Глава 19 «Двум смертям» | Часть II

Баджи прижимает к себе Майки так крепко, словно если отпустит — тут же потеряет его в начавшейся метели. Чифую приходится полностью оставить на Казутору. А вот Майки, Майки его. — Я правда чудовище? — говорит Майки как-то полувопросительно, словно на самом деле уже верит в это. — Мы все чудовища, — усмехается Баджи, прижимаясь губами к его затылку. — И что нам с собой делать? Баджи не готов к тому, чтобы ему задавали подобные вопросы. Он к такому экзамену билетов не учил, не читал даже. Он не знает, как донести до Майки то, что ему плевать, какая тьма будет у него внутри. Баджи готов каждый раз вытаскивать его. Делать всё, чтобы Майки мог вновь сиять. Потому что, узнав, что Майки мёртв, Баджи едва не умер сам. На месте. Эти слова не просто остановили ему сердце, они разорвали его в клочья, оставив между рёбер чёрную зияющую пустоту. Он упал на колени, едва не теряя сознание. Он рыдал на руках у собственной матери так, как не плакал даже в детстве, задыхаясь от слёз и давясь ими. Баджи Кейске не знал, как будет жить дальше без Майки. И теперь, когда он рядом, кем бы он ни был… — Я просто собираюсь не отпускать тебя. Что ты будешь делать, я не знаю. — Даже несмотря на мою одержимость? Несмотря на всё то, что я сделал? На то, что навредил вам. Баджи прижимает его к себе крепче, стараясь согреть, не дать замёрзнуть в этой метели. — Это же не твоя вина, — говорит он. — Это типа как, помнишь, мы ехали на одном мотоцикле и что-то с рулём сделалось, я не справился с управлением, и мы навернулись в канаву какую-то, а ты руку сломал. Ты тогда на меня не злился. — Это не одно и то же. — То же самое, клянусь тебе. Баджи помнит тот день. Им лет десять, они угнали мотоцикл из мастерской Шиничиро, не зная, что он ещё не закончил с починкой. Они лежат в канаве вместе с этим мотоциклом, грязные и потрёпанные. В плавящемся от жары воздухе висит стрёкот цикад. Баджи сидит на коленях, пытаясь вымолить у Майки прощение. Майки лежит на траве, смеётся и плачет. Баджи уже тогда его любит, нежно и неосознанно, но так сильно, что почти больно. Так же сильно, как любит сейчас. — Я тебя не отпущу, Майки, — говорит ему Баджи, обнимая крепко-крепко. — Потому что очень люблю. Майки, кажется, всхлипывает. Майки точно просит: — Не отпускай.

***

Мицуя не думал, что это когда-то станет проблемой. В смысле большей проблемой, чем постоянная сонливость зимой, которую приходится глушить тройными порциями кофеина. Сейчас же он чувствует, что дело дрянь. К рождению детей в смешанных браках относятся не слишком хорошо, потому что неизвестно, что именно ребёнок унаследует от каждого из родителей. Например, он может унаследовать лишь часть адаптационных механизмов от одного вида, которые не будут функционировать правильно. Так Мицуя наследует паучью способность впадать в анабиоз, переживая зиму. Точнее, наследует от неё только сонливость, без возможности поддерживать функции организма при отрицательных температурах. Он прислоняется спиной к дереву, пытаясь удержать себя на ногах. Не упасть в снег и не уснуть. Не замёрзнуть в этом снегу насмерть. Ледяной ветер пробирает до костей, и Мицуе кажется, что он попросту пристынет к дереву, если не будет двигаться. Приходится вслепую брести по снегу. Кости ломит, а кожу жжёт, царапая ледяными осколками. Голова становится всё тяжелее. Сделав шаг, Мицуя понимает, что падает. Но вместо обжигающего касания снега чувствует чужое тепло и сквозь вой ветра слышит шорох крыльев. После ослепительной белизны, укрывшая темнота кажется почти абсолютной. Только глаза демона вспыхивают в ней фиолетовым огнём. Мицуя вцепляется в Рана крепче, чтобы не упасть и чтобы просто быть к нему ближе. — Я думал, ты потерял сознание, — говорит Мицуя, утыкаясь носом Рану в шею. Ран, кажется, неосознанно прижимает Мицую к себе чуть крепче, переставая держать его так, будто думает, что не имеет на это права. — Так и было. Но ты убрал паутину, а мне показалось, что тебе не помешает моя помощь. Был неправ? — спрашивает он, обжигая горячим дыханием замёрзшую кожу уха. — Прав. И не представляешь насколько. — Рад побыть твоей грелкой, — хмыкает Ран и чуть отстраняется, будто Мицуе может быть неприятно находиться с ним так близко. — Тебе самому не холодно? — Нет. Мицуе удаётся выглянуть из-за крыла и понять, что вокруг них бушует фиолетовое пламя, делая воздух если не тёплым, то приемлемым для жизни. Туман в голове рассеивается. Потому Мицуя берёт Рана за лицо, поворачивая к себе и заглядывая в чёрно-фиолетовые глаза. — Прекрати вести себя так, будто собираешься снова меня бросить. — Я думал на этот раз ты меня бросишь, — Ран пытается отвести взгляд, но Мицуя смотрит на него слишком пристально. — Зря, — говорит Мицуя. А потом целует Рана так, чтобы у него не осталось никаких сомнений. Отстранившись же, пока Ран не пришёл в себя, Мицуя спрашивает: — У тебя случайно нет ничего острого?

