Глава 15 «Следы на снегу» | Часть I

Звон — дым,

Боль — всем.

Не плачь, малыш, я тебя съем.

Мельница «Василиса»

Баджи казалось, что так уже было однажды: он стоял у двери палаты, за которой был Майки и боялся войти. Когда же это было? В настолько далёком прошлом, что и памятью не дотянуться? В голову приходили лишь моменты, когда Майки мог волноваться за него. Сам же Майки всегда оставался несокрушимым, едва ли не бессмертным. Баджи не мог вспомнить, когда так же сильно переживал за Майки, но чувство дежавю не оставляло. Он уже ощущал это страшное предчувствие когда-то. Неопределённость нервировала настолько же, насколько и спасала. Была пространством возможностей. Если же дать ей определиться, будущему — сбыться, настоящему — наступить, тогда ничего уже нельзя будет изменить. Только принять. А сейчас с принятием у Баджи было сложновато. Если смерть Ханмы воспринималось как нечто на стыке неприятности и чёрной комедии, то вот от исчезновения Доракена было уже несмешно. От пропажи Такемичи и Эммы — тоже. Они словно все попали в какой-то идиотский хоррор, где их становится всё меньше и меньше, пока они не кончаются вовсе. А потом идут титры. Белые иероглифы на чёрном фоне. Минута молчания в кинозале. Баджи не знал, как скажет об этом Майки. О том, что его сестра и ещё один лучший друг исчезли. О «возможно, мертвы» Баджи даже думать не собирался. Чифую привести голову в порядок вообще не помогал. Чифую под грифом «больше никому» вывалил ему огромное сообщение со всеми уликами на Казутору и всеми же нестыковками в его деле: следы когтей на теле Ханмы его, но в базе данных Казуторы нет, и дела об убийстве по неосторожности на него нет, как и тяжких телесных, вообще он чист перед законом, был по крайней мере, а теперь уже, видно, не очень. Следы когтей рядом с местами пропажи — а не убийства! — Такемичи и Эммы ещё сами по себе ни о чём не говорят. Но. Всё это Чифую закончил веским «а ещё я его люблю». И вот что тут сделаешь? Непреодолимое притяжение между преступником и детективом, который его ловит? Или между незаслуженно обвинённым и его защитником? У Баджи голова взрывалась от мыслей. Он доверил бы Чифую жизнь, но не Казутору. Потому что за жизнь Баджи Чифую будет биться до последнего, а вот за Казутору — только в случае того, что тот реально невиновен. В противном же случае… будет ли сам Баджи биться за него? И как он скажет обо всём Майки? Что он вообще Майки скажет? Баджи глубоко вдохнул и нажал на дверную ручку. И тут же понял, что есть у него вопросы понасущнее и беды побольше. Палата Майки оказалась пуста. Если бы его перевели, если бы он очнулся или… неважно… Баджи бы знал об этом. Но отсутствие информации и распахнутое окно говорило о другом. Занавески колыхались на промозглом ноябрьском ветру. — Твою мать! — выругались за его спиной. — Самокритично, — хмыкнул Баджи. Голос матери он ни с каким другим не спутал бы. Особенно, когда она ругалась. — Если умный такой, скажи, куда он делся, — сказала мать, скрещивая руки и оглядывая палату сканирующим взглядом, словно Майки мог спрятаться где-то шутки ради. — Понятия не имею, ты тут работаешь, а не я! — огрызнулся Баджи. — Монитор видишь? — мать махнула рукой в сторону кардиомонитора. — Как он перестал сигналы подавать, так и примчалась. Как чувствовала, что тут не реаниматологи понадобятся. Баджи понятия не имел, с какой мыслью в голове проснулся Майки, так что реаниматологов далеко бы не отпускал. Сказав матери что-то типа дежурных «не волнуйся» и «не вызывай полицию» (да, вторая фраза тоже была вполне дежурной), он вылетел в окно, надеясь учуять запах Майки, уловить его след. Но за полчаса он успел обшарить весь район, а вот найти хоть след Майки — нет. Тогда Баджи всё-таки написал Чифую короткое: «Майки исчез из больницы». (Точнее, это выглядело примерно как «Майки изчз из блнцы» от нервов и спешки Баджи не особенно попадал по нужным кнопкам.) Но Чифую его понял и ответил ещё более кратким: «Угу. В курсе». И пропал из онлайна.

