Глава 8: меньше знаешь крепче спишь...[🖋️]

Эбби с Ланой были дома, они уже оба понимали, что Эдвард, убийца, хоть Лана догадывалась об этом и раньше... Тишина в комнате Ланы была странной, будто налитой свинцом. После того, что они видели — а видели они, как Эдвард превратил Оливера в месиво из плоти и чернил, — обычные слова казались кощунством. Эбби сидел, сжав кулаки, и смотрел в одну точку на столе. В висках до сих пор стучало: убийца, убийца, убийца! — Мы не можем просто… сидеть, — голос Ланы прозвучал хрипло. Она касалась пальцами места на груди, где зияла чернильная пустота. — Он убьёт следующего. И следующего — А что мы можем сделать? — Эбби поднял на неё взгляд. В его глазах читалась не только ярость, но и беспомощность. — Пойти и сказать мистеру Грейсу: Здравствуйте, ваш главный сотрудник по музыке — маньяк, который кормит сотрудников чернильному демону»? Он вышвырнет нас на улицу, а Эдвард прикончит по дороге домой — Значит, нужны не слова. Нужно… оружие. То, что сильнее его. Сильнее этого Она мотнула головой в сторону невидимой студии, и Эбби понял, о чём она. О Бенди, о Чернильном Лорде — Где мы возьмём такое оружие? В оружейной нет патронов против чернильных демонов, — эбби усмехнулся — Не там. — Лана приподнялась, и в её глазах, одном — живом, другом — оттенённом чернильной дымкой, мелькнула догадка. — Он же не с неба упал. Его призвали. У всего есть начало, корни, если знать, откуда он взялся… может, узнаешь, как его остановить -а ты попробуй вспомнить, что нам может понадобиться, я уверен ты сможешь! —Сказал Эбби с надеждой Мысль висела в воздухе, опасная и неотразимая, как блеск лезвия. — Архивы, — выдохнула лана — Чертежи, старые записи… Там, где хранится всё, что не нужно в ежедневной работе. Генри… Она не договорила, имя со-основателя студии, который давно и при загадочных обстоятельствах её покинул, было легендой и самым большим белым пятном, — Сегодня ночью, — договорила Лана, и это не было вопросом. ____________в 23:48___________ Спускаться в нижние этажи студии ночью было безумием. Воздух здесь был густым, спёртым и пахнущим не просто сыростью, а той самой сладковато-прогорклой вонью чернил, которая въедается в одежду. Фонарик Эбби вырезал из тьмы узкий туннель, в котором плясала чёрная пыль. Лана шла чуть впереди, и Эбби замечал, как по стенам, едва освещённым лучом, текли тени. Не падали, а именно текли, как струйки Дверь в бывший архивный отдел не была даже как следует заперта — тяжёлый замок висел на ржавой скобе. Внутри царил хаос времени: горы пожелтевшей бумаги, коробки с помеченными «НИЧЕГО НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ» плёнками, сломанные мольберты. И тишина. Такая глубокая, что Эбби слышал, как стучит его собственное сердце И в этот момент они оба принялись за поиски, раздвигая паутину и слои пыли, Эбби искал логику: чертежи машин, контракты, отчёты, Лана же шла как сомнамбула, позволяя чему-то внутри себя — тому самому чернильному шрамту — вести её. Её пальцы скользнули по корешкам потрёпанных альбомов на верхней полке и остановились на одном, ничем внешне не примечательном. Кожаный переплёт был потёрт до дыр, а замок сломан — Эбби, — позвала она, и в её голосе была странная, будто она в недоумении Он подошёл. И Лана открыла альбом, это был не архивный документ. Это был личный дневник. На первой странице, выцветшими чернилами, был выведен изящный, женский почерк: Дневник Элеоноры Грейс Если ты это читаешь — значит, я уже не могу тебе ничего объяснить сама Будь осторожен со знанием. Иногда оно не освобождает, а запирает навеки Эбби встретился взглядом с