Гремучая смесь

Шаги я слышу каким-то чудом, они пробиваются сквозь мои безрадостные мысли. О свободе, не о Сеймее. О нем и его реакции, после очередного моего поражения Агацуме, думать нельзя. Отлепляясь от двери частями: сначала лбом, потом ладонями — я отталкиваюсь от нее, стараясь игнорировать боль в руке, и отхожу тихо, осторожно, в тайне надеясь, что это какой-нибудь селянин. Тогда мне удастся его провести и выбраться. Но это не крестьянин и не фермер. Это Агацума, ему в спину бьет свет фонаря, делая его волосы серебристыми. На шее белеет привычная повязка. Я ненавижу его так сильно… Почти также сильно, как боготворю Сеймея. И Агацума проступает в моей вселенной, смело переступает порог — границу и остается в сознании. Высокий и тощий, теперь он стоит ко мне лицом, хотя еще не может разглядеть меня в сгустившейся у стен темноте сарая. Она не клубится, лишь обступает меня плотным коконом — окружая, давая мне временное укрытие и фору. И я почти в восторге, потому что Агацума — это чертова боль. Повсюду, куда бы я ни бежал, где бы ни был, что бы ни делал. Есть чертов Агацума и его успех, который мне пока никак не превзойти. Я смотрю в его спину и дышу в затылок, но не могу обогнать. Я так мечтаю, чтобы его не было. Смотреть на него больно. Тем более, что Агацума… старше и, что уж теперь, блядь, сильнее. И этого мне ему не простить, как и переломанного, смятого имени. Оттого я ставлю на неожиданность — все надеюсь, что бойцовские качества Агацумы хоть в чем-то преувеличили поклонники. Хотя до этого Агацума показал, что и они его недооценили. Даже его странный неустойчивый нрав и срывы, к сожалению, не могут испортить его умения драться, как сам дьявол. И я… Я смогу больше. Но пока еще нет, и я не знаю, что делать, если я не справлюсь достаточно скоро, а Сеймей, как он иногда обещает, снова позовет Соби. Я слышу насмешливый голос Сеймея в голове и бросаюсь вперед, не в силах терпеть комментариев. Моя сила в одиночестве втрое меньше обычного, и я… все время об этом забываю. Иллюзии не слушаются из-за того, что я в накале. Они не срабатывают, но я упрямо напрыгиваю на вовсе не скованного страхом или хотя бы удивлением Агацуму, почти забывая о боли. Та, что разрывает грудь — много больше. И Агацума в центре этой боли в груди, он тот предел, который мне не превзойти, он тот боец, которым мне не стать, он — мое поражение, и я готов умереть, но не проиграть. Нисей бросается на меня, и это более, чем ожидаемо, но все же он успевает до меня дотянуться. Он больше всего похож на дикого кота, который шипит и царапается, что неприятно, но вряд ли опасно. Довольно скоро я валю его на пол, прижимая к неровным доскам собой. Его волосы, придавленные к половицам нашим общим весом, не дают ему поднять голову. Приходиться признать, что это тоже дурацкая идея. Как и притащить его сюда, как и идти к нему самому, а не позвать Сеймея, чтобы забрал его. — Угомонись, — я в общем-то прошу. Дальше стоит сказать, что иначе мне придется его связать, но между нами это прозвучит слишком двусмысленно. — Я просто принес тебе поесть и сейчас уйду. Я слушаю Агацуму, но понимаю плохо, зато чувствую его тяжесть, тело странно наливается болью, и я выкрикиваю только: — Отпусти меня! Не смей меня трогать! — вместо пронзительно-требовательного окрика выходит сдавленное шипение. — Слезь с меня! Прикосновение жжет и будит воспоминания. Взгляды, полу-ощущения, ожидание, жар — иллюзия близости… Ненависть заходится, разгорается, подстегиваемая болью — я задыхаюсь, но не сдаюсь. Агацума так близко, как нельзя было допустить. Никого, кроме Сеймея. Наверное, Агацума не очень тяжелый, но он повсюду, и от ощущения его сверху меня выворачивает наизнанку. Во всех смыслах. Отвращение мое абсолютно, и я пытаюсь скинуть Агацуму с себя. От напряжения наполняются и ноют вены, ребра стискивают меня, мешая вдохнуть, а по телу волной идет жар, и кровь пульсирует