Глава 14 «Убийцы и невинные» | Часть I

Я так тебе откроюсь, распорю все швы — смотри

Каждый, кто зашивал меня, забыл что-то внутри

Ты просто будь стерилен, когда погружаешься

Давай посмотрим вместе, как ты облажаешься

АИГЕЛ «Чудовище»

Баджи сидел, положив голову на кровать Майки и прижавшись к его руке щекой. Так было спокойнее. Чувствовать, что его кожа теплая, слышать ритмичный писк кардиомонитора, вторящий ударам сердца. Стараться вообще ни о чём не думать. Но думать обо всём сразу. Майки впервые был так близко и так далеко одновременно. Баджи не представлял без него жизни, потому что большую её часть они провели вместе. Они познакомились в раннем детстве, совсем ещё каком-то мелком микробышистве, года в четыре, наверно. Баджи точно не помнил, в какой именно момент он стал настолько буйным, что у мамы кончились силы терпеть его выходки, и она решила: пусть бьёт сверстников не во дворе, а в секции. И отвела его в додзё. Волею судьбы, вселенной, небес, богов и демонов, самым близким к их дому было додзё семьи Сано. Вот там они с Майки и встретились. Первая их встреча — это было что-то вроде любви с первого взгляда. Только вот Баджи посмотрел на Майки от силы пару секунд и понял: он должен, обязан просто, ему втащить. У этого порыва не было причины, это нечто на уровне инстинктов. Баджи нужно было есть, спать, дышать и втащить вон тому светловолосому мальчику. Вот-прям-щяс. Видимо, у Майки возникло ровно такое же желание, потому что они полетели друг другу навстречу так быстро, что их никто не успел остановить. Спустя секунду они уже самозабвенно колотили друг друга. Тот поединок закончился ничьёй, потому что их быстро разняли. Оба получили от деда Сано, но нотации им читал почему-то Шиничиро. Он казался тогда дико взрослым, хотя сколько ему тогда было — лет четырнадцать? Баджи не помнил, что Шиничиро тогда говорил, зато запомнил слова Майки после. Когда Шиничиро отправил их обратно в додзё, уйдя по делам, Майки обернулся к Баджи и сказал: — Он крутой, да? Брат мой. — Крутой, — согласился Баджи. — Я таким же буду, когда вырасту, — заявил Майки, который тогда ещё никаким Майки не был, для Баджи он ещё не был даже Манджиро, ведь он всё ещё понятия не имел, как его зовут. — А вот и не будешь, — возразил Баджи, которому срочно надо было догнаться после прерванной драки. — Спорим, буду? — Спорим, нет! И они ударили по рукам. — Погодь, — сказал Баджи, на которого вдруг снизошло: — А как я узнаю, стал ты крутым или нет? Эта задача заняла весь его четырёхлетний мозг, так что он встал столбом и уставился на Майки. А Майки смотрел на него огромными чёрными глазищами и своим четырёхлетним мозгом тоже пытался придумать решение. — Ну… — протянул Майки. — Тебе придётся тусить со мной. — Чо, все десять лет? Это ж дофига. — Тогда можешь сразу сдаться и проиграть, — предложил Майки. — Ага, щяс! — фыркнул Баджи. — Но десять лет с тобой — это капец, конечно. Сказал Баджи Кейске и остался рядом с ним почти на двадцать. И всё же он был прав, десять лет с Майки — это капец. Двадцать лет с Майки — пиздец полный. И Баджи так нравилось, что он готов был прожить рядом с ним ещё хоть две сотни лет. — Я, кстати, проиграл в том тупом споре, — сказал Баджи сейчас, потёршись о руку Майки щекой. — Потому что ты такой же крутой, как Шиничиро. Только я не знаю, на что мы спорили. Хочешь, я тебе таяки куплю? Целую коробку. Хоть каждый день по коробке. Пока у меня вообще все деньги не кончатся. А потом я скажу, что продам почку, чтобы и дальше покупать тебе таяки. А ты скажешь, что я придурок, потому что почка не отрастёт, даже несмотря на то, что я бакэ-нэко. А я скажу, что отрастёт. И мы будем спорить полдня. А потом пойдём вырезать почку, чисто чтобы проверить. А потом кто-нибудь, скорее всего, Чифую, скажет, что мы оба конченые. Позорное и жалобное «ты только проснись» так и не слетело с губ. Потому что на самом деле Баджи уже не раз Майки об этом просил. Распрямился Баджи только когда, когда дверь палаты тихо открылась. — Без изменений, да? — спросил Такемичи, заходя. Баджи лишь молча кивнул. — Я посижу тут с ним, а ты пойди поспи, на тебе лица нет. На самом деле уходить не хотелось. До того момента, как закончится время посещений, а за окнами сгустятся сумерки было ещё пару часов. Баджи предпочёл бы провести их здесь, а не в бесплодных попытках уснуть. Но Вакаса придумал им график и сказал, что лично сожрёт каждого, кто попробует этот график нарушить. Лицо у него при этих словах было такое, что Баджи не сомневался — реально ведь сожрёт. — А что, если он никогда не очнётся? — спросил вдруг Такемичи, грустно смотря на Майки. — В смысле «никогда»? — переспросил Баджи, будто не знал такого слова, будто не понимал, что оно может значить в сочетании с «не очнётся». — Мы ведь даже не знаем, что с ним… — Херню-то не неси! — оборвал его Баджи, сам испугавшись того, как резко прозвучал его голос. — Прости, — Такемичи потупился, — мне правда жаль. — Да ничего, — отмахнулся Баджи, успокаиваясь. — Ты только не сдавайся раньше времени. — Я не сдаюсь, — ответил Такемичи, но улыбка у него вышла невесёлой.

