Бонус. Годовщина

29 января 1838 года. Дом на Мойке. В воздухе витал необычный аромат чего-то пряного, сладкого и праздничного. Пушкин, зарывшийся с детьми в груду книг и бумажных корабликов в гостиной, принюхался. — Саша, Гриша, вам не кажется, что пахнет… пирогом? Или глинтвейном? — спросил он. — Дядя Саша готовит! — радостно сообщила Маша. — Он весь день на кухне! И сказал, что сегодня будет праздник! Пушкин нахмурился. Он встал и направился на кухню. За дверью стоял Бенкендорф в простом полотняном фартуке, что выглядело сюрреалистично, и что-то помешивал в большой медной кастрюле. На его лбу появилась испарина, а на щеке — пятно от муки. — Александр? — осторожно спросил Пушкин. — Что-то намечается? Пахнет, как в кондитерской перед Рождеством. Бенкендорф не обернулся, продолжая перемешивать что-то в миске. — Намечается праздничный ужин, о котором ты, как всегда, решил не вспоминать. Иди умойся и смени рубашку. На тебе следы детского творчества. Александр Сергеевич прислонился к косяк двери и задумался. В голове пронеслась дата. 29 января. Ровно год и два дня с той самой роковой дуэли. Ровно год с того дня, когда он мог умереть от заражения, но чудом выжил. Его сердце ёкнуло. — Праздничный ужин? — он попытался шутить, но голос его дрогнул. — Александр, мы что, будем отмечать годовщину того, как я чуть не отправился к праотцам? Не слишком ли... мрачный повод? Бенкендорф наконец повернулся и с недоумением приподнял одну усталую бровь — Был бы мрачным, если бы ты довёл задуманное до конца. — Он отвернулся обратно к плите, но Пушкин заметил, как напряглись его плечи. — Кстати, о поводах. Подарок подготовил? Или, как обычно, всё в последний момент? Поэт снова замер. «Подарок? К годовщине возможной смерти?... Или... К другой годовщине!» Наконец он всё понял! Может, для Александра — это не год с момент дуэли, а год с начала их... Отношений! Год с той ночи после аудиенции у императора, когда они вместе вернулись домой и… В памяти вспыхнули образы: летящий на пол мундир, жёсткие и жадные губы, тихий стон в темноте и чувство, будто мир рухнул и собрался заново, уже вокруг них двоих. Пушкин улыбнулся сам себе. — Подарок? Конечно! — солгал он бодро. — Самый достойный. Будь уверен. Бенкендорф фыркнул, но в его глазах промелькнуло что-то тёплое. — Он и должен быть достойным. За все нервы, что ты из меня вытянул за этот год. И за всё, что, надеюсь, ещё предстоит. Позже в доме появилась сестра Пушкина, Ольга Сергеевна, чтобы забрать детей на ночь. Бенкендорф разговарился с ней в прихожей. — Спасибо, Александр Христофорович, — тихо сказала она, помогая Маше надеть шубку. — Они… так оттаяли с тех пор, как стали проводить время здесь с вами. — девушка немного смутилась, но решительно продолжила. — Когда они подрастут… я думаю, им будет лучше жить с отцом, и… — она посмотрела прямо на него, в её взгляде было только понимание и тихое одобрение, — …я рада, что о Саше есть кому позаботиться. По-настоящему. Бенкендорф, к своему удивлению, почувствовал лёгкий жар на щеках и кивнул, подбирая слова. — Ваш брат, Ольга Сергеевна… он удивительный человек. Способный… растопить даже самое ледяное сердце.

