Глава 16 «Неизданное»

Я делаю вид, что я цел внутри, пока мир горит.

Oxxxymiron «МИР ГОРИТ»

«Кого хрена, Чифую?» — навязчиво крутится в голове у Наото, пока он идёт от полицейского участка. Снег, засыпавший улицы, уже растаял, обратившись холодными лужами. Водяная взвесь так и висит в воздухе, и Наото думает, что подхватит простуду раньше, чем дойдёт до дома. И это действительно то, что ему стоит сделать? Просто сдаться? Уйти, так и не разобравшись в ситуации до конца?   Это не похоже на Чифую. Даже близко нет. И всё же.   «Нет ничего окончательнее и неотвратимее смерти. Нет ничего ужаснее смерти, в которой повинен ты. Мёртвые уже не могут ничего изменить, ничего никому рассказать. Только у живых есть возможность донести историю в нужные руки».   Наото замирает. Попадает ногой в лужу, но ему становится так плевать. На промокающую кроссовку. На пробирающий холод.   «И куда же мне стоит нести эту историю?» — спрашивает Наото у незримого Чифую, у Чифую из своей памяти.   «Забудь об этом. Выкини из головы. Скорми это воспоминание самому страшному чудовищу».   Курс мировой литературы, конечно, тлетворно повлиял что на Чифую, что на Сейшу, подарив им пагубную привычку выражаться метафорами, но в то же время научил говорить загадками и шифрами.   «Чудовищу, значит?» — думает Наото, усмехаясь. Он знает многих чудовищ, только вот Чифую явно имел в виду одно конкретное. И даже подсказал, где его найти.   «Иди домой, Наото. Тебя там вряд ли ждут, но не прибьют хотя бы».   У себя дома Наото всегда ждут, но сейчас ему нужно не к себе. Сейчас ему нужно донести эту историю до адресата бережно, словно запретную рукопись или неразорвавшуюся бомбу. Тайную историю. Неизданное.   Ни в коем случае не вскрывать. Иначе нечто ужасное, что ужаснее правды, вскроет его самого.  

***

Казуторе кажется, что он тонет. Он ощущает, как пол под ним медленно прогибается, становясь всё более вязким. За окнами дождь. И Казуторе кажется, что он заливает комнату так же, как заливал её солнечный свет, когда рядом был Чифую. Они всего раз проснулись в одной кровати, но Казуторе почему-то кажется, что это происходило сотни раз. Он отчётливо помнит, как солнце золотит волосы Чифую, как скользит по коже, стоит лишь Чифую сесть, спустив одеяло. Образ, размытый дымкой собственной сонливости кажется тёплым и уютным, как плед, как один из свитеров Чифую, которые Казутора ворует, потому что ему нравится ощущать запах Чифую вокруг себя.   Сейчас же вокруг себя Казутора ощущает лишь сгущающейся болото. Оно накрывает его с головой, погружая под мутную воду. Казутора не использует даже право на последний вдох. Как не использовал бы право на последнее желание перед казнью.   Он не должен был допустить всего этого. Не отдать Чифую полиции было нельзя. Блокиратор магии — единственное, что могло спасти его тогда. Тогда, когда Чифую умирал у Казуторы на руках, замерзая от собственного холода.   Он должен был остановить всё раньше. Ему не стоило разыгрывать героя. Не пытаться спасти Майки, а… убить его самому. Эта мысль отзывалась протяжной ноющей болью. Майки был дорог Казуторе. С ним связались воспоминания о самых безумных и счастливых годах жизни. А ещё Казутора был бесконечно виноват перед ним. И всё же. Всё же Казутора не мог думать о Майки, как о жертве, а о Чифую, как об убийце. Возможно, потому что убийца был ему куда дороже жертвы.   Нужно было что-то придумать. Какой-то невероятный план, благодаря которому Чифую будет свободен, даже если всю оставшуюся жизнь им придётся провести в бегах и жить в горах. Казутора же как-то ухитрился жить, будучи в розыске. Правда, он совершенно не помнит, как именно. Его память будто основательно так покромсали ножницами.   