть будут, Нобара их с расчетом на это и делала. В старых свитках, щедро отжалованных тетей Кеко ("Если решишься на ритуал, пей больше жидкости, Нобара-тян", — пролепетала тетя), Нобара наткнулась на гравюру и довольно подробное описание, для чего нужны были прилагавшиеся к чаше "ложки". Предки не парились — какую-нибудь заклинательницу привязывали, поставив на колени над чашей, вставляли в нее одну эту штуку, и добывали "нектар", старательно трахая второй "ложкой" в зад или растирая живот, и вообще делая с ней всякое. Когда головки "ложек" были близко, между ними словно бы искра проскакивала, Нобара на пальце попробовала, ощущение было странное, похоже на разряд статического электричества. Извращение и разврат! Но этот разврат означал шанс вернуть взорванный глаз обратно. А Нобара была слишком отбитая даже для заклинателя. Да и попробовать на себе было любопытно. С бывшим — первой любовью всей ее жизни, кончившейся месяца за три — в постели Нобара заправляла сама. Несла ответственность за общее удовольствие, а он лежал, изображая вибратор, изредка издавал звуки (обычно потустороннее "Ыыыыы!"), чтобы Нобара не решила, что он помер, и жаловался потом, как нечеловечески утомился. Разок передоверить кому-то другому доведение себя до оргазма было бы ценным опытом. — И что дальше? — спросил Панда, по-кошачьи наклонив голову. Он сидел, скрестив короткие ноги, и чтобы выглядеть, как из фильма о дикой природе, ему только побега бамбука в зубах не хватало. Не то, чтобы Нобара ожидала, что семпаи все разом на нее накинутся, как в каком-нибудь порнофильме, но и того, что все начнут неловко тупить, не ждала тоже. В фильмах для взрослых хорошенькая девушка пищала: "Ах, пожалуйста, только не туда", а остальное делали старшие и опытные товарищи. Тем более, времени у них было часа три, пока свечи не сгорят. Даже тот придурок, с которым Нобара имела глупость встречаться пару месяцев, увидев Нобару голой впервые, присвистнул и потянулся лапать ее за зад. Он вообще любил ее полапать — после третьего, кажется, свидания, он вообще берега потерял и щупал ее при каждом удобном случае, иногда даже на людях, и Нобара чувствовала себя закоренелой развратницей. До секса они дошли быстро, за пару недель знакомства (знала бы бабка — прибила бы Нобару). У них двоих было очень мало опыта, но Нобара старалась компенсировать отсутствие практики энтузиазмом. Покуда не додумалась проверить, заводят ли ее грязные разговоры. Этот мудила сперва матерился, как детсадовец, потом шлепнул ее по заду и ляпнул, что у фигура у нее отпад, а вот на лицо жутко смотреть, как тут обойтись без пакета. Будто Нобара была не в курсе, что у нее нет одного глаза. Тогда она не сдержалась, треснула ему лбом в переносицу, натянула свои шмотки и гордо свалила. Ему надо было радоваться, что она его фигурально бросила, а не рожей в стену. Потом Нобара весь вечер ела с Маки вредные, ужасно соленые чипсы и то ревела и жаловалась, то яростно грозилась вернуться и бросить гада с размаху. Фушигуро с каменным лицом утром отвел ее в сторонку и предложил отправить к придурку Гончую, чтоб она ему чего важное прикусила. Или одну из этих его мерзких крылатых жаб — пару раз лизнуть мудилу. Подумать только, с каким сказочным дегенератом она девственности лишилась! И чего она о нем сейчас вообще думала? — Эй, все в порядке, — сказала Маки. — Посмотри на меня. Она погладила Нобару по голове, и в такт движению ее груди покачнулись. Нобара с Маки не редко смотрели вместе фильмы и ели всякие вредности, устроившись на диване в обнимку или прижавшись друг к другу боками. И Маки тогда лифчик обычно не носила — неудобно же, трет под грудью. Но Нобара никогда раньше не думала, что будет пялиться на голые сиськи подруги, она не извращенка какая-нибудь. У Маки было на что пялиться. Маки была красивая — высокая, изящная и подтянутая, не слишком мускулистая. И залитая розовым румянцем от скул до самой груди — почему-то именно от этого у Нобары