в висках, бухает в такт взбесившемуся сердцу, заглушая все. Даже голос Сеймея в голове. Сеймею не нужно быть со мной, чтобы оставаться во мне, но… Теперь сознание не дает мне обмануться или ускользнуть, я не хочу видеть Агацуму, но чувствую его на себе и не могу игнорировать. Блядь! — Мне ничего не нужно от тебя! Тебе что мало чертовой победы? — выплевываю я первое, что приходит в голову, а моя грудь вздымается новым вдохом, встречаясь с грудью Агацумы. И слова застревают в горле, жгут. Запрокинув голову, сквозь боль, я вижу дверной проем. Он похож на пасть. Мне тошно от собственного бессилия, и я не собираюсь принимать подачек Агацумы. Я то ли отпихиваю его, то ли пытаюсь поймать в захват и поменяться местами, но Агацума легко пресекает все мои попытки сопротивления: перехватывает руки, прижимая мои ладони к полу, и я вскрикиваю снова. Боль из раненой руки расплескивается вокруг, поднимается к локтю и плечу, накрывает волной. «Больно», — но я молчу, лишь дышу, пытаясь выключить все чувства сразу, но с таким контролем у меня плохо. — Что ты хочешь? — выдыхаю я чертовски не спокойно. Чего хочу я? Я хочу победить, хочу хотя бы выбраться, но… не представляю, как явиться под очи Сеймея таким. Жалким? Поверженным? Бессильным перед Агацумой. Таким… Боль, ненависть и жар, образуя гремучую смесь, на раз оборачиваются желанием. Убить Агацуму — то, что нужно?! Сердце, чертово сердце, стучит, как загнанная в угол, пойманная мышь. Я не знаю, каким мне следует быть. У меня нет указаний Сеймея о том, как стоит вести себя с Агацумой — лишь полная свобода, и я захлебываюсь в ней, как и в своей беспомощности. Как оправдать ожидания Сеймея, как выполнить его новые приказы? А Агацума издевается, но я не могу понять смысл его игры. Ребра ноют сильнее, и жжет уже не один палец, а все вокруг него, я почти не могу пошевелить рукой. Боль и жар туманят разум, отвлекают, стягивает к себе внимание, мешая подбирать слова. Моя ненависть к Агацуме все растет, но… тело, многие месяцы многократно доведенное до пика желания и лишенное продолжения, вдруг решает превратить ненависть в напряжение — я в ужасе распахиваю глаза, чтобы… только не закрыть их и не узнать, как посмотрел бы Сеймей. Я задумываюсь: чего я там хочу? Не знаю даже. Что заставило меня забрать Нисея с собой? С Сеймеем я действительно просто не хотел говорить, но что мне стоило оставить Нисея там, где мы подрались? Он бы сам с успехом вернулся, или Сеймей нашел бы его… Он, кстати, и тут может его найти, но пока не ищет… Тоже интересно — почему? — Для начала, чтобы ты перестал пытаться меня убить и поел. Это много, конечно. Особенно первая часть. Я чуть ослабляю хватку и приподнимаюсь. Так я успею и отреагировать в случае чего, и проверить наши шансы на сотрудничество. — Тебе ведь больно. Я стараюсь говорить спокойно, хотя начинаю нервничать: я достаточно хорошо знаю Рицку, чтобы не сомневаться — он уже крадется к нам, и Нисей ни в коем случае не должен этого понять, а значит времени мало. — Договоримся, что следующие тридцать секунд у нас перемирие. Я отпускаю тебя, а ты даешь мне уйти. — Да, — я выбираю последний вопрос, и мне не нужно время на раздумье, только бы Агацума отпустил. Ушел. Чтобы больше не чувствовать… это. Желательно не чувствовать ни-че-го. Агацума поднимается, и холод вползает под мою рубашку, просачиваясь из-под пола, словно того и ждал. Агацума запирает за собой дверь, а мне странно хочется его окликнуть, но я молчу. На самом деле я вовсе не хочу оставаться тут один. Это достаточно стремно, и липкий страх вперемешку с детскими воспоминаниями догоняет меня, стоит только понять, что меня не ждет смерть от жажды и голода. Но я не хочу есть — не хочу брать ничего у Агацумы и решаю терпеть. Это странное решение, зато оно соответствует моим представлениям о том, чего бы ждал от меня Сеймей. Перед лицом опасности я должен остаться сильным, непреклонным, холодным, почти