***

Пушкин готовился к вечеру. Тщательно. Он решил, что это будет не просто ужин. Это будет ужин-благодарность! Искупление. Романтика. Он отблагодарит его за всё, что этот человек сделал для него. Александр Сергеевич расстегнул рубашку почти до пояса, дав коже подышать. Причесал кудри, смазав их капелькой дорогого масла с запахом сандала. Надел новый жилет, тот, что Бенкендорф заказывал специально для него. «Он должен понять. Должен почувствовать, как я ему благодарен. Как я…» Пушкин спустился по лестнице. Дом был погружен в мягкий, тёплый полумрак. Горели свечи в канделябрах, потрескивал камин в столовой, откуда доносились приглушенные голоса и смех. Хорошо. Он, наверное, пригласил музыкантов. Или устроил что-то… интимное. Пушкин с размаху распахнул дверь в столовую, готовый к романтическому сюрпризу, с самой чарующей улыбкой на лицу. — Ну, мой грозный цензор, я… Он замер. За столом, уставленным явно не для двоих, сидели: Жуковский, Данзас, Гоголь и князь Вяземский. Все пятеро уставились на него. На его полурасстегнутую рубашку, на причёску, на явно «вечерний» и интимный настрой. Неловкая пауза длилась вечность. Первым опомнился Василий Александрович. Он приложил руку к сердцу с преувеличенным умилением. — Александр! Друг мой! Я, конечно, крайне польщен таким… энтузиазмом. Но, признаться, не думал, что вы настолько сожалеете о своём прошлогоднем проступке, что готовы встретить мой день рождения в… таком вызывающем виде. Пушкин почувствовал, как пол уходит из-под ног. День рождения? Василия? Он совершенно забыл! 29 января! День рождения Жуковского! В прошлом году он лежал в горячке, при смерти, а сегодня… Вяземский, хихикая, подхватил: — Да, Александр, ты прямо-таки излучаешь раскаяние! Хотя обычно в мой день рождения ты ограничиваешься дурным стихом и бутылкой кислого вина. В этот момент с кухни вышел Бенкендорф, неся две бутылки дорогого французского вина. Увидев Пушкина, он закатил глаза так выразительно, что это могло означать что угодно — от «я же говорил» до «я тебя сейчас прибью». На столе Пушкин наконец увидел торт. Не романтический десерт, а добротный, большой торт, украшенный ягодами и надписью из крема: «Дорогому Василию Андреевичу». Данзас, не выдержав, расхохотался и швырнул в ошарашенного Пушкина плед, валявшийся на диване. — Прикройся, Казанова! Не смущай общественность! Гоголь, бледный и серьезный, покачал головой: — Александр Сергеевич, сегодня в центре внимания должен быть наш именинник, Василий Андреевич. Вы ему, если вдуматься, по гроб жизни обязаны. Представьте только человека, вынужденного каждый год в день своего рождения есть кутью и проливать слезы по умершему другу! Это же верх трагикомедии! Шутка Гоголя повисла в воздухе. Никто не засмеялся. Пушкин почувствовал, как горит лицо. До него наконец-то, со всей силой, дошла чудовищность ситуации. Жуковский. Его самый верный, самый преданный друг, который год назад в этот день сидел у его постели, не спал, молился, а потом ни разу, ни единым словом, не упрекнул его, не попрекнул этим совпадением. Просто продолжал быть рядом. Неловкое молчание нарушил сам именинник. Жуковский встал, подошёл к Пушкину и обнял его, похлопывая по спине. — Ну, полно, Александр! Всё хорошо, что хорошо кончается. Главное — что ты здесь. И, как мы видим, в весьма боевом настроении. Бенкендорф, поставив вино, приблизился. Он взял Пушкина за локоть и тихо, но так, что все слышали, произнес: — Мы поговорим позже о твоём отношении к памятным датам и друзьям, а сейчас, — его взгляд скользнул по расстегнутой рубашке, — тебе стоит переодеться. Ты похож на героя плохой французской комедии. И затем, к изумлению всех присутствующих, граф Бенкендорф быстро, почти незаметно, поцеловал Пушкина в щеку. Жест собственнический, успокаивающий и бесконечно нежный. Он проводил его взглядом до самой двери.