внутри что-то екнуло. Шрамы ее ни чуточки не портили. Маки просто была... Маки. Уверенная и красивая. Как всегда очень уверенная. Словно они все были на очередной тренировке, а не сомнительный магический ритуал запланировали. Она наклонилась — Нобара вдруг ощутила, какая она маленькая по сравнению с семпаями, даже не отличавшийся ростом Инумаки был выше — и поцеловала Нобару в кончик носа. Нобара от неожиданности хихикнула, а потом потянулась навстречу, привстав на цыпочки. Губы у Маки оказались мягкие, и первый их настоящий поцелуй получился такой осторожный, словно они были школьницами из юрийной манги на первом свидании, а не стояли в какой-то заброшенной зале колледжа, совершенно голые перед парнем Маки и ее одноклассниками. Целоваться с Маки было приятно, если не считать того, что сперва они нелепо столкнулись носами. Отстраниться Нобара ей не дала. Обхватила за щеки руками и притянула к себе снова, целуя сильнее. Отпустила только тогда, когда самой стало не хватать дыхания, горячо дыша в приоткрытые губы Маки. Всего пара поцелуев, они толком еще и не сделали ничего, а в животе уже расползалось тепло. Или виной тому была та бурда, что прислала тетя? После какого поцелуя можно было начинать целоваться с языком? Шрамы Нобары Маки не смутили. Тот, что выглядывал из-под повязки и расползался за ухо и на шею, Маки лизнула. Потом отстранилась, оглядела Нобару, прищурившись — без очков и с этим странным выражением лица она вдруг показалась незнакомкой — и снова наклонилась, прикусывая Нобару за шею. Облизнула и прикусила, и снова облизнула и прикусила, горячо и чуть-чуть щекотно. Жаркое дыхание на коже было приятно, крепкие руки, ухватившие Нобару за зад, еще как приятны. Ритуал не запрещал Нобаре приласкать Маки в ответ. Возможно, она тоже была извращенка, раз ей нравились и девушки, и парни. И Нобаре было любопытно — она впервые была с девушкой. Любопытно потрогать, прикусить, облизнуть. От Маки слабо пахло виноградной зубной пастой и фруктовым гелем для душа, и на вкус она была чуть соленая. Любопытно было сжать пальцами, погладить и на пробу царапнуть ногтями. За последнее Нобара получила предупреждающий укус в шею. — А ты мягкая, — сказала Маки задумчиво. Подула на влажное пятно, оставленное на шее Нобары, и спросила: — С тобой нежнее или погрубее? Тот лепет, который Нобара издала вместо нормальных слов, должен был принадлежать кому-то другому. Оккоцу-семпаю, к примеру, если он там еще не помер. Нобара должна была гордо поднять подбородок и уверенно ответить, с ней следовало быть помягче, Нобаре ни к чему были синяки и раздраженная кожа. Хотя она не стеклянная, не сломалась бы. Стыдная тайна Нобары была в том, что действительно заводило ее — когда погрубее. Чтобы было немного больно. Маки усмехнулась и поцеловала ее в щеку. — Я поняла. Если что не понравится, скажи. Чтобы Нобаре не понравилось, Маки должна была ей руку сломать. Или ногу. Но не говорить же было об этом было, когда Маки запустила ей пальцы между ног. — Подстрахуй ее, — приказала Маки, подталкивая Нобару назад. Она точно завалилась бы на пол, если бы ее не подхватили за зад знакомые руки. То есть, лапы. — Мне тебя подержать? — спросил Панда, глядя на Нобару сверху. Будто если она возразит, собирался ее уронить задом на пол. Хотя Нобара не сомневалась — семпай может. — Только попробуй урони, — пригрозила Нобара. И даже не взвизгнула, когда Панда легко поднял ее, будто она как котенок весила. Нобара откинулась назад, упираясь спиной в меховой живот, и позволила развести себе ноги шире. Лапы у Панды были мягкие и приятные, гладенькие, как мокрый бархат. Как она вообще на это согласилась? Маки опустилась на колени, плавно, как танцовщица, и прижалась горячим ртом к животу Нобары. Нежно лизнула и поцеловала кожу чуть ниже пупка, и от прикосновений ее губ и языка ужасно хотелось свести колени и одновременно раздвинуть ноги шире. Нобара охнула и запустила руку в волосы Маки. Кто б не запустил? Маки