***

— Эм… и тебе доброй ночи? — от этой фразы Риндо Харучиё проснулся. В смысле окончательно. Потому что несколько мгновений назад его что-то разбудило, буквально столкнув с дивана и заставив броситься вперёд. Этим чем-то (как понял Харучиё только сейчас) была катана, теперь упирающаяся Риндо в шею. Точно между ключиц. — Какого?.. — выдохнул Харучиё, глядя на меч отчаянно слипающимися глазами. Меч ожидаемо не ответил, хотя и Харучиё, и Риндо смотрели на него так пристально, что стоило бы устыдиться и заговорить. Но раз катана молчала, Харучиё решил стребовать ответы с Риндо. Ну не ему же самому объясняться, в конце-то концов. — А ты что делал? — Окно встал закрыть, — ответил Риндо, показательно толкнув рукой одну из створок панорамного окна, которая действительно оказалась не заперта. Харучиё потёр рукой глаза, в них словно песка насыпали. Судя по этому ощущению и неясному полумраку за окном, было какое-то отвратительно раннее утро. Как уснул, Харучиё не помнил, но не нужно быть детективом, чтобы понять: он вырубился на диване у Риндо где-то между сериями дорамы, которую Риндо включил со словами: «Она восхитительно тупая (дорама или главная героиня? Харучиё не был уверен), хочу посмотреть, как ты будешь беситься». И он действительно бесился и плевался ядом (в переносном смысле, в буквальном свой яд он держал при себе) первые две серии, а потом начал зевать. А вот что было дальше Харучиё не слишком понимал. Риндо, судя по его ошарашенному лицу, тоже. В курсе, видимо, была одна катана, но она, конечно же, не кололась. Харучиё задумался: подобным образом меч реагировал разве что на смертельные угрозы владельцу и то не всегда, только если унаследовать катану было некому. Она вроде как о себе заботилась, кто-то же должен её подпитывать. Но что опасного в Риндо, который просто решил закрыть окно? Что опасного в Риндо, от которого всегда так сильно пахнет желанием убивать? Что именно в нём конкретно сейчас было особенно опасно? — Ты не ложился что ли? — спросил Харучиё, оглядев одежду Риндо, ровно ту же, в которой он был до того, как Харучиё заснул. Обычно у себя дома спят всё же в пижамах. — Я… ну… — Риндо отвёл глаза, — рядом с тобой уснул. Харучиё снова задумался, отметил, что быстро Риндо с дивана соскочил, на полу даже лужа не успела натечь, хотя ливень за окнами хлестал приличный. — У тебя случайно рука не устала? — Риндо выразительно покосился на вытянутую руку Харучиё и ещё более выразительно на зажатую в ней катану, которая всё ещё упиралась остриём в его шею. — Может, уберёшь? Вздохнув, Харучиё опустил меч, прижав лезвие к запястью. — Стой! — Риндо вцепился ему в предплечье так неожиданно сильно и резко, что Хару не успел отпрянуть. Лишь вскинул голову и ошарашенно уставился на него. — Да что за странная у тебя склонность вскрываться в любой непонятной ситуации?! В сонный ум даже никакого едкого ответа так сразу не пришло. — Это не то чтобы моя, — вышло как-то слишком мирно для того, кто держал демонический меч у собственного запястья, потому что именно на этих словах Харучиё невыносимо захотелось зевнуть. Обе руки были заняты, поэтому пришлось зевать в плечо. — Это катане надо. Типа плата. Её надо демонической кровью поить. — Так, может, моей? — спросил Риндо. И катана вдруг сама собой дёрнулась, едва ли из рук не выпрыгнула, пытаясь порезать его. Как хищное животное бросилась. Харучиё едва смог удержать её. От резкого рывка запястье отозвалось болью. Раньше катана — хоть и была стервой конченой — никогда себя так не вела. — Это чего с ней? — теперь Риндо покосился на меч опасливо. Вот это правильная эмоция, неужели чувство самосохранения включилось. — Это она