***

Чифую думал, что не сможет сконцентрироваться на парах. Он думал отсидеть лекции для галочки, болтаясь где-то между журналистской теорией и собственными тревожными мыслями, но Тачибана-сан была прекрасным лектором. Чифую же отметил, что в последние недели проводит с семейством Тачибана больше, чем с собственным. Наото и Хина сливают ему информацию, их отец ждёт Чифую в участке, а мать — на лекциях. — При работе в экстренных и кризисных ситуаций есть несколько, на самом деле, довольно очевидных правил, — говорила Тачибана-сан. — В первую очередь стоит оценить уровень опасности и риска, а главное — готовы ли вы этому риску подвергнуться и имеет ли это смысл. То есть, прежде чем лезть брать интервью у лидера бандитской группировки, посчитайте, какова вероятность выйти оттуда с эксклюзивным материалом, а не вперёд ногами. Чифую скептически хмыкнул. — Но разве вы не брали интервью у лидера группировки тигров-оборотней? — спросил кто-то с первого ряда, такой же осведомлённый о прошлом Тачибаны-сан, как и Чифую. — До этого я вела переговоры с низшими чинами банды, — ответила Тачибана-сан. — узнавая о характере их босса. Он был, скажем так, склонен к артистизму и нарциссизму. Хотел выставить себя этаким благородным антигероем. Подобные кадры любят поболтать с журналистами, впрочем, ценности в их словах немного. Манипуляции и самооправдания, так что я бы скорее приводила этот случай как неудачный пример. Риск того не стоил, но я была очень амбициозной и бесстрашной первокурсницей, а он — стареющим бандитом. Кажется, он воспринимал меня как смешного ребёнка. Чифую задумался: мог ли этот самый оборотень быть… дедушкой Казуторы? Мог ли Казутора унаследовать часть черт его характера? — Профессия журналиста всегда сопряжена с риском, — продолжала Тачибана-сан, — и каждый раз вам придётся решать: стоит ли эта правда того, чтобы рисковать ради неё жизнью. Второе же правило — воздерживаться от оценок и придерживаться нейтральной позиции. Новостной репортаж, освещающий кризисную ситуацию, должен быть лишён эмоций. Адресат должен иметь возможность сам составить мнение о ситуации, иначе вы рискуете скатиться в пропаганду. Когда пара закончилась, Чифую хотел выскочить из аудитории едва ли не первым. Собственная кризисная ситуация ждала его дома, наверняка от нервов уже меряла шагами комнаты и, возможно, на тех же нервах помыла полы. Только вот приступить к её немедленному освещению и всестороннему изучению Чифую помешали. Тачибана-сан остановила его, едва ли не за ворот толстовки схватив, и с пугающим «нужно обсудить свежие новости» оттащила его от остального потока рвущихся на волю студентов. — Это касается Хайтани и Ханемии, — сказала Тачибана-сан, а Чифую отчётливо ощутил наличие у себя души, потому что она медленно, но верно поползла в пятки. Чифую едва удержался от предательского: «Откуда вы знаете, что Казутора у меня?» Такой хернёй грешил Баджи, который при любом неконкретном наезде конкретизировал всё самостоятельно, так что Чифую и Казутора только и успевали зажимать ему рот. Стоп. С чего Чифую взял, что Казутора тоже Баджи затыкал? Подумать об этом толком Чифую не успел, потому что Тачибана-сан продолжила: — Они решили подать очередную апелляцию, но пока просто обвиняют вашу