Ланой. В её глазах отражался тот же леденящий ужас. Мисс Грейс Жена основателя. Призрак из первого дня Эбби в студии, вежливая и отстранённая женщина… О которой все думали, что она просто тихая супруга Лана перевернула страницу. Записи были обычными, бытовыми: о планах на студию, о спорах с мужем по поводу нового персонажа, о головной боли от запаха чернил… Пока их взгляд не упал на запись, датированную тем самым роковым годом, когда, как гласили слухи, в студии произошла [первая крупная авария], 1992 год Он не слушает меня, мой муж Грейс, одержим. Он говорит, что нашёл способ не просто рисовать магию, а вдыхать в неё жизнь. Настоящую жизнь. Он называет это «Последним Кадром». Я боюсь запаха из подвала. Он пахнет не чернилами. Он пахнет… просроченной мечтой и чем-то медным, как кровь. Сегодня ночью я спущусь и посмотрю. Я должна знать Перевернули страницу. Следующая запись была сделана тем же почерком, но буквы плясали, были размазаны, будто автор дрожал или плакал Он не рисунок, он смотрит Он СМОТРИТ на тебя из темноты, и его улыбка — это не линия, а бездна Он не думал, что оно получит СОЗНАНИЕ. Оно получило ГОЛОД, и ЖАЖДУ убить всех нас... мой муж говорит, что всё под контролем. Но он лжёт. Он так же напуган, как и я. Он создал не искусство. Он дал шанс выбраться этой твари, И теперь мы не можем остановить её Оно знает моё имя. Оно шепчет его в тишине Грейс… Я думаю, я была его первой. Первой, кого оно… УВИДЕЛО Если ты это читаешь, беги. Беги и никогд... Последнее предложение обрывалось на полуслове, переходя в длинную, дрожащую кляксу, как будто ручку выронили из пальцев. Внезапно, дневник вырвало из удивленных рук Ланы. Не она его уронила. Страницы сами затрепетали и начали лихорадочно переворачиваться, подчиняясь невидимому ветру, которого в спёртом воздухе архива не было и быть не могло. Они мелькали перед глазами, белая мгла записей, пока не остановились почти в самом конце. На пустой странице, которая должна была быть следующей, проступали буквы, Свежие, влажные и цвета запёкшейся крови. Они складывались в строку, написанную уже не изящным почерком Элеоноры, а угловатым, рваным, знакомым им по ночным кошмарам почерком самой студии: Вы пришли в мой дом Мое место... В тот же миг все чернильные пятна на полу архива — старые, высохшие, казалось бы, навсегда — взмокли и заструились, они поползли к центру комнаты, сливаясь в одну тень. А из динамика старинного, разбитого интеркома на стене вырвался и пополз по помещению не звук, а вытянутый ледяной вой в конце которого угадывалось лишь одно слово, произнесённое на выдохе всего мира: .. Ггррейссс.... Фонарик в руке Эбби погас В комнате преобразовался из чернил сам Чернильный лорд... А затем.... Тьма. Густая, вязкая, живая. Она не просто отсутствие света — она была существом, которое впилось в глазницы, залилось в уши, просочилось под кожу. Фонарик с глухим стуком отскочил от ноги Эбби и закатился куда-то в сторону, но его луч, казалось, не исчез, а был проглочен за секунду. — Ч-что... — начало было слово у Эбби, но язык не слушался. Воздух в архиве сгустился до состояния чернильной жижи, и каждый вдох обжигал лёгкие сладковатой гарью. — Он здесь... — сказала Лана Голос Ланы прозвучал прямо у него в голове. Не через уши. Как будто чернильная дыра в её груди стала передатчиком. Эбби потянулся в темноту, нащупал её руку. Она была холодной и липкой, будто её только что вынули из чернильного потока. И тогда он увидел Нет, не глазами. Темнота отступила на секунду, пропустив вперед иное зрение — то самое, что начинало открываться у Ланы. Перед ними, в центре комнаты, где секунду