От внезапного звонка в дверь Казутора вздрагивает. Как минимум потому, что это не его квартира. Он — невероятно опытный преступник в бегах — совершенно не знал, куда ему пойти, и пошёл в квартиру Чифую, ключи от которой обнаружились в кармане куртки. Впрочем, не то чтобы после визита Майки Казуторе так уж нужны были ключи.   Ещё немного полежав на полу, Казутора решает, что всё худшее с ним уже случилось. Так что, если за дверью обнаружится отряд полиции, подосланная кем-нибудь банда или тёмное божество, Казуторе будет всё равно. Пускай сажают, убивают, сжирают с костями. По-е-бать.   За дверью обнаруживается Наото, что Казутору несколько удивляет. Самого же Наото Казутора не удивляет совершенно. Как и то, что дверь Казутора просто отодвигает, а потом аккуратно вставляет обратно в проём. Он проходит в квартиру и разувается, говоря:   — Хорошо, что ты здесь. Я боялся, что ты уйдёшь. Меня к тебе Чифую вроде как послал. У меня для тебя сообщение, но не спрашивай, что ты из него должен понять, я не знаю. Оно, наверное, опасно. Чифую, видимо, понял что-то, чего не должен был понимать, и… и теперь я без понятия, что с ним. Может быть, ничего страшного, а может… Короче. У меня в голове то, что может тебя травмировать или даже убить, но как-то связано со всеми вами. Хочешь посмотреть?   После этого чуть сбивчивого монолога у Казуторы не остаётся вопросов — конкретно тех, на которые Наото мог бы ответить, — поэтому остаётся только кивнуть. Наото окидывает его взглядом, говорящим: «Так и знал, что ты имеешь тягу к самоубийственным авантюрам», и уверенно идёт в гостиную. Казутора, идя за ним, думает, что хотя бы его не разочаровал.   — Садись, — говорит Наото.   Казутора падает на пол там, докуда успел дойти.   — Мог бы в целом и на диван, — хмыкает Наото.   Казутора лишь пожимает плечами. Он с этим полом за последние часы буквально сроднился.   — Я передам тебе чужие воспоминания. Их много, а переброшу я их быстро. Так что это будет неприятно. Постарайся расслабиться и ни о чём не думать.   — Я так не умею, — вздыхает Казутора.   Наото смотрит на него даже сочувственно.   — Тогда постарайся… ну… дышать.   Казутора хочет спросить, будет ли всё настолько плохо. А потом чужая память обрушивается на него лавиной. Огромным снежным валом, который тащит его ниже и ниже, становясь всё больше, цепляя за собой камни и поваленные древесные стволы, заполняя горы вокруг оглушительным грохотом. И Казутора этой лавиной изломан, погребён под толщами снега. Поэтому он просто старается… ну… дышать.   — Казутора? — осторожно зовёт его Наото, тряся за плечо. Он с трудом открывает глаза, перед ними всё расплывается. Но отчего-то кажется, что в квартире есть ещё кто-то. Голова гудит. Казуторе кажется, что его размазывает по пространственно-временному континууму. Казутора закрывает глаза.   — С ним точно всё нормально? Ты его этой своей… этой не убил? — голос слышится будто бы издалека. Казутора узнаёт его, но эта мысль тотчас тонет под лавиной чужих воспоминаний.   — Может, мы его хоть на диван переложим?   Когда Казутора пытается открыть глаза снова, к голосам прибавляется ещё один.   — Я пробовал, он сказал не трогать его.   Казутора не помнит этого, кстати.   — Да мало ли что он сказал, ты посмотри на него: он побелел весь. Ему, может, врача?   — Этот не помрёт, — скептично хмыкает ещё один знакомый голос.   — Этому вам бы всем у него поучиться, — подытоживает уже пятый голос, узнав который Казутора пытается срочно провалиться под землю, но проваливается только в ледяную сыпучую глубину воспоминаний.  

***

Казутора просыпается оттого, что его настойчиво пихают в бок. Открыв глаза, он видит лишь белый потолок, который, к счастью, перестал плыть. Пол тоже вернул привычную твёрдость, прекратив засасывать, словно болото. Голова вроде бы больше не собирается треснуть надвое, хотя кажется отвратительно тяжёлой.   — Живой? — спрашивают его сверху.   — Вроде, — отвечает Казутора.   Сверху хмыкают. А потом сбоку раздаётся ор Баджи:   — Ты его что, пинал?!   — Я всегда так проверяю, живое или нет.   — Хару, блядь!   В какой момент в квартире появились Баджи и Харучиё, Казутора не понимает. Может, они существуют только у него в голове. То есть в его голове они тоже однозначно существуют, их там даже слишком много, настолько, что они едва помещаются.   — Тебя, может, всё-таки поделчить?   Первым лицом, на котором удаётся сфокусироваться, оказывается лицо Мицуи. Он садится рядом и внимательно оглядывает Казутору, словно ища раны.   — Ты ему скорую предлагаешь вызвать? — скептично мыкает Харучиё.   — Это квартира Чифую, — отвечает Мицуя, — тут наверняка где-то стопка исцеляющих талисманов на случай чрезвычайного идиотизма.   — Чифую не делает идиотских поступков, — тут же возражает Баджи.   — Так он их и не для себя держит.   — Эй!   Казутора трёт виски, а потом всё же отвечает:   — Нормально всё со мной, а вы тут все… ну… как?   — Через дверь, — в целом то, что Харучиё, после случившегося с Майки, язвит, а не рвётся совершать убийства или не смотрит в стену, уже неплохо.   — Я их пустил, — робко поясняет Наото. — Не надо было?   — Я бы посмотрел, как ты бы не, — самодовольно усмехается Баджи.   И да, в противостоянии Наото и двери против этих вот явно бы выиграла не дверь, потому что она, спасибо Майки, вообще просто в дыру в стене просто вставлена. Почему-то от осознания всего этого разом (смерти Майки, обвинения Чифую и вынесенной двери) накатывает ощущение нереального абсурда, от которого хочется смеяться. Но Казутора успешно давит поступающую истерику, будто сам себе наступая на горло. Уж в этом он, бесспорно, хорош.   — Выпей, — ему протягивают кружку, и Казутора берёт её, почти не глядя. Отпивает, чувствуя вкус и запах мяты с ромашкой и примесь магии, усиливающей их свойства. Только потом соображает, кто вообще ему чай вручил.   Взгляд он поднимает медленно, будто надеясь, что за эти оттянутые мгновения что-то изменится, либо прошлое, либо настоящее. Ничего не меняется.   — Не делай такое лицо, — говорит ему Вакаса, глядя на него сверху вниз.   — У меня всегда такое лицо, — Казутора виновато прячет взгляд.   — В этом и проблема, бро, — сочувственно вздыхает Баджи.   — Попробуй уменьшить количество всепоглощающего чувства вины и вселенского раскаяния, — советует Вакаса. Казутора честно пытается. — Нет, стало ещё хуже. Теперь ты будто чувствуешь себя виноватым, но не хочешь, чтобы этого видели, а тебя — прощали.   — Ты похож на котёнка, которого бросили под дождём, — говорит Баджи.   — Или под грузовик, — добавляет Харучиё.   Казутора, совершенно не зная, куда деть своё нервирующее окружающих лицо, решает, что смотреть в пол — лучшая тактика.   — Просто расслабься, — вздыхает Вакаса, падая в кресло с изяществом представителя древнейшего из аристократических родов. Интересно, такому где-то учат? И легко ему говорить. Просто расслабься, ага. Не Вакаса тут рядом с оборотнем, чьего парня он убил.   — Да я как в детстве напрягся, так и не прекращал потом, — отвечает Казутора, и его голос позорно напоминает жалобное мяуканье.   — Расслабимся, когда разберёмся с происходящей ебаниной, — говорит Харучиё. — У кого-нибудь есть идеи, что Чифую вообще имел в виду?   Сначала Казутора хочет спросить, но потом понимает: Чифую зачем-то отправил к Казуторе не только Наото, а сразу всех, кто был подключён к этому их групповому созвону по ментальной связи. Он передал зашифрованное сообщение всем сразу. Хотел собрать всех в одном месте? Зачем? Почему тогда просто не поделился тем, что понял, или?..   — Чифую точно понял, в чём дело, — говорит Казутора, — но не сказал, потому что…   «Мёртвые уже не могут ничего изменить, ничего никому рассказать. Только у живых есть возможность донести историю в нужные руки».   — Каким-то образом знание о том, что на самом деле произошло, понимание всей ситуации, триггерит ту хтонь, которая виновата во всех исчезновениях и засела в Майки. И значит, что Чифую…   — Тоже пропал, — заканчивает Наото, буквально припечатывает этими словами. — Отец позвонил и сказал. Когда он вернулся в допросную, Чифую там не было.   Казутора чувствует, что у него кружится голова. А ещё ему не хватает воздуха. Очень сильно.   «Он не умер, — повторяет про себя Казутора, — пропал, а не умер, значит, его можно найти, можно вернуть. Не умер. Не умер. Не умер. Не…»   — Ты пей, — Вакаса кивнул на кружку в руках Казуторы, — легче будет.   — Он правду говорит, — тут же встревает Баджи, — он всех нас этой дичью отпоил, Хару так вообще чуть не капельницу поставил.   — Самому-то, — тут же встревает Харучиё.   Казутора всё же пьёт, хотя кажется, что в горло ничего не полезет, что он сейчас от любого глотка захлебнётся. Но чай разливается внутри удивительно мягким теплом, душащая паника отступает, а голова прочищается. Видимо, Казутора смотрит на чашку с таким явным удивлением, что Вакасе приходится пояснить:   — Это что-то вроде магического антидепрессанта, только действует мгновенно. Правда, эффект не накопительный и быстро проходящий. Поэтому давайте сейчас интенсивно думать, пока вас всех тут опять не размазало.   — А потом ещё можно будет? — с надеждой спрашивает Казутора. — Лучше сразу литров пять. На будущее.   Вакаса лишь осуждающе качает головой.   — Если эта хуета неведомая жрёт всех, кто понимает, что она такое, то, как только мы поймём, будем с ней пиздиться? — спрашивает Баджи, кажется, тоже с надеждой.   — Я думаю, — задумчиво говорит Мицуя, устраиваясь на диване и утягивая туда же с пола Казутору, — эта штука недостаточно сильна, чтобы жрать массово, и Чифую это понял, потому всех в одном месте и собрал.   — Я тогда с вами останусь, — подаёт голос Наото, — когда тебя может сожрать одна хищная хтонь, лучше тусить с толпой другой хищной хтони.   Казутора же думает, не тяжко ли ему оказаться единственным человеком, пусть и с магическими способностями, в весьма нечеловеческой компании, но за годы Наото наверняка к ним привык.   О чём-то другом думать получается не очень, потому что вот так взять и разгадать все хитросплетения сюжета документального сериала, впихнутого Казуторе в голову за пару часов, кажется задачкой не с одной звёздочкой, а минимум с пятью. А пять звёздочек — это либо легендарный уровень персонажа, либо тот уровень опасности, после которого за тобой в GTA начинают копы на вертолётах летать. Казутора склоняется скорее ко второму варианту развития событий. При этом себя он чувствует тупым, типа как развёрнутый угол.   За последнюю мысль он хватается. Сравнение кажется нетипичным, будто из чужой головы надуло, потому что алгебра и геометрия с Казуторой даже рядом не валялись, а если валялись, то он старательно отбрасывал их в сторону. Это что-то из области Коконоя. Которого, кстати, здесь нет. Вот за эту мысль Казутора цепляется особенно усиленно.   — Инуи и Коко, их здесь нет, — говорит он.   — Ну они ж типа шкерятся, — отвечает Баджи, — хотя постой, воспоминания-то они как-то слили. Или это можно типа на расстоянии сделать?   — Я не мессенджер, — вздыхает Наото. — Я написал Вакасе, тот Инуи. Думали, что не ответит, но…   — Это ты думал, что он не ответит, — поправляет Вакаса. — Мои сообщения никто не игнорирует.   На некоторое время в комнате повисает очень согласное молчание.   — В общем, в итоге договорились пересечься в безлюдном месте, чтобы устроить обмен информацией, — заканчивает Наото. — Но, если Коко под чужим контролем, то как ему вообще разрешили рассказать об этом пусть и таким способом?   