расследовательскую группу в клевете и вторжении в частную жизнь. Тут Чифую вообще перестал что-либо понимать, благо Тачибана-сан сунула ему под нос планшет с открытой новостной заметкой. В сам текст Чифую так и не вчитался, застыл, тупо глядя на крупное фото, отца Рана и Риндо Хайтани справа и отца Казуторы слева. В висках начала пульсировать боль. Как Чифую вообще мог забыть, что тем полицейским, который покрывал незаконный бизнес Хайтани старшего, был Ханемия? — Чифую? — осторожно спросила Тачибана-сан. Он поднял на неё взгляд. — Ох, прости, что так налетела. Я знаю, что на вас в последнее время так много всего свалилось. Хина рыдает всё утро после новости об исчезновении Такемичи и Эммы. Говорит, что это её вина. — Её вина? — непонимающе переспросил Чифую. — Я так и не поняла, в чём дело, — Тачибана-сан тяжело вздохнула. — Она сказала, что накануне исчезновения Такемичи обещал обязательно защитить её. Не спрашивай от чего. Я не знаю. Чифую почувствовал, что боль в его голове становится звенящей. Звонящей, как сигнал пожарной тревоги. Внимание, это не учения, всем срочно покинуть разум и сойти с ума. Заверив Тачибану-сан, что на Хайтани и Ханемию ему плевать, Чифую вышел из аудитории. Тачебане-сан он соврал, конечно же. В памяти начали настойчиво крутиться слова Хайтани-старшего, что Чифую окажется на его месте, за решёткой то есть. Но ещё навязчивее были мысли о Ханемии-старшем. Потому что с ним, как с найденным неизвестным в уравнении, всё стремительно начинало сходиться. Он смог зачистить прошлое своей жены, так почему не мог сделать того же для сына? Ну да, Чифую видел, что лет десять назад он был конченным мудаком, но люди меняются. Или не меняются, а просто не хотят иметь сына-уголовника в анамнезе. Такое вредно для продвижения по службе. Потому базы почищены, нужные люди успокоены взятками, сам Казутора убран куда-нибудь с глаз долой. Но вот отец сам оказывается в тюрьме, и Казутора вырывается из-под контроля и возвращается в Токио, чтобы отомстить. Мстит и потом начинает втираться в доверие, строить грустные глаза, потому что «подобные кадры любят поболтать с журналистами». Артистизм, нарциссизм, манипуляции, самооправдания. Ложь. Очень много лжи. Тянет на ещё одно расследование. Дипломное. Хотелось смеяться. И плакать. Вот прямо так в голос и чтобы кто-то по голове гладил. Неужели Чифую правда повёлся, обманулся, а весь его грёбаный интеллект упал в ноль, стоило только глазам Чифую заглянуть в бесконечно грустные глаза Казуторы? И вот сейчас Чифую должен заглянуть в них снова и сказать Казуторе идти сдаваться полиции. Рискнуть получить три глубокие раны от тигриных когтей. Стоит ли эта правда такого риска? Чифую бы просчитал, но он не математик. Когда смартфон завибрировал входящим сообщением, Чифую сразу понял, что не хочет его читать. Неким шестым чувством, почти прорезавшимся предсказательским даром ощутил, что там не спам с почты и не оживший чат университетской группы. Там очередной какой-нибудь пиздец, о котором Чифую не хочет читать. Он, возможно, больше ничего в жизни своей читать не хочет. Он, возможно, хочет теперь уйти в горы и стать отшельником, полностью отдаться своей нечеловеческой части духа зимы. Но сейчас он всё ещё был отвратительно человечным. Нёсся в