мертвым и совершенно бесчувственным. И не бояться. «Все верно?» — мысленно уточняю я у Сеймея, и он кивает. Я слышу то, что хочу слышать? И я играю в эту игру даже сам с собой, отодвигая свои чувства — я исполняю роль. Реальность — это то, что я хочу видеть? — Видишь, я цел, — заявляю я Рицке, который выходит из-за куста сирени. Он смотрит недоверчиво, но скоро мы идем к дому шаг в шаг. Я знаю, что Рицка хочет оглянуться, хочет даже прийти к Нисею и попробовать помочь, но Нисей не оценит, хотя за что ему ненавидеть Рицку, я не знаю. Но это и значения не имеет. И все же зачем я делаю это? Я не обещал Сеймею беречь его бойца… я не собирался убивать его бойца и вовсе не хочу его пытать. Я просто… забрал его у Сеймея на время? Это время может дать мне… Что? Сеймей придет завтра или через три дня, но он придет, а я по-прежнему не хочу его видеть. Или хочу? За этими мыслями мы приходим в дом, и Рицка заваривает мне кофе. Он не спрашивает больше, но по всему видно — думает примерно о том же. Если бы Агацума догадался притащить сигареты, я бы не справился, но их нет, и я решаю ждать. Раз он принес корзину, значит не станет убивать меня. Что тогда? Я очень растерян, но мне не стоит задаваться этими вопросами, лишь держать голову высоко. И спешить к Сеймею. Он не станет искать меня, он знает, что я вернусь сам и ждет этого — я должен справиться. Но я не представляю, как вернуться поверженным. Я уже почти боюсь и этого тоже. «Нет!» — я запрещаю себе страх, запрещаю жар, запрещаю телу чувствовать и не лелею руку со сломанным пальцем, которая немеет уже до локтя, но я пытаюсь опереться на нее, словно с ней все в порядке и теперь, в одиночестве, не сдерживаю вскрик. Я не верю, что мои, никчемные без Сеймея, силы смогут помочь. Поставив передо мной чашку, Рицка вдруг задает новый вопрос: — Ты не мог оставить Сеймея, а он сможет? Я кашляю, утыкаясь в Рицку взглядом: он задумчив и даже расстроен. Говорят, что до встречи с Сеймеем Нисей хоть и не был классным парнем, но был в общем… нормальным. И я в это верю, я тоже был нормальнее до Сеймея. — Если отнять у Сеймея что-то его — он не простит, — говорю я невпопад. Рицка нервно хихикает, а потом садится рядом со мной и утыкается головой мне в подмышку. — Он так и так нас с тобой не простит, — сообщает он, но я знаю, что ему страшно. Это не тот страх, что сковывает тело, лишая возможности действовать, но горькая и липкая тревога. Которая, тут Рицка прав, была и раньше, и не столь важно, что я не просто победил бойца Сеймея, но украл его. Есть, конечно, свое удовольствие в том, чтобы видеть себя спасителем кого-то от Сеймея, это вообще могло бы сойти мне и за цель жизни, но… разве поэтому я притащил Нисея сюда? Отпивая кофе, я понимаю, что Сеймей не огорчится, что я задержал Нисея. Это он мог бы даже приказать мне сделать, просто чтобы помучить Нисея. Сеймей и правда придет, он будет улыбаться, и говорить, и даже меня похвалит. Независимо от того, как я буду обращаться с Нисеем. Он может даже надеется, что плохо… но если хорошо… Сеймей и это превратит в пытку для Нисея. — Я отпущу его завтра, — решаю я. — Потому что мы ничем не можем помочь? — Рицка и правда спрашивает, и правда хочет помочь. — Похоже на то, — соглашаюсь я, понимая, что тоже хотел бы… помочь. — У каждого свой путь… и я не знаю, почему Нисей выбрал этот, но… «Но разве на самом деле Сеймей дает кому-то выбор?» — думаю я следом. Он ведь обводит вокруг пальца, он дарит тебе твои самые сокровенные желания поначалу, а потом ими же и бьет, и с этого крючка непросто соскочить. Да что там непросто — невозможно. Я смог только потому, что Сеймей сам решил меня сбросить. Не думая и не зная, как я смогу выжить. Даже, наверное, этого не желая. Рицка отправляется спать, а я остаюсь читать, просто потому, что сон не идет, идут только мысли. О Сеймее и о Нисее, и под утро я снова оказываюсь у двери сарая.