Тот, кто отдал другому своё истинное имя, не может рассказать об этом, если хозяин запретил. Вообще во всём вынужден ему подчиняться, но…   — А Коко и не говорил, что он кому-то подчиняется, — Казутора старательно прокручивает в голове фрагменты памяти Коко. — Если смотреть только на его кусочки, кажется, что он всё делал по своему желанию. А про то, что он под чужим контролем, мы узнаём из памяти Инуи. И видимо, о том, что он вместе с Инуи Коко ухитрился каким-то образом не сообщать.   — Но зачем вообще разрешать Коко делиться с нами хоть какой-то информацией? — спрашивает Мицуя.   — Чтобы получить опосредованный доступ к фрагментам вашей памяти и понять, сможете ли вы его вычислить по имеющейся информации.   Все смотрят на Казутору очень внимательно. Казуторе же под этими взглядами сразу хочется сжаться. А лучше спрятаться за спинку дивана. Но это одной, дезориентированной его части, которая действительно маленький брошенный под дождём тигрёнок, который о себе-то ничего не помнит, кроме того, что натворил очень много непоправимых и ужасных вещей. Зато другая его часть, более глубинная, непонятно откуда взявшаяся, чувствует себя куда увереннее, будто она в компании друзей, с которыми никогда надолго не разлучалась.   — Да что вы так смотрите? — Казутора находит более нейтральный вариант самоуспокоения и обнимает подушку, начиная мять её край.   — Я просто думал, — говорит Харучиё, — что в вашей с Чифую паре он — мозги и сила.   — А я тогда что?   — Проблемы и живой щит.   Жёстко, но даже и крыть нечем.   — Но оказалось, — продолжает Харучиё, — что ты и думать неплохо умеешь.   — Поздравляю, ты официально назначен заместителем кризис-менеджера, — Мицуя одобрительно хлопнул Казутору по плечу. Казутора лишь тяжело вздохнул, потому что теперь ему предстояло придумать, как вытащить основного кризис-менеджера, Чифую то есть, из того весьма глубокого кризиса, в котором они оказались.   — Значит, тот, кто руководит Коко, теперь знает, что мы о нём знаем, — задумчиво тянет Вакаса, постукивая пальцами по подлокотнику. — Надеюсь, ему не придёт в голову как-то навредить Коко.   Говорит он это таким тоном, что становится ясно, в противном случае в эту голову уже больше никогда ни одной мысли не придёт.   — Плохо то, что он о нас знает едва ли не всё, а мы о нём — ничего, — подытоживает Вакаса уже более мирно.   — Да, блядь! — взвивается Баджи. — Это точно Кисаки. Ну сами подумайте, кто ещё мог переиграть Коко?   Кандидатур в голову никому не приходит.   — Но тогда получается, что его целью изначально было убийство Майки, — говорит Наото. — В таком случае он должен был надеяться, что Майки убьют ещё на дуэли, а он свою жизнь поставил. Он бы вместе с Майки там умер.   — Дело в том, — Вакаса ещё одним бесконечно изящным жестом поправляет волосы, — что на Майки там не только Тайджу нападал. Если бы его убил, например, Саус, дуэль бы считалась не проигранной, а просто несостоявшейся. Автоматическое расторжение контракта. Риск есть, но вряд ли Кисаки, если мы всё-таки считаем, что это он, всерьёз ставил на них. Скорее на тебя, — тут его взгляд возвращается к Казуторе.   — Меня?   — Тебе не казалось, что некая невидимая сила будто всё время подкидывала Майки мысль о том, что именно ты виноват во всём и тебя надо срочно устранить? — Вакаса не даёт Казуторе шанса начать невнятную тираду в духе «на самом деле я правда виноват во всём, включая изобретение ядерного оружия». — Только Кисаки, или кто-то другой, рассчитывал на твою агрессивность, а не на то, что ты будешь вести себя как груша для битья и да, Хару прав, живой щит. Это тебя с хорошей точки зрения характеризует, возвращай нормальное выражение лица, оно у тебя несколько минут назад было.   — Да я говорю, что это Кисаки! — Баджи уже готов бить лица. — Он повторяет то, что делал во время битвы с Вальгаллой. Давайте просто найдём его, отпиздим и всё узнаем!   — Я, как ответственный взрослый, осуждаю, — Вакаса меряет его очень строгим взглядом, и пыл Баджи чуть поутихает.   — Пытки не лучший метод допроса, — подхватывает Наото, — кроме того, что это, в первую очередь, неэтично, так ещё и неэффективно. Под пытками в чём угодно можно признаться: и в том, что совершал, и в том, что нет.   Обсуждение снова переходит к вопросу о том, зачем Кисаки вообще это нужно. А Казутора всё пытается вернуть лицу «нормальное выражение», но, видимо, чтобы сделать это, ему придётся отмотать время.   В голове что-то щёлкает. То ли как вставшая на место деталь, то ли как спусковой затвор пистолета.   — Я всё ещё не до конца понимаю, зачем Кисаки это нужно, — говорит Казутора, и все замолкают, слушая его с непривычным вниманием, — но понимаю, как и с помощью кого он это сделал. И даже, кажется, знаю, как узнать у него всё без пыток.  

***

— Как ты мог?! — этот вопрос Кисаки доводилось бы слышать несколько чаще, чем любому среднестатистическому человеку, если бы его жертвы знали, кому его адресовать. Их стенания даже доставляли бы Кисаки определённую долю удовольствия, но сейчас принципиально иной случай. Ведь в голос в динамиках смартфона принадлежит Хине. Его Хине, которая, почему-то, до сих пор не поняла, что Кисаки — лучшее, что случалось с ней в жизни.   — Как ты мог, — повторяет Хина, чтобы окончально добить, — убить Майки и подставить Чифую?   — Я абсолютно не понимаю, о чём ты, — пытается Кисаки, но Хина его перебивает:   — Всё ты понимаешь, Кисаки Тетта! Наото показал мне воспоминания, и я всё поняла, это был ты!   Мысли в голове Кисаки начинают бегать, словно стайка вспугнутых мышей — из угла в угол, из угла в угол. Какого демона Наото пошёл не к своим дружкам, а домой выкладывать всё сестре?! Любому другому Кисаки бы просто ответил, что обвинения беспочвенны, и завершил вызов, но это Хина.   — Как я мог подставить Чифую? Ты же видела, что он убил Майки абсолютно самостоятельно.   — Ты как-то заставил Майки напасть, он бы сам так никогда не поступил!   — Но зачем мне в принципе смерть Майки? Мы друзья, он даже в определённом плане мой покровитель, так что это было бы неразумно… — но Хина снова его перебивает:   — Я не знаю, зачем тебе это, но чувствую, что это был ты, никто другой бы не смог!   Кисаки буквально вмерзает в пол. Ведя диалог с любым противником, даже самым искушённым, Кисаки бы смог использовать его собственный разум против него, загнать в логическую ловушку, но вся его мужская логика ломается о женское «я чувствую». Как работать с чувствованием Кисаки, рациональный до мозга костей, понятия не имеет, ведь Хину, как и любую женщину, невозможно убедить логическими доводами, если она уже что-то себе начувствовала.   Когда Кисаки всё же решает предпринять ещё одну попытку достучаться всё же до логической части Хины (женская логика ведь всё же названа логикой), случается худшее — из динамиков слышатся всхлипы.   — Я думала, ты исправился, стал куда лучше, я… я так в тебе заблуждалась!   В голове Кисаки начинает гудеть сигнал тревоги. На фоне слышатся женские голоса, говорящие Хине что-то утешительное. Кисаки не сразу их узнаёт, но всё же понимает: Юзуха и Сэнджу. Ситуация переходит в разряд чрезвычайной, ведь хуже обиженной женщины, только обиженная женщина с подругами.   Здесь стоит перекрывать одни эмоции другими. Срочно. Кисаки в этом не силён, но, чтобы вернуть расположение Хины, он в лепёшку разобётся. И почему их отношения не на том уровне, когда можно было бы купить ей украшение, одежду или в крайнем случае машину? Всё было бы куда проще!   — Давай встретимся лично и поговорим.   — Не соглашайся! — тут же слышится восклицание Сэнджу, и Кисаки едва не скрипит зубами.   — Я готова погорить, — отвечает Хина, всё ещё самая разумная из женщин. — Но на нейтральной территории и я буду не одна. Встретимся у храма через два часа и попробуй придумать такие доводы, чтобы точно меня убедить!   Она, гневно, как думает Кисаки, бросает трубку. Сам же он спешно начинает «придумывать» доводы.  