поезде метро где-то между своим человеческим миром и Ёми, ровнёхонько посредине. Нырял в межространственную черноту между станциями. Мчал к непременно хреновому будущему, которое так и норовило сбыться, сделавшись хреновым настоящим. Чифую разблокировал экран. «Я всё-таки сдамся полиции, — писал Казутора. Чифую понятия не имел, откуда у Казуторы его контакт. Откуда у самого Чифую телефон Казуторы. — Неправильно, если ты будешь принимать такое решение за меня. Не хочу перекладывать ответственность. Я подумал и решил, что могу быть для тебя опасен. Вдруг я себя не контролирую. И тебя могут наказать за укрывательство преступника. Спасибо, что. Ну. Дал мне шанс». Чифую подумал. Едва не проехал свою станцию, выскочив лишь под механическое «осторожно, двери (в светлое совместное будущее) закрываются». Нырнул в плотную толпу, ощущая удушливый приступ клаустрофобии и желания всё-таки стать природным духом и уйти в горы. Поднимаясь на эскалаторе (ближе к людскому миру, дальше от Ёми), Чифую всё же повторил ошибку второй раз и разблокировал экран. Как известно, повторённая дважды неудачная шутка не становится смешнее, так и ошибка не становится правильнее. Потому Чифую написал: «Да. так будет лучше». И всё. Никакого «я люблю тебя» ни с той ни с другой стороны, потому что давай без этого, ему и так плохо, сделаем вид, что ничего не было, что мы взрослые люди, что мы в принципе люди, что все эти поцелуи, ночи в обнимку, кофе с утра — всё вот это ничего не значило, и сейчас мы безболезненно разойдёмся, двинемся в разные стороны, как поезда метро с одной станции. Двери закроются. Только споткнувшись о первую ступеньку лестницы, ведущей к храму, Чифую понял, что пришёл не домой. Домой ему не хотелось. Там будет слишком отчётливо ощущаться отсутствие Казуторы. Так остро, что будешь резаться о воздух при каждом вдохе и выдохе. А тут было пусто и тихо. Потому Чифую поднялся до самого верха, устроившись на ступенях под ториями, и принялся думать, что ему делать дальше. Без плана Чифую не мог. У него всегда был план. Надёжный, средненький, откровенно хуёвый, но был. Сейчас в его голове медленно формировалось нечто вроде: купить очень много бухла, вызвонить либо Баджи, либо Юзуху, лучше обоих, напиться в их компании, рыдать, отрубиться. Подобный план автоматически попадал в категорию «надёжный», и Чифую почти был готов оторвать голову от коленей и перестать позорно шмыгать носом сейчас, чтобы потом ещё более позорно шмыгать носом в другом месте. Новоприобретённые, новоотрощенное чувство, шестое, способное улавливать приближающийся пиздец, снова оживилось Вокруг сделалось темнее и холоднее. Чифую вытер глаза рукавом толстовки и распрямился. Смартфон завибрировал сообщением. Чифую решил, что как в сказках, ошибки тоже стоит повторять трижды, потому разблокировал экран. «Майки исчез из больницы», — писал Баджи. Точнее, это выглядело примерно как «Майки изчз из блнцы», но Чифую прекрасно всё понял, потому что Баджи в целом не часто утруждал себя тем, чтобы попадать по кнопкам, особенно в стрессовой ситуации. А он был в стрессовой ситуации. Чифую же — в кризисной. «Угу. В курсе», — быстро напечатал он в ответ и закрыл все окна. Чифую заблокировал экран, и в чёрном его зеркале поймал чужое отражение.