тебя, кажется, хочет, — ответил Харучиё. Прозвучало двусмысленно, и Риндо это уловил мгновенно. — Если я сейчас пошучу про то, что ты хочешь в меня свой меч вставить, ты меня сильно убьёшь? — а нет, всё в норме, чувство самосохранения у Риндо так же, как и всегда, отсутствовало. — Несильно, — сказал Харучиё, потому что вышло тупо, но смешно, — но убью. — Ну вот и давай, несильно, — предложил Риндо, заглядывая ему в глаза с таким отвратительно доверчивым спокойствием, что Харучиё захотелось заскулить что-то не менее отвратительно жалобное вроде: «Ну не смотри на меня так». — Нет, — отрезал Харучиё, пока только словами, а не катаной. — Пусть моей кровью давится. От его яда с катаной, к несчастью, ничего не делалось. С самим Харучиё от таких кровопусканий тоже не особенно. А вот что будет с Риндо — неизвестно. В смысле вдруг катана в него вопьётся и не выпустит, пока досуха не выпьет. Риндо посмотрел на него ну очень осуждающе, а потом вдруг выдал самую тупую фразу, которую Харучиё слышал за жизнь: — Это ты так обо мне заботишься. И даже без вопроса! Утверждает он тут, сволочь! Да никто перед Харучиё ничего не утверждает, когда у него в руках меч. — Это я так о себе забочусь, чтобы мне от срока за убийство отмазываться не пришлось, если она вот, — Харучиё выразительно указал взглядом на катану, — решит из тебя всю кровь выпить. Но на Риндо это вообще не подействовало. Он уже решил, что Харучиё такой весь из себя хороший, и перешибить бетонную стену головой было проще, чем эту уверенность. Кстати, Харучиё был уверен, что со стеной Риндо бы справился. Но худшее, что он сделал: очень так влюблённо и почему-то виновато на Харучиё посмотрел. И это было всё. Это было слишком. Настолько слишком, что Харучиё вывернул запястье из хватки Риндо и резанул себя по венам. Поглубже так, чтобы пробрало. Чтобы всё это стало чуть более выносимо. Более реально. И чтобы катана напилась и исчезла. Паразит грёбаный. Риндо вздохнул, отпустил Харучиё и ушёл. Впрочем вернулся почти сразу же с аптечкой. Дождался, пока катана — явно со злости, что желанную вкусняшку не дали — выпьет из Харучиё больше крови, чем обычно, и исчезнет. Потом усадил Харучиё на диван, стёр кровь, обработал рану каким-то заживляющим средством, хоть и сказано ему было, что само быстро затянется, перетянул запястье бинтом. Потом сказал: — Рано капец, поспи ещё. Хочешь, в гостевой тебе постелю? Харучиё не понимал, что с ним. Это чувство нарастало постепенно ещё с того момента, как Риндо предложил порезать его вместо себя. А потом становилось только хуже и хуже, когда Риндо смотрел, когда за плечи бережно брал и подталкивал, когда рану обрабатывал. От этого чувства почему-то хотелось плакать. Снова. Даже ещё более позорно, чем когда Риндо его поцеловал. И не умер после этого. Ни от яда Харучиё. Ни от самого Харучиё. Он ведь от боли не плакал лет с пяти, а тут непонятно отчего тянуло разрыдаться второй раз за сутки. Ещё и протяжно так. С подвыванием. — У вас есть блядская гостевая? — кое-как выдавил из себя Харучиё. — Блядской нет, обычная есть, — улыбнулся Риндо. И вот Харучиё понял, что нечто общее у них с катаной всё же есть. Ему тоже нужно было — до дрожи, до одури просто — в этого шутника хренова, в Риндо, мать твою (да и отца туда же), Хайтани вгрызться. И Харучиё вгрызся. Не укусом, правда, поцелуем, резким и неловким, судорожным. Но оказалось, что Риндо умеет такие поцелуи отлично подхватывать, обращать их во что-то медленное и тягучее, останавливаться за секунду до того, как Харучиё станет некомфортно, улавливая момент то ли шестым, то ли шестьсот шестьдесят шестым чувством. За это Санзу его ненавидел. За это Харучиё его любил.