выглядела, как ожившая эротическая фантазия. Крайне решительная эротическая фантазия. — Такая мягкая, — сказала Маки, поцеловав Нобару в лобок. — Если что, держись за меня. Руки ее то поглаживали бедра Нобары, то слегка сжимали ягодицы. От прикосновения твердых мозолистых ладоней было жарко и щекотно, и удивительно приятно. Маки как-то шутки ради завязала, точно уличный клоун воздушный шарик, старую стальную трубу в смешную собачку — вот как Небесное Проклятие умножало ее физическую силу. И о чем Нобара в такой момент думала? — Подними ее выше, — приказала Маки, и, ловко ухватив Нобару под колено, забросила себе на плечо ее ногу. А потом Нобару между ног без стеснения лизнула. Скользнула языком по промежности, нежно прошлась по влажным складкам, развела нижние губы Нобары пальцами и поцеловала туда. Потерлась о лобок носом, легонько на кожу подула, а потом снова кончиком языка лизнула. Нобара такое видела в порно, но ее бывший был согласен только сунуть в Нобару член или пальцы, а не язык. Мялся: "А давай, ты мне отсосешь, а я тебе пальцем?.." Правильно она с ним рассталась! И зря от предложения Фушигуро отказалась, пусть бы мудилу засосала крылатая жаба! — Кугисаки, не отвлекайся, — сказала Маки, хлопнув ее по заду. И уткнулась между ног Нобары снова. Нобара продержалась минуты две, а потом заскулила, пытаясь свести колени — так было хорошо, мокро, жарко. Да она была насквозь мокрая. — Черт, — сказала Маки. — Инумаки, не тупи, тащи чашу! Инумаки, избегая встречаться с Нобарой взглядом, треснул чашу об пол, только звякнули ложки. Потом Маки выругалась: все ее старания наполнили чашу едва ли на четыре капли. Нобара устроилась на Панде, как на кресле-мешке, и снова прочитала свиток. Чаша была в порядке. Свечи тоже. И линии, расчерченные Нобарой на деревянном полу, никто не трогал. Заклинательница и четыре помощника в круге — все были на месте. Календарь она проверила, а Оккоцу-семпай пересчитал, но в датах они не ошиблись, к тому же для этой части ритуала достаточно было просто полнолуния. Проклятой энергии в помощниках не требовалось, значит Маки тоже могла участвовать. Панда был в теле один, и хоть тело это было набитым опилками чучелом, душа у него была человеческая, настоящая, и Нобара не могла припомнить ни одного магического закона, по которому Панда бы заклинателем не считался. И что, что помер, это было не так важно. Юридические выкладки Хигурумы-сана о том, почему Панда не был гражданином Японии и не мог получить паспорт, магические потоки и богов ни разу не колыхали. А Оккоцу-семпай под их мрачными взглядами всеми богами поклялся — настоящая Рика уже давно упокоилась, и образина за его плечом — это так, проклятая техника в привычной оболочке, не надо ее изгонять, Кугисаки-сан, что вы. Фушигуро бы тоже за одного считался, без стаи теневых жаб, собак и кроликов. Тем не менее, почему-то все это не работало. «Ублажали четверо мужчин», — припомнила Нобара слова старухи. А Нобара на чашу морщилась, нет бы спросить: ублажать должны все вместе или можно последовательно? Обязательно было ее ебать или можно было так, за сиську подержаться? — Это потому, — мрачно резюмировала Маки, — что они не участвуют. И ткнула пальцем Инумаки в грудь: — А ну, трусы снимай. Нобара такое в манге видела. В хентайной. С грудастыми девчонками, которые растягивались, как резиновые: с двумя членами в заду, одним в вагине и одним во рту. Были еще варианты с аналом, вагиналом и членами между грудей, под коленями, в руках. Одинаково не вдохновляющие варианты. Правда в такой манге члены нередко жили своей жизнью, и прочего мужика к ним не прилагалось. Нобара бы ушатала любого, кто рискнул бы ей так присунуть. Особенно теми... мясными дубинами из порно и хентайной манги. Она и перед ритуалом немного стремалась. А потом выдохнула: можно подумать, Нобара в жизни члена не видела! Жизнь кино повторяла, но разочаровывала изрядно. Или обнадеживала — потому что Нобара так вообще не растягивалась! Но