***

— Ну и как я справилась? — спрашивает Хина, театральным жестом смахивая несуществующие слёзы.   — Я бы дала тебе Оскара, а Кисаки по ебалу, — Сэнджу одобрительно хлопает Хину по спине так, что у той сбивается дыхание.   — В первый раз радуюсь тому, что он считает меня, да и всех женщин вообще, недалёкими, — Хина опускается на диван. На самом деле разговор её вымотал. — Он считает, что слёзы и истерики — это в моём духе.   — Вау, — тянет Юзуха, — и он действительно не понимает, почему ты выбрала не его?   Хина лишь разводит руками. Кисаки искренне считает, что из всех женщин — продажных, истеричных и не особенно умных по сути своей — Хина выгодно выделяется добротой и сочувствием, скрадывающими все остальные недостатки, присущие женщинам. Она уже не раз думала, что с таким типом мышления Кисаки, вероятно, стоило обратить внимание на мужчин как на тех, кто куда больше достоин его любви.   — Сильно злишься? — спрашивает вдруг Юзуха.   — Да, — кивает Хина. — Но не на него, от Кисаки правда можно было ждать, а вот…   Она не договаривает, слова просто не ложатся на язык. Кое с кем ей действительно стоит поговорить и прояснить пару волнующих моментов.   — Так мы выезжаем? — Сэнджу едва не подпрыгивает. — Хочу отпиздить пару мудаков!   Хина с Юзухой её энтузиазма не разделяют, но рвения Сэнджу с лихвой хватает на троих.  

***

Казутора нервничает, но пытается сделать это как-нибудь внутрь себя и незаметно. Получается, наверно, сомнительно.   — Воняешь слабостью, — Харучиё окидывает его оценивающим взглядом. Казутора с трудом подавляет в себе рефлекторное желание принюхаться.   — Не наезжай на него, он и так нервничает! — тут же вступается за него Баджи.   — Я не нервничаю, — героизм и обречённость этой лжи достигают уровней пилота-камикадзе.   — Ты скоро коллапсировать от нервов начнёшь, — совершенно не помогает Вакаса. Потому что Казутора всем собой ощущает если не коллапсирование, то начало полураспада.   — Ладно, я нервничаю, — сдаётся Казутора. Разбивает свой умозрительный самолёт показной уверенности в себе о скалы. — Ведь если всё провалится, то виноват в этом буду только я.   — Да у тебя вид такой, будто ты всегда чувствуешь себя во всём виноват, так что ничего принципиально не изменится, — пожимает плечом Харучиё.   — Это он так тебя поддерживает, — переводит Вакаса.   — Ничего подобного.   — Не спорь со старшими.   Харучиё явно хочет сказать что-то ещё, но затихает, как и они все, едва заслышав приближающиеся шаги. Судя по звуку, Кисаки и правда один. Казутора не верит в это ни на мгновение. Когда Кисаки выходит к храму, они выжидают ещё пару мгновений (как сказал Вакаса, чтобы он успел занервничать, но не освоиться), а потом выходят из укрытия. Казутора изначально планировал залезть в кусты (и не высовываться из них), но Вакаса сказал, что даже появление должно быть внушительным, когда ты идёшь оказывать психологическое давление. Пока Казутора успешно оказывает его только на себя. Он надеется, что в его глазах бегущей строкой не горит надпись: «Сдайся, пожалуйста, мне страшнее, чем тебе».   Казутора мысленно встряхивает себя за плечи, призывает память предков, тех, которые двадцать лет назад весь город в страхе держали и которых Казутора (к счастью для всех) ни разу в глаза не видел. А ещё он думает о Чифую. Очень сосредоточенно думает о Чифую, который совсем-совсем ничего не боялся, будто страх для него не изобрели.   — Где Хина? — спрашивает Кисаки.   И Казутора думает: «Отлично». Мысль Кисаки пошла в нужную им сторону, а не в ту, где Хина с ними в сговоре. И чем дальше Кисаки от истины, тем в большем они плюсе. Даже если этот плюс — крест на христианском кладбище.   — Мы с ней не договорились, — отвечает Казутора. — Наото рассказал, что она всё поняла. Мы хотели, чтобы она выманила тебя для нас, но Хина отказалась.   — И всё-таки вы здесь, — Кисаки окидывает их презрительным взглядом.   — Хина отказалась, зато Сэнджу согласилась нам рассказать, где вы с Хиной собрались встретиться.   — Вот сучка.   — Ты, вообще-то, о моей сестре говоришь, утырок, — Харучиё очень однозначно кладёт руку на эфес катаны.   — Я говорю о той, кто сдала подругу.   — Она сдала не Хину, а тебя.   — Что с Хиной? — Казутора с удивлением отмечает, что голос Кисаки едва-едва подрагивает от напряжения.   — Ничего, — отвечает он. — Пока. Она под присмотром Изаны.   Лицо Кисаки не меняется, но глаз оборотня способен уловить даже минимальные движения, поэтому Казутора замечает, как Кисаки чуть напрягся и приосанился, стоило только имяни Изаны прозвучать.   — Вы оставили её наедине с этим?   — Да, — тянет Казутора. — С ним. С тем, кто весьма расстроен смертью брата и был бы не против отыграться.   — И ты это одобрил? — теперь взгляд Кисаки обращается к Вакасе.   — Я, как видишь, тоже весьма расстроен, — Вакаса в ответ окатывает его ледяной волной аристократического безразличия.   — Вы идиоты? — спрашивает Кисаки таким тоном, чтобы сразу было ясно, ответа кроме «да» быть не может. — Это Изана и добивался смерти Майки, он…   — Можешь пытаться продать это тому, кто не знает их столько, сколько я, — перебивает его Вакаса. — Они могут ссориться, но Изана за Майки любому голову оторвёт, если ты понимаешь, о чём я.   Кисаки понимает. А Казутора чувствует это — едва уловимый запах страха. К несчастью для Кисаки, ветер дует с его стороны. Поэтому Казутора чует много чего интересного. Не зря верил, что Кисаки припас пару тузов в рукаве.   — Так что давай другую более правдоподобную версию, — холодно улыбается Вакаса. — Пока у Изаны терпение не кончилось.   — Это шантаж? — уточняет Кисаки. — Вы серьёзно угрожаете мне здоровьем Хины, даже точно не зная, виновен ли я?   Вакаса спокойно кивает с видом: «Да, всё ты правильно понял».   — Беспринципно.   — А разве кто-то из нас здесь тянет на героя? — спрашивает Вакаса.   Казутора надеется, что выглядят они так угрожающе, чтобы тянуть на четыре пожизненных.   — Обычно, когда хотят силовым методами добиться от кого-то признания в том, чего он не совершал, то уже имеют свою версию.   — Хочешь узнать, поняли ли мы твои методы? — спрашивает Казутора.   — Да, особенно то, как я наоставлял везде следов очень конкретного тигра-оборотня.   — Это моя любимая часть, — Казутора едва удерживается от облегчённого выдоха, словно вытянув самый знакомый билет на экзамене, — это правда мои следы. Только старые. Но тебе помогли вытащить их из прошлого, отмотав время.   Тишина повисает на несколько мгновений, только ветер шелестит алеющими листьями клёнов и тревожно каркают слетающиеся вороны.   — Показывай уже, кого привёл, — говорит Казутора. — Мы всё равно их чуем.