назад были лишь пятна, стояла, Нет — не стояла. Она проступала из самой материи хаоса: чернила с пола тянулись вверх, образуя длинные, тощие ноги; тени от полок сплетались в искривлённый торс; а та самая чёрная паутина с книжной полки теперь вилась, как дым, вокруг едва намеченной головы. На том месте, где должно было быть лицо, плавало лишь одно — широкая, неестественно растянутая белая улыбка, словно её только что намалевали кистью на пустоте. Это был не Бенди. Это была его тень, его отголосок, его зов Существо не двинулось. Оно просто было, И из него исходило молчаливое, давящее приглашение Рука Ланы вдруг судорожно сжала пальцы Эбби, Её голос в его голове стал пронзительным, полным чужой боли: — смотри, Оно показывает. Оно хочет, чтобы мы ЗНАЛИ Эбби не успел спросить «что?». Архив исчез, будто удалили из реальности... *** Он не упал в обморок. Его вырвало из реальности Одна секунда — давящая тьма и эта улыбка. Следующая — он стоит в другом месте. Нет, это стоит не эбби, Он чувствует тяжесть шелкового платья на коленях, запах духов и под ним — едкий, химический запах свежих чернил. Он смотрит глазами       _____Элеоноры Грейс____ ____подвал,раньше, гораздо раньше____ Свет от единственной лампы дрожит, отбрасывая гигантские, пляшущие тени. У массивной, шипящей машины стоит Грейс, его лицо, обычно такое уверенное, сейчас искажено лихорадочным восторгом и... страхом. Настоящим, животным страхом. Он что-то бормочет, глядя на большой лист бумаги, пришпиленный к мольберту. — ...почти, почти... живое... настоящее... Элеонора (а через неё — Эбби) делает шаг. Скрип пола звучит, как выстрел. Джоуи вздрагивает и оборачивается. В его глазах нет злобы — есть паника сбитого с толку ребёнка, застигнутого за запретной игрой — Элли... Ты не должна была... Он не договорил. Из огромной ёмкости чернильной машины, с тихим булькающим звуком, поднялось нечто Сначала это была просто чернильная гора. Потом она вытянулась, обрела смутные очертания — две руки, что-то вроде головы. И на этой голове... начала проступать улыбка. Та самая. Узнаваемая, мультяшная. Но нарисованная не на бумаге, а в самой субстанции кошмара Существо повернулось к ней. К Элеоноре. И тогда зажглось... Сияние... Это не был свет. Это была противоположность свету, Волна цвета, которого не должно существовать, цвета — больного, ядовито-жёлтого, цвета гниющей серы и предсмертной лихорадки. Он не освещал — он пожирал всё вокруг, оставляя после себя только пустотную, леденящую суть Элеонора не закричала, воздух вырвали из её лёгких, её мысли, её воспоминания о первом поцелуе, о запахе материнских пирогов, о звуке собственного смеха — всё это вдруг стало материализоваться и отрываться, вытягиваясь из неё тонкими, сияющими нитями и улетая в эту жёлтое сияющее тело, Она чувствовала, как она растворяется, как она перестаёт быть Элеонорой и становится просто... Контейнером для невыразимого ужаса. Последнее, что она увидела перед тем, как её сознание схлопнулось в точку, — это лицо Джоуи. Не торжествующее, а Разбитое,и его беззвучный крик: НЕЕЕТ!! *** Возвращение было мучительным, как рождение задом наперёд. Эбби дёрнулся, глотнув спёртого воздуха архива, и чуть не упал. Рядом с ним, прислонившись к стеллажу, стояла Лана. По её лицу из глаз, из носа, из уголков рта стекали густые капельки как будто она только что плакала — Он... не убил её, — прошептала она своим голосом, но в нём звучало эхо тысячи чужих шёпотов. — Он убил ее морально... Он взял отпечаток, Её душу. И она там... она всё ещё там, в этом Сиянии. Вечно переживает тот миг Тишина в архиве сменилась гулом. Тот самый вой из интеркома нарастал, превращаясь в рёв. Стены задрожали, и с полок посыпались книги. Тень в центре комнаты, та самая с улыбкой, сгустилась, стала плотнее, реальнее. — ВЫ УВИДЕЛИ ЧТО ХОТЕЛИ... —проскрипел голос, собранный из скрипа полок, шороха бумаги и предсмертного хрипа. — НО ТЕПЕРЬ СМОТРИТЕ НА МЕНЯ... Из тени метнулось что-то длинное и жилистое — щупальце чистой тьмы. Оно пронеслось в сантиметре от лица Эбби. — **БЕЖИМ!