не столь важно, что там на экране, она ведь могла считать себя достаточно опытной — вживую довелось увидеть целых четыре члена. Мудилы, так и не поцелованного крылатой жабой, грязного извращенца в переулке, одного из семпаев и Фушигуро. С последним вообще как-то глупо вышло. Однажды в выходные она тупила над домашним заданием, а Фушигуро был не плох в алгебре. И она решила к нему зайти, в дверь даже постучала. Точно постучала. А Итадори и Фушигуро, эти два придурка, там... Да какая после этого была алгебра, когда Нобаре нужно было это все развидеть?! Еще и вешали ей лапшу, что она все не так поняла, когда она своим глазом Фушигуро без штанов видела!.. Маки предлагала сперва их звать для ритуала: Итадори и Фушигуро. Нобара верила в ее способности принудить Итадори и Фушигуро к такому. Может даже угрозами и побоями. Но была процентов на пятьсот уверена, что ни у одного из них на нее бы не встало. Это был удар, который эго Нобары пропустило, но она выжила после того, как проклятие особого уровня едва не снесло ей половину черепа, и такой тоже могла пережить. Не то, чтобы Нобара запланировала от Итадори с Фушигуро трех детей и домик с садом, но все равно было немного обидно. Может поэтому она, чувствуя себя третьей лишней неудачницей, и нашла себе в парни того мудилу. Нобара даже головой потрясла, прогоняя мысли о полуголом Фушигуро. Ей было чуточку любопытно — а какой тогда Итадори? Вдруг после Сукуны у него не только шрамы вместо второй пары глаз, но и другие лишние запчасти остались? Но спросить такое не спросишь, кто угодно решит, что она извращенка. А четвертой в хуе-списке была Кирара-тян. Она забыла запереть душевую и молочком для тела с прибором наголо натиралась. А Нобаре в душ очень было надо. В общем, выборка у Нобары была так себе: до ритуала семпаев без трусов она не видела. Но с людьми могла хотя бы примерно прикинуть. Про размер члена у панд Нобара гуглила. Ебаный стыд, она провалилась бы прямиком к Онамадзу, если бы кто заглянул в историю ее поисковых запросов, но в итоге обогатилась только познаниями о том, что у белых медведей причиндал примерно четырнадцать сантиметров в длину, и внутри кость с труднопроизносимым названием . Панды были мельче, но была ли хуекорреляция прямой или обратной, Нобара до этой ночи не знала. Опасалась немного: а вдруг у него... до колен? Страшно, очень страшно! Реальность оказалась сурова: член у Панды был длиной с палец. Скорее мизинец даже. И не как у Итадори — у него ж не рука, лапища, а как у самой Нобары. Маки хмыкнула и обнадежила Панду: язык и пальцы у него тоже были, главное ими пользоваться правильно. Но с языком пока стоит повременить, ни к чему слизывать и без того драгоценные капли. А у Маки члена не было, но если взять те ложки, что к чаше прилагались... Маки отсутствие члена особо не смутило. Она и так справлялась. По крайней мере, какой-то план у нее имелся. Что там по бамбуковым почкам, Оккоцу-семпаю и наследникам, Нобара теперь уверена не была, но мангу они с Маки точно читали похожую. Может даже одинаковую. И Маки была уверена — раз вдвоем не вышло, надо пробовать всем вместе. — Нам стоит это проверить, — сказала Маки, поглаживая подбородок. — Что думаешь, Панда? Панда задумчиво посмотрел на Нобару сверху вниз. — Я не знаю, я всего лишь панда, — сказал он. Маки хмыкнула. — Юта, не мнись, тебе отдельное приглашение надо? Оккоцу-семпай, до того оживившийся при вычислениях положений небесных тел, от ее окрика вжал голову в плечи и сделался не то, что красный, а даже какой-то бурый. И за штаны схватился, будто их с него в четыре руки срывали. Панда с Нобарой в лапах так легко поднялся, что она даже не пискнула. Подхватил под бедра, раздвигая ноги, удерживая стыдно и возбуждающе раскрытой, потоптался, чтобы Нобара оказалась поближе к чаше. Причиндалы его Нобаре куда-то в зад упирались. Панда был смущен, но у него от ее ерзаний на нем встало. Нобара, должно быть, была вся красная. И дышала, будто