***

Чифую проснулся с Казуторой и мыслью. Вообще-то, он предпочёл бы проснуться только с Казуторой и блаженно пустой головой. Это была бы идеальная комбинация, типа как флеш рояль в покере, когда ты выкладываешь на стол карты и заберешь банк. Но в целом даже комбинация Казуторы и мысли тянула минимум на стрит флеш. Потому что он, так и не проснувшись, обнимал Чифую, устроившись головой на плече.Чифую продолжил бы лежать так и дальше, ведь, судя по свету, едва пробивавшемуся из-за штор, было ещё рано. Но мысль буквально зудела в голове. Чифую был уверен, что это именно она разбудила его, как будит пищащий над ухом комар. Для того, чтобы избавиться от мысли, коварно переложив её в чужую голову, требовалось достать смартфон. Не разбудив при этом Казутору. Потому что, боги свидетели, сейчас Чифую понимал ту женщину со старинной гравюры, которая отрезала часть кимоно, на которой уснула кошка. До тех пор, пока Казутора не проснётся, плечо Чифую — это его подушка. Проявив чудеса ловкости, Чифую всё же ухитрился достать смартфон из-под подушки, разблокировать, найти контакт Наото и даже настрочить сообщение, не уронив смартфон себе не лицо. «У меня мысль. И прежде, чем ты пошлёшь меня, потому что сейчас блядских шесть утра, дочитай. Если нет записи о судимости Казуторы, то можно проверить материалы дела по ограблению. Там же взлом с нелегальным проникновением и попытка разбоя. Это два разных дела за четвёртое ноября». Чифую отправил сообщение, перечитал. Что-то в тексте ему не нравилось. Он внимательно посмотрел на дату. Ему не нравилось что-то именно в четвёртом ноября, но он никак не мог понять что. Дату смерти Шиничиро он точно не перепутал, но всё же. Сообщение Наото прочитал довольно быстро. Либо уже не спал, либо забыл о благах ночного режима для смартфона. Судя по тому, что ответ пришёл довольно спокойный, скорее первое, чем второе. Наото — золото, а не парень — сказал, что постарается узнать. В переводе с языка скромности Наото это значило, что он справится где-то за час. Чифую, выгнав из головы мысль, закрыл глаза и отключился практически мгновенно, убаюканный мерным дыханием Казуторы. Проспал ещё около часа, а потом Казутора вдруг вздрогнул и точно свалился бы с кровати, если бы Чифую его рефлекторно не удержал. Сам Чифую понятия не имел, откуда у него такие рефлексы — хватать падающего Казутору, даже не успев проснуться. Хватать, прижимать к себе, оттягивая от края, и спрашивать: — Что случилось? — Кошмар приснился, — ответил Казутора, обжигая словами шею. — Расскажешь? Казутора то ли помотал головой, то ли просто потёрся щекой Чифую о плечо. — Не помню толком ничего. Темно было и кровью пахло. Прости, что разбудил. — Мне всё равно вставать, — ответил Чифую, гладя его по волосам. Это он тоже начал делать скорее рефлекторно, чем осознанно. — Кофе сделать? — Угу, — Казутора снова потёрся щекой, но теперь соглашаясь. Оказалось, что, когда в кровати лежит тот, кого ты любишь, выбираться из неё ещё труднее. Поэтому Казутора, видимо, из солидарности, тоже встал, хотя его организм ночного хищника явно не был адаптирован к жаворонковому режиму дурацких людишек. Всё, что в организме Чифую было от ёкая, против утра