** — крикнула Лана уже своим, сорванным голосом. Она, не отпуская его руки, рванула к выходу. Но дверь, которую они оставили открытой, теперь **была завалена рухнувшим стеллажом**. Из-под груды бумаг и дерева уже сочились, как кровь из раны, потоки чёрных чернил. Лана остановилась. Посмотрела на свои руки, на чёрные потоки на своём лице. В её глазах мелькнуло что-то чужое, древнее и ужасно спокойное. — Прости, Эбби, — сказала она, и её голос наложился на другой, женский и полный печали, — но иногда, чтобы выйти, надо пройти сквозь Она развернулась к надвигающейся тени, широко раскинула руки. Чернильная дыра на её груди разверзлась, и из неё вырвался не свет, а воронка тьмы, встречный поток. На секунду две черноты — её и тени — столкнулись, закрутились в бешеном темпе, поглощая друг друга. Воздух завизжал И вот дверь размякла — ДВЕРЬ! — закричала она, и в крике уже не было ничего человеческого Эбби, действуя на чистом адреналине, вонзил плечо в груду хлама. Что-то хрустнуло, уступило. Он вывалился в коридор, обернулся, чтобы схватить Лану... ...и увидел, как та самая улыбка, плывшая в центре комнаты, отпечаталась на мгновение прямо на лице Ланы, её собственные глаза стали пустыми и чёрными, а в уголках губ дрогнули и растянулись две чёрные, мокрые линии. Потом Сила, удерживающая её, иссякла. Лана рухнула на пол. Свет фонарика, валявшегося в углу коридора, мигнул и снова загорелся, слабо, будто после тяжёлой болезни. Тени отступили, свернулись, втянулись в стены, как слизни. В архиве снова была только пыль, хаос и тишина, теперь звучавшая в тысячу раз громче любого воя Эбби вытащил Лану в коридор, она была без сознания, дыхание поверхностное, на её лице не было ни улыбки, ни чернил — только смертельная бледность и две тонкие, едва заметные чёрные трещинки в уголках рта, будто потрескавшаяся глина У эбби ужасно болела от этого голова, Но в голове стучало лишь одно, прочитанное в самом конце дневника, на той странице, что они не успели увидеть, но которую узнала теперь его душа: Оно не хочет просто существовать. Оно хочет стать ЕДИНСТВЕННОЙ РЕАЛЬНОСТЬЮ И для этого ему нужны ВСЕ наши истории. ВСЕ наши души. Начало положено. Конец будет последним кадром Но вдруг, Эбби опомнился, и понял, что надо бежать, он взял Лану на руки и вывалился в коридор, держа на руках Лану, дверь в архив захлопнулась сама собой с глухим стуком, будто гробовая крышка. Он стоял, прислонившись к стене, и судорожно глотал воздух, в котором всё ещё висел сладковатый привкус Бежать, просто бежать Но взгляд упал на бледное лицо Ланы, на те самые чёрные трещинки в уголках её губ — вещественное доказательство кошмара, которое бессильный мир счелёт за грязь или усталость. Нет. Без доказательств — посчитают сумасшедшими Осторожно усадив Лану, он снова толкнул дверь. Она поддалась с противным скрипом. Архив встретил его той же мёртвой тишиной и пылью, что и раньше. Никакой тени, никакой улыбки. Только разбросанные книги и в центре — тот самый дневник. Эбби судорожно схватил его и уже хотел бежать обратно, когда его нога зацепила рассыпавшуюся картонную коробку. Из неё на пол выскользнула и, перевернувшись, мягко приземлилась старая