кругов пять по стадиону намотала. — Инумаки, ты там что, умер? — рыкнула Маки. Инумаки-семпай вперил в Нобару взгляд — как у оленя в перекрестье фар. Напуганный, стеклянный. Нобара внутренне немного сжалась — она привыкла к тому, что Инумаки вообще обо всем говорит ингредиентами онигири, и это было почти нормально в обычной жизни, но в сексе это был один большой анти-секс. Да у нее бы упало все, что чисто в теории могло стоять, и пол пробило. Кажется, Инумаки и сам это понял. Он вообще видел раньше голую девушку вживую, а не на экране? Если подумать, заклинательниц его возраста можно было пересчитать по пальцам, а с проклятой техникой семьи Инумаки возможность завести нормальные отношения с любой обычной девушкой казалась исчезающе малой. Зато шансов устроить из отношений что-то стремное у него было хоть отбавляй. Не то, чтобы Нобара собиралась заняться секс-меценатством для убогих и сирых. — Так, — сказала Маки, щелкнув пальцами. — Собрались, продолжаем. Оккоцу-семпай упорно смотрел в пол и краснел, но так в целом держался. Нобаре почти было его жалко. Почти. — Юта, она тебя не укусит, — подбодрила Маки. И снова Нобару поцеловала — жарко, с языком, так, что Нобару повело мгновенно, словно наконец сработала та бурда из бутылки тетки Акане. Или дело было в горячей крепкой руке, что Нобару за грудь сжала. — Смелее, — велела Маки, пока Нобара пыталась отдышаться после поцелуя. Рука, сжавшая другую ее грудь, была мягче и нежнее. И куда осторожнее, будто Инумаки опасался, что Нобара от малейшего движения развалится. Контраст напористых, уверенных ласк Маки, и его робкого прикосновения — ладони, будто взвесившей грудь Нобары, пальцев, легко огладивших сосок — оказался отдельно приятен. Маки ухватила ее за другую грудь, зажала между пальцами сосок. Потянула и болезненно покрутила. Вновь потянула и покрутила. И даже ущипнула, игнорируя возмущенный стон и вцепившиеся в твердое плечо ногти. Ладонь, крепко сжавшая зад Нобары, определенно принадлежала Маки. Инумаки не пытался тронуть Нобару протезом, он и в спаррингах его стеснялся. Даже себя старался им не трогать — морщась объяснял: «Икра, икра». Панда перевел Нобаре: неприятно. Но она бы не стала возражать. Инумаки беззвучно пошевелил губами, а потом скользнул ладонью выше — погладил кончиками пальцев шею, щекотно прошелся вверх-вниз, от ключицы до подбородка. Ладонь у него была нежная, как у девушки. Осмелев, он сперва вернулся к груди, а потом прошелся пальцами по животу, все так же легко, едва-едва прикасаясь. — Инумаки, не помирай, шевелись, — поторопила Маки, утягивая Нобару в новый поцелуй, от которого голова кружилась, а воздуха отчаянно не хватало. Инумаки щекотно и влажно мазнул губами по ее плечу, и может слова Маки, а может стоны самой Нобары его ободрили, но к ее соску он без всяких подсказок прижался. Нобара запустила пальцы в его волосы, прижимая к себе ближе, поощряя. Дальше он сам понял, что надо делать. Или это было что-то на уровне рефлексов — как у младенцев, сосать грудь? — Ты и правда течешь, Кугисаки-сан, — сказал Оккоцу-семпай таким голосом, что Нобара едва его узнала. — Посмотри на себя. Какая ты... Маки засмеялась глухо и низко, отпустила ее истерзанные губы и вновь прижалась в поцелуе, но уже к шее, чуть ниже подбородка. Прикусила зубами мочку уха. Жарко лизнула и опять прикусила. Руки ее мяли Нобару, как глину, на грани удовольствия и боли. Оккоцу встал между разведенных ног Нобары, и она только сейчас, когда он не сутулился, а навис над ней, поняла, какой он высокий. Высокий, переполненный проклятой энергией и пугающий — не стежками шрамов на лбу, не пустым взглядом, Нобара едва ли могла объяснить, чем, и это ее не отталкивало, а тянуло. Он даже не делал с ней ничего. Вообще ничего. Нависал. Смотрел. И от его взгляда у Нобары почему-то щеки и грудь пылали. Из нее реально потекло. Как из девочек в хентае. Это все было из-за чаши. Ритуала. Или от руки Оккоцу-семпая — жесткой и холодной — на