***

Пушкин вернулся через десять минут, при параде, в застёгнутой на все пуговицы рубашке и сюртуке, неся охапку бутылок с шампанским. Прямо с порога он направился к Жуковскому и крепко обнял его. — Прости, Василий. И — с днем рождения! Живи сто лет. И пусть твои нервы будут крепче моих. Обещаю, впредь буду стараться не подгадывать свои кризисы под твои праздники. Жуковский отшутился, вытирая набежавшую слезу: — Обещание, дорогой, страшнее угрозы, но я верю. Спасибо. Лучшего подарка, чем твоё присутствие здесь, — живого, здорового и такого… непредсказуемого, — мне и не нужно. Вечер пошёл своим чередом. Вот Данзас, размахивая руками в рассказе о солдатских буднях, опрокинул бокал красного вина на белоснежную скатерть. Бенкендорф, не меняясь в лице, извлек из кармана идеально чистый платок и придавил им лужу, бросив на Данзаса убийственный взгляд. Тот съежился: — Александр Христофорович, это… символически. В честь былых ранений Александра. Сам Пушкин, сидя рядом с Бенкендорфом, завёл под столом очередную рискованную игру. Его ступня медленно и плавно начала тереться о ногу графа. Бенкендорф не дрогнул, продолжая беседовать с Вяземским о политике, но когда поэт стал настойчивее, граф, не прерывая речи, опустил руку под стол и резко, до боли, сжал его бедро. Пушкин вздрогнул и вылил суп себе на жилет. Гоголь, наблюдавший за этой пантомимой, тихо простонал: — О, нет. Опять... Я ничего не вижу. Меня тут нет. Я дух, я испарился, — и натянул на лицо салфетку. Когда подали торт, всё тот же Гоголь, у которого от вина разыгралось воображение, вдруг заявил, что видит в узоре из крема лик Суворова. Все принялись всматриваться, спорить, и только Бенкендорф сухо заметил: — Николай Васильевич, это роза. Просто роза. И если вы и дальше будете видеть в кондитерских изделиях полководцев, я вынужден буду рекомендовать вам отдых в более спокойном месте. Наконец настало время подарков. Вяземский подарил имениннику редкое собрание английских сонетов. Данзас — дорогую чернильницу в виде головы лошади — Чтобы вдохновляла на скачки, но только литературные! Гоголь преподнёс старинную карту Малороссии с пометками о местах, «где водятся настоящие, а не книжные русалки» и сборник народных преданий. Потом все посмотрели на Бенкендорфа. Тот молча встал, подошёл к Василию Андреевичу и вручил ему небольшой, но тяжёлый футляр из чёрной кожи. Внутри лежало великолепное золотое перо с алмазной вставкой в виде лиры, но главное — к нему был приложен официальный документ с императорской печатью. Жуковский пробежал глазами по тексту и ахнул. — Пожизненная пенсия… за литературные и… преподавательские заслуги… Александр Христофорович, это… — Справедливо, — коротко сказал Бенкендорф. — Вы это заслужили. Больше, чем кто-либо. Пушкин смотрел и понимал, что его подарок — метафорический — сейчас будет выглядеть жалко. Он торопливо вскочил. — Мне нужно… дополнить свой подарок! Минутку! Александр извинился, удалился в свой кабинет, где схватил перо и бумагу и за десять минут набросал «Оду на день рождения Василия Андреевича Жуковского, спасителя моего и друга незабвенного». Ода получилась торжественной, напыщенной и немного нелепой, особенно строфа, где он сравнивал Жуковского с «тихим ангелом, парящим над бурным морем его, Пушкина, безумств». Все дружно рассмеялись. — Это должно дойти до потомков! — хохотал князь Вяземский. — Как пример того, что даже гений может сесть в лужу! — Обещаю исправиться! — клятвенно произнес Пушкин. — Преподнесу тебе самый лучший подарок! В следующем году! Жуковский улыбнулся, и его глаза стали влажными. — Самый лучший подарок, Саша, — он посмотрел на Пушкина, потом на Бенкендорфа, — это то, что ты жив, и что мне не пришлось до конца своих дней поминать тебя в свой день рождения и распоряжаться твоими похоронами... и разгребать весь твой хаос бумаг. Думаю, граф со мной согласится. Бенкендорф кивнул, и его взгляд, встретившись со взглядом Пушкина, сказал больше любых слов. Подняли тосты. За жизнь. За счастье. За человеческие глупости, которые учат нас ценить разум. За искреннюю дружбу, которая сильнее любых дурачеств. Пушкин смотрел на лица друзей в свете свечей: на Жуковского, своего ангела-хранителя; на Вяземского, язвительного и верного; на Данзаса, простодушного и смелого; на Гоголя, странного и гениального; и на него — на Александра. На своего грозного, нежного, невозможного графа. Он вспомнил тот бред, ту боль, и эти лица, склонившиеся над ним, и понял, что безумно любит их всех. — Чокнемся! — вдруг воскликнул Гоголь, нарушая лирический момент. — Это же не поминки! За жизнь обязательно надо чокнуться! Все засмеялась и потянули вперёд, стукаясь бокалами. В этот момент Пушкин поймал взгляд Бенкендорфа. Тот смотрел на него с такой тихой, бездонной нежностью и счастьем, что Пушкин не выдержал. Он наклонился и поцеловал его. Не в щеку. В губы. Легко, быстро, на глазах у всех. В комнате на секунду воцарилась тишина, а потом Жуковский вздохнул с преувеличенным облегчением: — Ну, слава Богу, а то я уже начал волноваться, что мой день рождения пройдёт без традиционного скандала. И все снова рассмеялись, потому что это был их дом. За окном падал мягкий петербургский снег, укутывающий город, в котором однажды чудом не погиб поэт, и где теперь, среди друзей и любви, он был по-настоящему жив.