Часть 3. Шепот измены

Тронный зал поглотила гнетущая тишина, тяжелая, как саван. Воздух, пропитанный запахом остывшего воска, древнего камня и едва уловимой сладости гниющих черных роз, висел неподвижно. Фобос восседал на своем троне, высеченном из единой глыбы обсидиана, но его мысли были далеко от дел разоренных провинций и донесений о казнях. Его терзала тень. Неосязаемая, но неумолимая, как ржавчина, разъедающая сталь. Седрик изменился. Внешне — все та же безупречная маска. Поклоны, отточенные до механического совершенства. Слова, острые и ядовитые, точно жала скорпионов. Но пламя, что прежде пылало в аметистовых глазах — смесь порочной преданности и язвительной ненависти, согревавшая самолюбие Фобоса, — теперь угасло, оставив после себя лишь холодный пепел отстраненности. Взгляд советника стал скользящим, уклончивым, устремленным в некие внутренние бездны, куда Фобосу не было доступа. Эта мысль — что у его змея появилась своя, сокрытая от него жизнь, — жалила больнее любого кинжала. Однажды, когда багровый свет заката залил витражи, превращая изображенных на них минотавров в кровавых призраков, Фобос не выдержал. Он послал слугу в покои Седрика с лаконичным приказом: «Явиться». Ожидая, он метался по опочивальне, где тяжелые портьеры поглощали дневной свет. Желание вспыхнуло в нем — грубое, знакомое. Ворваться, вцепиться в соломенные волосы, пригвоздить к стене, впитать боль и покорность с его губ. Заставить вновь увидеть только его, ощущать только его власть. Унизить. Сломить. Стереть эту новую, чужеродную уверенность. Но на пороге его остановила собственная гордыня, взлелеянная за годы абсолютной власти, острая, как шипы на его троне. "Он должен приползти сам. Он должен вымаливать мое внимание. Я — тот, кто позволяет. Не тот, кто требует". Он отозвал приказ. Слуга, не успевший даже постучать в дверь советника, вернулся с недоуменным поклоном. Но тревога не отступила. Она сгустилась в черную, вязкую смолу на дне его существа. Он вспомнил их последнее соитие — яростное, отчаянное, больше похожее на битву, где каждый пытался доказать свое господство над другим. После этого Седрик отдалился окончательно, укрывшись за стеной молчаливой учтивости. "Что ты скрываешь? — мысленный шепот был полон яда. — Чей образ встал между нами?" Он не знал ответа. Но чувствовал его присутствие. Зловещую, незримую грань, протянувшуюся от сырой подземной темницы прямо в сердце его власти. И эта грань отныне разделяла их — Принца и его Советника. Немая, твердая и предвещающая лишь кровь.

***

В своей спальне, Седрик замер, уловив отзвуки шагов за дверью. Отмена приказа была красноречивее любого вызова. Фобос чуял неладное. Их извращенный танец на лезвии бритвы приближался к кровавой развязке. И тогда воспоминание накрыло его, внезапное и удушающее, как волна черной смолы. ...Пыль на простынях в гостевой спальне. Горячее, влажное тело Фобоса под ним, содрогающееся в конвульсиях непривычного, запретного наслаждения. Его собственные пальцы, впившиеся в тонкие запястья Принца, прижимающие их к грубому матрасу. Глухой, подавленный стон, вырывающийся из его губ — не от боли, а от капитуляции, от падения с пьедестала, на который сам же себя вознес. «Я внутри», — его собственный голос, хриплый и властный, прозвучал в памяти, отдаваясь эхом в тишине. Он видел, как под ним трепетало это совершенное, божественное тело, как аквамариновые глаза, всегда полные надменности, застилала туманная влага немого шока и рождающейся, порочной сладости. Это была не просто близость. Это был акт узурпации. Он, уродина, тварь, не просто проник в плоть Повелителя — он на миг завладел его волей, его духом. И в этом мимолетном торжестве была наркотическая, темная сладость, сравнимая лишь со вкусом абсолютной власти. Воспоминание отступило, оставив во рту привкус пепла и соли. Оно было не о любви или страсти, а о ядовитой, взаимной зависимости, о связи, сплетенной из шипов унижения и сладости порока. Седрик открыл глаза. Перед ним снова возникли два лика: маска ледяной, божественной красоты Фобоса, воплощение власти, которой он продал душу, и опаленное борьбой лицо Калеба, чьи глаза, цвета ядовитого изумруда, жгли его душу немым вопросом и силой, рожденной не из разрушения, а из стойкости. И он с глухим ужасом осознал, что мысль о приказе прийти к Фобосу вызвала в нем не привычное порочное влечение, а тяжелый, свинцовый страх — не за себя, а за того, кого он укрывал во тьме. Страх, что тайна будет раскрыта, и зеленый огонь в тех глазах будет потушен навеки его же рукой. Пропасть внутри него разверзалась все шире, и Седрик уже не видел дна, готового поглотить его целиком. Цепь, сковывавшая его с Фобосом, казалась прочнее стали, но каждое слово Калеба, каждый взгляд из подземелья, становились напильником, что медленно, неумолимо перепиливал ее звено за звеном.