губах, на щеке, на горле. Ей даже нравилось. Потому что она безмозглая и наглухо отбитая, сказала бы бабка. Чисто бабка в юности. Опустившаяся на ее живот ладонь была как у покойника — твердая и ледяная, Нобара от неожиданности дернулась. — Извини! — воскликнул Оккоцу-семпай испуганно, и вся пугающая аура слетела с него, как пыль с коврика. Он принялся тереть ладони так, будто пытался высечь искру трением. Подул на них даже. — У меня низкое давление, — оправдывался Оккоцу стыдливо, — руки теперь всегда холодные. Маки оставила в покое Нобару и заткнула его дальнейшие оправдания поцелуем. Рука, мявшая ягодицы Нобары, хлопнула лапу Панды — мол, выше, чего там трешься! — и хозяйски прошлась между ног. Пальцы погладили ее нижние губы, растерли смазку — из Нобары текло водопадом — потерли клитор и замерли. Маки пыталась быть аккуратной, но нежной — едва ли. — Один палец, ладно? — сказала Маки, пока Оккоцу ошеломленно хлопал ресницами. — Нормально, Кугисаки? Нобара даже колени свести не могла, не то, что возразить. И не собиралась. Ее хватило на пару движений, любопытно-изучающих, пока Маки на пробу вводила глубже и почти вынимала согнутый указательный палец. А потом Нобара кончила под смешок в ухо и мягкое: «Вот так, умница, давай еще немного, Кугисаки». Отдышаться ей не дали, и Нобару еще скручивало от стыдного, жаркого удовольствия, когда к пальцу Маки присоединился еще один палец. После третьего раза Панда устал и потребовал сменить позу. Дать ему размяться или присесть хотя бы, а то спина отваливалась стоять в наклоне. Нобара даже возражать не собиралась, пользуясь передышкой и у него в лапах обмякнув. Панда потерся о ее макушку носом и лизнул ее, и потом сказал, что она пахнет сладко, а на вкус совсем соленая. Чем он терся о ее зад, Нобара тоже посмотрела: тонкий красный отросток с острым кончиком — как у собаки — выглядывал из мешочка, затерявшегося среди густой шерсти там, где ему было положено. Крошечный, как мизинец. Нобара отстраненно подумала — как бы они тут Панде член случайно не сломали. Вот ведь будет неловкая травма. Директор Яга или радел за анатомическую достоверность, или был законченный извращенец, думала Нобара. Но лапы Панде сделал — офигеть какие приятные и гладенькие. Маки отлепила вошедшего во вкус Инумаки от Нобары и отправила за водой — пару бутылок они предусмотрительно поставили в круг, покидать его нельзя было до самого конца ритуала. Размялась, потянулась, как после тренировки, потрясла руками и ногами. О чем-то пошепталась с Оккоцу, он даже помял ей плечи. Нобара напилась, и ей легче стало. Пока она не заглянула в чашу. Тут Нобара чуть не взвыла: да из нее текло, как из крана, какого хрена набралось едва ли на полпальца?! — Давай, Кугисаки, — по своему поняла ее Маки. — Мы еще не закончили. А вы чего расселись, продолжаем! Панда мог держать ее на весу лежа, после недолгих препирательств и возни они нашли, как и ему, и Нобаре будет удобно. Он поднял Нобару пару раз, как штангу, и она некстати вспомнила, как на тренировках садилась иногда на спину Итадори, пока тот отжимался — ему нужно было отягощение, а блины так и норовили свалиться и отдавить все пальцы. Удержал бы ее Итадори во время ритуала? Нобара так задумалась, что когда ягодицы обожгло болью, совсем неприлично взвизгнула. — Ты что?.. — спросила Нобара. — Ты меня шлепнул? Оккоцу-семпай поднял на нее ошарашенный взгляд. — Т-тебе не нравится? — Попробуй сделать это еще раз, и я тебе врежу, — пригрозила Нобара. — Ну-ну, — сказала Маки, усмехаясь. — Не ерепенься, Кугисаки. Хотя ты миленькая, когда злишься. И снова за Нобару взялась. Всерьез, так, что стыдно было от каждого прикосновения, ужасно, обжигающе хорошо и стыдно. Дальше Нобара помнила смутно: ее крутили, поднимали и опускали, переворачивали. Она лежала, кажется, на боку, на Панде, и Инумаки по очереди целовал и сосал ее сиськи, а Маки и Оккоцу делали с ней что-то непонятное, но неприличное совершенно. Потом Панда держал одну