***

Риндо думает, что, возможно, совершает огромную ошибку. Но он постоянно совершает ошибки. Так повелось с самого раннего детства, когда он не мог контролировать свою силу. Он случайно ломал элитную мебель (потому что в доме не было другой), рвал брендовую одежду, разбивал предметы искусства, однажды случайно вырвал дверь отцовского автомобиля. Тогда за каждую его провинность отвечал Ран. Потому что он сам вызывался, закрывая Риндо собой, ведь тот «ещё маленький и ничего не понимает», а ещё потому что, кажется, отцу просто нравилось вымещать злость на Ране, ведь он больше походил на мать, бросившую их из-за характера отца. Но была и ещё одна причина. Для отца Риндо был ценнее, потому что на него можно было переложить семейную обязанность сторожить тюрьму божества бедствий. В каждом поколении семья Хайтани отдавала одного из детей, чтобы он подпитывал своей энергией сдерживающие печати. Каждые сорок четыре года тюрьма требовала свежей крови. Поэтому, когда жизнь старшего брата отца начала подходить к концу, он собрался отдать в качестве жертвы Риндо. Рана с его собственной потребностью в чужой энергии попросту нельзя было использовать с этой же целью. Но Ран не мог этого позволить. Он предложил разделить эту ношу между ними двумя. Отцу было всё равно, его волновала лишь собственная спокойная жизнь. Но в тот момент, когда письмена древнего проклятия, разделённого надвое, покрыли их тела, что-то пошло не так. Сдерживающая магия всё же ослабла из-за разделения или из-за того, что они были лишь детьми, неважно. Божество смогло пробудиться. Заговорить с отцом. Предложить ему сделку. Отец был самым алчным человеком из всех, кого Риндо когда-либо знал. В этой жизни он не любил ничего и никого, кроме денег, которых ему всегда было мало. Потому он легко согласился на сделку. А божество зажило в человеческом мире, подпитываясь от Риндо, Рана и ещё кого-то, кого они не знали, но чувствовали. Божество словно вселило в них три части себя, медленно пожирая изнутри. Заставляя подчиняться чужой воле. Поэтому сейчас, когда его сковало по рукам и ногам защитными чарами в ночном клубе, Риндо должен был оставаться здесь. Просто дождаться того, чем всё закончится. Ведь он не поможет. Лишь навредит. Но он всё равно просит: — Освободите меня, пожалуйста, — вероятно, взгляд у него при этом очень грустный, потому что Хина и Такеоми переглядываются со сложными выражениями на лицах. Не странно, что они ему не верят. Он бы тоже себе не верил, если бы ворвался в клуб, возникнув из густой тени, с явно злыми намерениями, раз система безопасности отреагировала мгновенно. Впрочем, Риндо в любом случае себе не особенно доверяет по всем вопросам кроме одного. — Мне нужно назад, потому что Хару в опасности! Вот в этом Риндо уверен. Чувствует