фотография. Он поднял её. На пожелтевшей бумаге запечатлены два молодых человека в светлой, залитой солнцем комнате, совсем не похожей на нынешние мрачные коридоры. Они сидят за большим столом, заваленным бумагами и банками с красками, и смеются, Искренне, беззаботно, один — с острыми чертами и уверенным взглядом — это молодой Джоуи Грейс, Он держит в руках эскиз Бенди, но того, каким он должен был быть: милым, по-детски круглым, с доброй улыбкой. Второй — попроще, с добрыми глазами и карандашом за ухом — Генри, он указывает на что-то на листе, и на его чертеже уже угадывается фигура Бориса. На обороте сбивчивым, весёлым почерком было выведено: «лето 82-го. Джоуи говорит, что: наш глупый зайчишка покорит мир. Генри парирует, и говорит что покорит только аппетиты, и рисует ему гигантский бутерброд, счастливы. Не верится, что всё получится. Получится ли? — Э.Г. Элеонора» Сердце Эбби сжалось. Эти люди создали то, что стало их тюрьмой и кошмаром. Рядом с фотографией лежала папка с надписью «Первоначальные концепты. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ!» Рука Эбби сама потянулась к ней Внутри были не чертежи машин, а листы, пропитанные жизнью, Быстрые, полные движения наброски Бенди, играющего на скрипке. Бориса, застенчиво придерживающего шляпу. Алисы Ангел, танцующей в луче прожектора. На полях — беззаботные заметки, диалоги, полные надежды: «Джоуи, тут нужно больше весёлого хаоса!», «Генри, гениально! Это его характер!», «Что если Бенди здесь сделает такую рожицу?»* Это был след светлой, чистой мечты, Той самой, что вдохновляла Эбби когда-то в трущобах, когда он рисовал на обрывках бумаги. И эта мечта лежала здесь, в двух шагах от дневника, где та же самая рука Джоуи писала о «Последнем Кадре» и паническом страхе. Что пошло не так? В какой момент творчество стало одержимостью, а желание оживить искусство — сделкой с тем, что нельзя было выпускать на волю? Коробка хранила последний ответ — стопку финансовых отчётов конца 80-х. Всё шло хорошо, пока взгляд не упал на строку, обведённую красным и помеченную вопросительным знаком. «Колоссальные расходы на «Отдел спецэффектов и экспериментальной анимации» (подвал). Бюджет превышен в 15 раз. Никакой отдачи, Генри настаивает на закрытии проекта. Джоуи требует продолжения. Споры становятся непримиримыми» Вот он. Момент раскола, Генри хотел создавать истории. Джоуи захотел создать жизнь, И ради этой жизни он был готов заплатить любую цену. Даже цену души своей жены Даже цену всего, что они с Генри построили С тяжестью этих знаний в груди, с дневником под мышкой и фотографией в кармане, Эбби вернулся к Лане, она уже пришла в себя и сидела, обхватив колени, глядя в пустоту, Её глаза были сухими, но в глубине чернела та самая пустота, которую он видел в видении — Ты вернулся, — тихо сказала она — За этим, — он показал дневник. — И за этим Он протянул ей фотографию. Лана взяла её, и её пальцы дрогнули, коснувшись улыбок молодых Грейса и Генр. — Они выглядели... счастливыми. — Так и было, — сказал Эбби, помогая ей подняться. — Пока один из них не решил, что мечты должно быть мало. Что нужно больше. Настоящего. — И получил настоящее, — без интонации закончила Лана Они побрели по коридорам, оставляя позади архив — могильник их мечты Эбби сжимал в кармане фотографию Он думал не о кошмаре, а о том светлом столе, залитом солнцем. О том, что ложный шаг одного может извратить мечту всех, Теперь они знали начало этой истории. И это знание делало их единственными, кто мог написать её конец. Но какова будет цена этого финала, он боялся даже предполагать The end of the Chapter 8...