тоже яростно протестовало. Тем не менее Казутора решил продолжить чудеса самоотверженности и пошёл за Чифую на кухню, заявив, что поможет с завтраком. Примерно через две минуты он обнимал Чифую со спины и спал стоя, пристроив голову у него на плече. Как ни странно, Чифую считал это вполне себе помощью. Как минимум в выработке серотонина. Когда Чифую доделал кофе и поводил чашкой рядом с лицом Казуторы, а тот, пару раз смешно дёрнув носом, так и не открыв глаз, потянулся на запах, доза этого самого серотонина явно вбросилась Чифую в мозг и взорвалась там яркими фейерверками. У Казуторы была эта хитрая кошачья способность, позволяющая вводить человечий мозг в состояние умилённого ступора (очевидно, только затем, чтобы получить от умилённого человека еду или вцепиться ему в руку). И вот сейчас кошачья часть Казуторы активно взаимодействовала с человечьей частью Чифую. В смысле пока Чифую впал в умилённый ступор и не успел из него выпасть, Казутора куснул его за шею. Приятно так куснул. А потом ещё раз, уже за ухо. К счастью, у Чифую была ещё и ёкайская часть, которая оказалась не столь беззащитна. Он перехватил губы Казуторы своими, вовлекая в неожиданный поцелуй. И заставляя тянуться за следующим, когда Чифую вдруг ускользнул. Ускользнул, впрочем, только лишь за тем, чтобы развернуться в объятьях Казуторы. Вообще-то, так разгоняться не стоило, подумал Чифую, закидывая ногу Казуторе на бедро и прижимая его ближе к себе. Определённо не стоило, подумал Чифую, когда губы Казуторы чуть приоткрылись, и он ощутил чуть более острые, чем у человека, клыки своим языком. Через сорок минут нужно уже быть на станции, подумал Чифую, зарываясь руками Казуторе в волосы. Делать ничего по-быстрому не хотелось. Хотелось долго и приятно, чтобы никуда не спешить, никуда не опаздывать, ни о чём не волноваться и не думать ни о чём, кроме Казуторы. А сейчас нужно было на пары, делать виноватый вид перед преподавателями и оправдываться за прогулы. Концепт высшего образования переоценён, подумала та часть Чифую, которая слаба (и не переживёт зиму), в тот момент, когда одна рука Казуторы скользнула под футболку, а другая вверх по бедру. В тот момент, когда с губ Казуторы сорвался мягкий мурчащий полувздох-полустон. Самому же Чифую едва не сорвало крышу. И, вероятно, Чифую правда бы поддался и пропустил пары, вообще много чего бы пропустил, если бы не смартфон, начавший разрываться сообщениями. А в последнее время ничего хорошего это не предвещало. У Чифую, наверно, скоро разовьётся фобия, и он приучит всех писать ему одним огромным сообщением. — Думаешь, что-то плохое случилось? — спросил Казутора, чуть отстраняясь. И Чифую подумал: «Конечно, случилось — ты перестал меня целовать». Но в итоге лишь неопределённо пожал плечом, потянувшись за смартфоном. Открыв мессенджер, тут же понял, что не ошибся. «Такемичи и Эмма пропали, — писал Наото, — рядом с больницей, откуда должен был выйти Такемичи нашли отпечаток от тигриной лапы, а в квартире Эмы след от когтей. И кровь». Их общий чат разрывался. Типа как бомба. Над Хиросимой. Типа как сердце Чифую. Прямо сейчас. Чифую прикрыл глаза. И прежде, чем рассказать обо всём Казуторе, поцеловал его снова.