всем собой. Буквально каждая клетка его демонического организма вопит о том, что нужно срочно возвращаться и что-то делать. Даже если потом Хару вронит в него меч. Он, кстати, красивый такой с мечом этим своим… Так, не отвлекаться! — И ты что, хочешь сделать ситуацию для него ещё опаснее? — уточняет Такеоми. Замечание резонное. — Не хочу. Я что-нибудь придумаю! — с жаром заверяет Риндо, хотя убедительно о явно не звучит. — Ты под действием чар контроля, как ты собрался что-то против них сделать? — голос и вид Такеоми так и сочатся скепсисом. — Может быть, — задумчиво говорит Хина, — сила любви? — Какой ещё?.. — Такеоми всматривается в него внимательнее. — Так ты этот, кокорый парень Хару, да? Мне Сэнджу сказала. Риндо кажется, что у него в груди сердце делает три кульбита. — Я парень Хару, — повторяет Риндо благоговейно, чувствуя, как на губах против воли расползается глупая улыбка. Но потом спохватывается и произносит уже увереннее: — Да, я парень Хару. И мне очень надо ему помочь. — А то что ты горишь… это? Риндо смотрит на руки и ноги, которые охватил фиолетовый огонь. Так часто происходит, когда он испытывал слишком много чувств, которые не знает, куда выплеснуть. — Это случается. — Это сила любви! — безапелляционно заявляет Хина. — Мы должны ему поверить. — С чего это? — Я чувствую! — пылко говорит она, и Такеоми заметно скисает. — А ещё, — Хина роется в сумке и достаёт оттуда полицейское заклинание блокатор. Быстрым умелым движением она защёлкивает его на шее Риндо. — Я пойду с ним и, если дёрнется, тут же активирую блокатор. Он мощный. Всю магию заглушит! Всегда один с собой ношу. Такеоми очень тяжело вздыхает, разводит руками, бормочет очень обречённое: «Женщины», и деактивирует охранную систему клуба. Как только путы магии спадают, Риндо рвётся вперёд, одновременно выкрикивая «Спасибо!» и хватая Хину за руку. Уже через мгновение они проваливаются в тень. Единственный плюс от связи с божеством бедствий — возможность так вот телепортироваться. К несчастью, это умение приходилось использовать для похищения людей. Сейчас же Риндо вовсе не собирается похищать Хину, хоть и доставляет её ровно туда, куда и хотел Кисаки, — к храму. Где в рассеивающемся облаке тьмы видит фигуру Ханмы и Харучиё, стоящего за ним. Видит, как Хару странно перехватывает катану, держа рукоять совсем слабо. Видит, как легко Ханма выбивает меч у него из рук. И вгоняет Хару в грудь по самую рукоять, наваливаясь всем весом. Риндо кажется, что он падает. Риндо кажется, что он разбивается. Риндо кажется, что, если бы он изначально позволил запирающему божество заклинанию, питаться своей жизнью, ничего бы этого не случилось. С Хару бы ничего не случилось. Так уж выходит, что за ошибки Риндо вечно приходится отвечать другим.