ее ногу, а Оккоцу целовал и ласкал ее языком между ног, как сперва Маки. Маки сжимала ее соски и оставляла укусы на коже — на груди, на животе, на бедрах. А потом Нобара почему-то стояла на четвереньках, с треклятой чашей — хорошо, если «нектара» в ней было раза в два больше, да как так-то?! — между ног, и Инумаки прижимался к ней сзади, терся членом о ягодицы, совсем как Панда. Маки держала Нобару за плечи, крепко и мягко. — Кончай, — приказал Инумаки-семпай Нобаре на ухо. Это было бесчестно, но его проклятая техника сработала. Нобара успела только охнуть, а потом ее внутренние мышцы сами собой сжались. Она, наверное, отключилась, не на долго совсем, может на минуту, только глаза закрыла, и открыла, когда к губам прижались мягкие губы Инумаки. Низ живота сводило и тянуло так, что Нобара не была уверена, что её надолго хватит. Маки спросила у нее что-то, но от шума крови в ушах Нобара ее едва слышала. Про ложки, что ли? — Умница, — сказал ей в ухо Оккоцу-семпай. — Ты такая молодец, Нобара-тян. Нобара, наверное, в голос стонала, пока Маки эту ложку в нее вставляла. — Ты выдержишь еще немного, Нобара-тян? — спросил Оккоцу-семпай. Улыбнулся ее взгляду: да за кого он ее принимал?! На пробу покачал пальцами кончик выглядывавшей из Нобары ложки, медленно повернул ее, и ощущения были до того сильные, что Нобара охнула и выгнулась. Панда удержал ее, не позволяя сдвинуться. — Как думаешь, сможешь взять вторую? Нобара собиралась ему сказать кое-что на это, но вышло жалобное, задыхающееся мяуканье. А потом Оккоцу-семпай развел ее нижние губы и медленно покручивая вставил верхушку ложки туда, где уже была одна. — Кончай, — безжалостно приказал Инумаки-семпай. И Нобара, рыдая от удовольствия, кончила. А потом отключилась. До утра отключилась. *** В этом была своя ирония — все самое интересное случилось именно тогда, когда Нобара лежала в отключке. Снова. Фушигуро сказал: ну так. Ничего такого. Они с Итадори ее просто забрали. Принесли в комнату. Спать уложили. Фингал у Фушигуро под глазом наливался синевой — любо-дорого. Аж сползал вниз, к подбородку. А на Итадори — вот идиот! — все зажило мигом, как на собаке, он даже хвастался: Фушигуро вырубил Оккоцу-семпая с одного удара, но Маки-сан, знаешь, ее врасплох не застать, она как дала в челюсть, и зубы такие — дыщ! Повезло, что обратная техника сработала, а то бы Фушигуро от нее один не отбился. А голову... ты же пришьешь Панде голову обратно, Нобара-тян, правда? Нобара подумала: выпнет их из комнаты, обоих. Или будет орать. Но сил хватило пробормотать: «Придурки» и натянуть до подбородка одеяло. К обеду она проснулась снова и лежала, чувствуя, как саднит между ног — так ей там натерло. Фушигуро дрых сидя, привалившись к дверному косяку. Итадори как кошка свернулся у нее в ногах, на одеяле. К вечеру Нобара опять проснулась, вяло поковыряла приготовленный Итадори ужин и поняла, зачем ей дарован Резонанс — убить их. С особой жестокостью. Мучительно. И кроваво. — Вы, два идиота, сделали что? — спросила она, мрачно раздумывая, куда воткнуть палочки в Итадори, чтобы не сразу наповал, а перед смертью он еще ужасно помучился. Итадори смотрел на нее ясными глазами, обняв ее ноги. Фушигуро запоздало прижимал к заплывшему глазу примочку. — Перевернули ее? — спросил Итадори, будто жизнь ему была вообще не дорога и совершенно надоела. — Это было случайно, — сказал Фушигуро. И Панде голову они тоже оторвали случайно? Нобара откинулась на заботливо подложенные под спину подушки. Она всегда могла вырвать у них по клоку волос и пару часов спамить по ним Резонансом. Вбить им в дурьи головы гвозди. Выйти за них замуж, и пусть бы их сожрала Хасихиме. — Вы, два отброса, — сказала она почти ласково, — всю чашу разлили. Там, кретины, ни капли не осталось. Они, идиоты, переглянулись и закивали. Их смерть не могла быть быстрой. Хотя... — Переёбывайте, — сказала Нобара устало. — Следующий ритуал можно провести в ноябре. Нам придется тренироваться.