***

Вакаса поболтал виски в стакане без должного энтузиазма. Он был из породы тех, кто любит пить от веселья, а не от тоски, только вот грандиозных радостей в жизни не намечалось, а новый сорт виски для бара стоило бы опробовать. Только вот Вакаса не ощущал благородного вкуса, всё было как-то пресно и уныло, будто он пожевал облитую спиртом деревяшку. Но вряд ли дело было в виски. — Ты будто исчезаешь, — сказала Акане, сидящая рядом за барной стойкой. До открытия бара оставался час, а роль ответственного взрослого, который разбирается с документами в этот раз досталась Такеоми. — Я думал, ты у нас больше по исчезновениям. Акане посмотрела на него осуждающе. Она исчезала из мира людей вместе с первым снегом совсем не по своим вине или желанию. — Ты пропадаешь, Вакаса, — серьёзно продолжила Акане. — Включаешься, только когда что-то происходит, а потом снова закрываешься в себе. Такое чувство, будто Шиничиро не стало совсем недавно. «Или будто я регулярно вижу его, потому что, кажется, схожу с ума, ретравмируюсь и схожу с ума ещё больше», — подумал Вакаса. Когда-то, кстати, он читал о демонах, которые принимают облик недавно умершего возлюбленного и приходят к своей жертве ночами. Они выпивают из жертвы жизненные силы, заставляя её медленно угасать, пока в конце концов не убивают. Может, Вакаса стал жертвой подобной нечисти, а она так ловко маскируется, что даже чуткий нос Акане не уловил чужого присутствия. — В смысле я страдаю по нему слишком сильно? — спросил Вакаса, отпивая виски и отставляя стакан. Вкус лучше не стал. — Нет, — Акане замотала головой. — В смысле, кажется, я иногда чую на тебе его запах. Раньше почему-то не придавала этому значения, но сейчас думаю, не могут же запахи сохраняться так долго. Вакаса задумался и ощутил острое желание закурить. Неужели и правда к нему кто-то прицепился? Если исходить только из собственного состояния, то Вакасе всё равно вампирит его кто-то или нет. Депрессия делает это не хуже. Демоническая сущность могла бы стать чем-то вроде вредной привычки. Чем-то вроде сигарет. Можно было бы устроить соревнование: что убьёт его быстрее энергетическое истощение или рак лёгких? Примерно об этом он думал, выходя на улицу через чёрный ход и поджигая сигарету. Акане вышла следом. Хоть её нюх оками оскорблял табачный дым, но она не хотела прерывать диалог. Затягиваясь, Вакаса мимоходом отметил, что ещё недавно на этом асфальте лежал труп. Теперь даже следов крови не осталось. Реальность до чудовищного легко стряхивала с себя любые следы чужой смерти и продолжала вращать разноцветную карусель жизни, мгновенно забывая о тех, кто с неё сорвался. Вакаса сделал ещё пару затяжек. Если бы речь шла только о нём, он бы правда оставил всё как есть. Но речь шла о Шиничиро. Какая-то там сущность не смела притворяться им. Занимать его место. Поэтому Вакаса затянулся особенно глубоко, а потом рассказал всё Акане. Она, надо отдать ей должное, выслушала спокойно, покивала, подумала, потом ответила: — Честно говоря, понятия не имею, можно ли настолько хорошо скопировать запах, но пока эта теория кажется самой реальной. Обвешаем тебя защитными артефактами и к психотерапевту всё же запишем. Вакаса вскинул руки, потому что он уже был согласен на всё: хоть обвешиваться, хоть вешаться, хоть на психотерапию, хоть на психотропные. — Знаешь, что ещё в последнее время не даёт мне покоя? — спросила Акане со странным выражением лица. Она словно бы решала какую-то крайне сложную математическую задача в уме, при этом стараясь не забыть многоступенчатое условие. — Баджи и Казутора ведь хотели украсть мотоцикл на день рождения Майки… И тут Акане замерла. Очень так характерно замерла, медленно поднимая голову к затянутому облаками небу. Задумчивое выражение с её лица пропало, сменившись лёгкой отстранённостью. Вакаса видел это уже много раз, но никогда — так рано. — Снег пошёл, — тихо проговорила она, вытягивая раскрытую ладонь. С неба действительно крупными хлопьями начал валить снег. И стоило только первой снежинке коснуться кожи, как Акане исчезла.