***

Когда лезвие катаны прорезает плоть, Харучиё заставляет себя даже не морщиться от боли. Нельзя подавать виду. Он различает лихорадочный блеск собственных глаз в отражении в зрачках Ханмы. Харучиё вцепляется в катану мёртвой хваткой. Даже обезумевшая метель не способна сдвинуть его с места, хотя холод вгрызается в кожу. Харучиё не отводит взгляда. Ему нужно видеть. Ему нужно видеть тот момент, когда в глазах Ханмы загорается осознание. По его одежде расползается кровавое пятно, и иллюзия рушится. Харучиё усмехается, глядя в лицо божеству обмана, которое повелось на уловку. Когда лисьи чары, нанесённые Коко, пропадают, становится видно, что в грудь Харучиё упирается рукоять, а вот лезвие торчит из спины Ханмы, который сам навалился на неё, думая, что вгоняет в чужое тело. У Харучиё же окровавлены лишь ладони. Пришлось схватить катану за лезвие во время замаха и даже не морщиться от боли, чтобы было неясно: меч перевёрнут. Окровавленными руками Харучиё хватается за руки Ханмы, не давая ему вытащить катану, которая с жадностью и упоением впивается в него, словно голодающий в еду. Ханма с неожиданной силой дёргается в сторону, и ноги Харучиё едут на обледеневшей брусчатке. Он думает, что упадёт, но кого-то вцепляется ему в спину, поддерживая. На ветру мелькает кончик пушистого чёрного хвоста. Лисьего. — Коко? — удивляется Харучиё. — Я думал ты свалишь. — Заткнись! — Харучиё почти видит, как его лисьи уши прижимаются к голове. Руки с заметными когтями обхватывают Харучиё за талию, помогая удерживаться на ногах. — Хоть одна капля твоей крови на меня попадёт, и я!.. — Умрёшь, — заканчивает Харучиё то, что должно было стать угрозой. — Но перед этим отгрызу тебе что-нибудь! Харучиё лишь усмехается. Рукоять катаны скользит в окровавленных ладонях. Но их накрывают чужие руки. — Я думал, ты умер, — говорит Риндо, и его слова вырываются облаком тёплого пара совсем рядом с щекой. — Я думал, ты под чарами в клубе. — Попросил меня отпустить, чтобы прийти к тебе. — А можно вы потом свою гейскую романтику разводить будете? — возникает Коконой, кто бы, блядь, говорил, Хаджиме. — Эта тварь опять тьму свою призывает! В этом Коко прав. Собстрав остатки сил, Ханма вновь призывает тьму. Она обвивает лезвие катаны и руки Харучиё и Риндо, отталкивая их от себя. Тело Ханмы медленно начинает сниматься с катаны, роняя крупные капли чёрной крови в белый снег. Они втроём наваливаются со всей силы, но её не хватает. Тьма теснит их назад, тело Ханмы почти соскальзывает с клинка. Но в этот момент его толкают назад двумя ударами лап: чёрной и рыжей. Тигр и демоническая кошка вырываются из пурги, толкая тело Ханмы обратно на меч. Снежный барс и огромный белый волк впиваются зубами ему в ноги, не давая больше двинуться с места. Со спины Харучиё кто-то снова с нечеловеческой силой толкает вперёд. Харучиё быстро оборачивается, видя Сэнджу, Вакасу и… о боги. — Об этом потом, — пресекает все возможные вопросы Вакаса. Ну да, боги бедствий, как дамы, — вперёд. Жаль, что не ногами. Ханма пытается оттолкнуть их тенями, но они перестают ему подчиняться, замирая и странно дёргаясь, но не причиняя никому вреда. «Неужели у Майки получилось перехватить контроль?» — думает Харучиё, стараясь удерживать меч в скользких от крови руках. — У тебя руки такие холодные, — обеспокоенно произносит Риндо. — Ой у него всегда руки холодные и ноги, кстати, тоже, — влезает Сэнджу, — он же змея. — Вам обязательно это сейчас обсуждать?! — вскипает Харучиё и, чувствуя прилив сил вместе с агрессией, толкает меч вперёд, снова упираясь рукоятью Ханме в грудь. Не проходит и мгновения, как её сковывает льдом, намертво вмораживая в тело Ханмы. — И что теперь? — улыбается Ханма. Рот его похож на кровоточащий разрез. — Вы не сможете стоять так вечно, а я божество. Подобным меня не убить. — Поэтому у нас есть план получше. Чифую выныривает из метели, действительно похожий на дух зимы, напоминающий человека лишь тем, что ему приходится опираться на плечо Юзухи, чтобы стоять. В одной руке у него пустой уже накопитель энергии в другой — откуда-то взявшийся новый ключ от блокатора. Он активирует чары, и метель утихает мгновенно, словно была лишь видением. Зато загораются глаза Юзухи, а по снегу ползут знакомые чёрные узоры. Харучиё уже видел их. Точнее их половину на теле Риндо. Печать магических оков? Харучиё присматривается. Нет. Эта магия не запечатывает энергию, а вытягивает. Тогда? — А сейчас вы бежите, — говорит отвратительно спокойный для такой ситуации и чуть насмешливый голос Рана. Харучиё быстро оглядывается. Демонические чёрно-фиолетовые глаза Рана тоже горят, а губы ещё алеют от чужой крови. Он выглядит жутковато, но Харучиё всё равно послал бы его. Но времени нет, потому что сейчас они действительно бегут. Очень быстро. Они бросаются в стороны, едва не натыкаясь друг на друга, лишь бы скорее покинуть пределы, испещрённого чернотой снега. Ханма тоже пытается бросится в сторону, но всё его тело оплетает паутиной, не давая сдвинуться с места. Узоры вспыхивают фиолетовым огнём, и Ханма кричит, выгибаясь от боли. Его тело словно разъедает кислотой, сжирает пожаром изнутри. Чёрный дым, исходящий от него, отравляет воздух вокруг так, что становится почти невозможно дышать. Маска не спасает. Ханма, собрав остатки сил, рвёт истончившуются паутину. И бердёт, пытаясь выбраться за грань горящего огнём контура. С каждым шагом тело его становится всё бледнее. Но рот его всё равно кривится в безумной ухмылке. — Если убьёте меня, никогда не получите свою память назад. Навсегда останетесь без прошлого, — говорит он. Его тело становится почти совсем прозрачным, больше походя на тень. На чёрный силуэт в конце коридора, которого ты пугаешься в детстве, а переборов страх и подойдя ближе, понимаешь: это всего лишь вешалка с одеждой. Узоры гаснут, словно догоревший костёр. Ханма падает на колени. Улыбка на его лице становится торжествующей. Он думает, что спасён. Темнота вновь клубится за его спиной, вот только это чужая тьма. Изана подходит к нему, приминая снег. Одежда его запачкана кровью, но под прорехам в ткани целая кожа, без наёка на раны. Всё же русалочья регенерация пугает. Изана улыбается, говоря: — Не с той семьёй связался. А потом тьма падает на Ханму, проглатывая его целиком. На несколько мгновений повисает абсолютная тишина, во время которой Изана оглядывает всех присутствующих с очень довольным видом человека, который только что очень вкусно поел. Харучиё хочется смеятся. Это он сейчас вот так просто сожрал божество? Вместо смеха из горла вырывается хриплый кашель. Риндо осторожно поддерживает его, и из объятий даже не хочется вырываться. — А моя катана? — спрашивает Харучиё, справившись с приступом кашля. Лицо Изаны становится озадаченным. Он наклоняется к тени, шарит внутри рукой, а потом вытаскивает катану. Точнее, одну лишь рукоять. — Всё что осталось, — виновато говорит он. «Да и хрен с ней», — думает Харучиё, вжимаясь в Риндо ещё плотнее и наслаждаясь тем, что не чувствует ни намёка на этого гадкий запах желания убивать. От Риндо пахнет лишь им самим и снегом. — Это мы типа выиграли? — спрашивает Сэнджу. — Ага, — раздаётся голос Майки со стороны лестницы, и все едва не подскакивают от его звучания. Глаза его ясны, а на губах играет такая привычная солнечная улыбка. Рядом с ним стоят немного встревоженные Наото, Эмма и Доракен. — Ладно, — говорит Вакаса каким-то очень угрожающим. Даже пугающим тоном. И все оборачиваются к нему. И к тому, кто стоит рядом с ним. — Если нам теперь не грозит мучительная смерть от рук тёмного божества, то у тебя тридцать блядских секунд, чтобы объяснить, как ты во всём этом замешан, Шиничиро Сано. Шиничиро, Харучиё реально это не привиделось, Сано нервно усмехается, запуская руку в волосы. — Это довольно долгая история, так что я вряд ли уложусь в тридцать секунд. Глаза Вакасы опасно сужаются, Шиничиро опасливо отступает назад, кажется, ищя себе укрытие. Харучиё вспоминает, что слышал, будто где-то есть поговорка «двум смертям не бывать, а одной не миновать». Так что Шиничиро вроде как нечего бояться.

Но ангел смерти приходит

И говорит: не сегодня.

И льётся имбирный ветром

Смех.

Немного нервно «Последний полёт»