Часть 4

Оставшуюся часть пути они проделали в гробовом молчании, нарушаемом лишь мягким гулом мотора. Воздух в салоне был густым и неподвижным, словно пропитан невысказанными словами и подавленной яростью. Гермиона смотрела в окно, видя лишь размытые огни и собственное искаженное отражение. Как только машина остановилась у служебного входа «Обсидиана», она, не говоря ни слова, выскочила из салона и скрылась за дверью, не оглянувшись. В гримерке ей потребовалось несколько минут, чтобы отдышаться. Дрожащими руками она надела свое рабочее платье, нанесла макияж, стараясь скрыть следы нервного напряжения. Ей нужна была хоть капля уверенности, хоть тень защиты. Она вышла к бару и, кивнув бармену, заказала свой обычный коктейль "Дева Мария". Потягивая кисло-сладкий коктейль через соломинку, она невольно искала в полумраке зала знакомую фигуру. И нашла. Беллатрикс, как и всегда, находилась в своем королевском углу. Но сегодня ее поведение было иным. Она не смотрела на Гермиону. Вместо этого она обходила зал, задерживаясь у каждой танцовщицы. Она что-то говорила им, и те расцветали под ее вниманием. Одна поправляла прядь волос, другая заливисто смеялась, третья склоняла голову, словно принимая благословение. Они ластились к ней, как ручные кошки, жаждущие ласки. Гермионе стало противно. Она сжала стакан так, что костяшки пальцев побелели. Эта женщина утром унижала ее в университете, вечером заставляла садиться в свою машину под предлогом "делового разговора", а теперь демонстративно игнорировала, показывая, что внимание ее — милость, которую нужно заслужить. Она наблюдала, как Беллатрикс легко коснулась руки одной из девушек, и та просияла еще больше. В горле у Гермионы встал ком – не от ревности, нет. От яростного, непримиримого отвращения к этой игре, к этому театру власти, где она была то мишенью, то невидимой статисткой. И самое ужасное было в том, что, несмотря на все отвращение, она не могла отвести глаз. Она снова и снова попадала в ловушку ее присутствия. Зал гудел, превращаясь в единый организм из приглушённых разговоров, смеха и томной музыки. Гермиона танцевала почти без перерыва, сменяя одного клиента за другим, пытаясь заглушить работой назойливый внутренний диалог. Движения стали механическими, улыбка – выученной маской. И тут её взгляд упал на столик, расположенный в самом сердце зала – прямо рядом с тем самым углом, где восседала Беллатрикс. Молодой мужчина с уверенным видом поймал её взгляд и жестом подозвал к себе. Что-то в его нагловатой ухмылке и в близости к Беллатрикс заставило Гермиону согласиться. — Могу тебя угостить? — он уже протягивал ей бокал с шампанским. — Только один, — с лёгкой, наигранной игривостью ответила она, принимая бокал. Игристое вино обожгло горло пузырьками, смешавшись с адреналином. Несколько глотков, пара комплиментов, и вот она уже скользит к его креслу. Повинуясь беззвучному ритму, Гермиона опустилась к нему на колени, её бёдра начали плавно раскачиваться в такт музыке. Мужчина был в восторге, его руки осторожно легли на её талию, а взгляд сиял возбуждённым одобрением. Но её мысли были не здесь. Всё её существо, каждый нерв, был настроен на женщину, сидящую в нескольких метрах от них. Гермиона танцевала не для этого незнакомца. Она танцевала для Беллатрикс. Каждое движение бёдер, каждый изгиб спины, каждый томный взгляд, брошенный через плечо, всё это было тщательно продуманным вызовом. Она откровенничала, становилась смелее, её танец приобрёл вызывающую, дерзкую окраску. Она пыталась пробить эту ледяную стену равнодушия, спровоцировать, заставить посмотреть на неё – с гневом, с ревностью, с чем угодно. Лишь бы не с этим презрительным, всевидящим безразличием. Она жаждала её взгляда, как наркотика. Хотела увидеть в тех тёмных глазах хоть искру реакции — любой, кроме холодного игнорирования. Гермиона почувствовала это сквозь тонкую ткань платья – резкое, неприятное давление в бедро. Мужчина под ней напрягся, его дыхание стало тяжелее. Он положил ей руки на бёдра, и его пальцы впились в кожу с неприятной жадностью. — Не нужно так делать, — тихо, но чётко сказала Гермиона, мягко, но настойчиво убирая его ладони. Но он лишь хрипло рассмеялся и грубо вернул руки на место, теперь уже нагло сжимая её ягодицы. — Эй, ты что, глухой? — её голос дрогнул, в нём впервые за вечер прозвучала настоящая, животная паника. Следующее произошло так быстро, что сознание едва успевало это зафиксировать. Тень надвинулась на них, и прежде, чем мужчина успел что-либо понять, железная хватка вцепилась ему в шиворот. Беллатрикс рывком оторвала его от кресла, как мешок с мусором. Её лицо, обычно выражавшее лишь холодную насмешку, сейчас было искажено ледяной яростью. Гермиона испуганно отскочила, прижимаясь к соседнему столику, её сердце колотилось где-то в горле. — Ты… что себе позволяешь?! — попытался вырваться мужчина, его лицо побагровело от злости и стыда. Он занес руку, пытаясь ударить Беллатрикс, но та двинулась с кошачьей грацией. Один резкий, отработанный выпад и его рука была болезненно скручена за спину. В следующее мгновение её кулак со всей силой обрушился ему в пах. Воздух с шумом вырвался из его лёгких, и он, скорчившись от невыносимой боли, рухнул на колени. И прежде, чем он успел издать хотя бы звук, из тени материализовались двое охранников. Беллатрикс, не меняя ледяного выражения, лишь коротко кивнула в сторону скорчившейся фигуры. — Вышвырните это говно на улицу. И внесите в чёрный список, — её голос был низким и зловещим, без намёка на прежнюю игривость. Охранники молча подхватили мужчину под мышки и потащили к выходу. Беллатрикс медленно вытерла руки салфеткой, будто испачкалась о что-то грязное. И только тогда её взгляд, тяжёлый и бездонный, медленно поднялся на Гермиону. Беллатрикс металась у служебного входа, её гнев ощущался почти физически. Воздух вокруг неё трещал от напряжения. — Почему так долго? — её голос, резкий и ледяной, резал тишину служебного коридора. Она не кричала, но каждый звук был отточен, как лезвие. — Я что, плачу вам за то, чтобы вы так долго шли?! Удвоить охрану! Немедленно! Охранники, появившиеся лишь через несколько мгновений после произошедшего, молча кивали, избегая встреч с ней взглядом. Она была в бешенстве, и эта холодная, контролируемая ярость была страшнее любой истерики. В двух шагах от неё, прислонившись к стене, стояла Гермиона. Её трясло мелкой, предательской дрожью, которую она не в силах была остановить. Адреналин отступил, оставив после себя вату в ногах и пустоту в голове. Она всё ещё находилась в шоке, и мир вокруг плыл, как в дурном сне. Внезапно чьи-то пальцы обхватили её запястье. Хватка была твёрдой, но не грубой. Беллатрикс, не говоря ни слова, повела её к выходу. Гермиона не сопротивлялась. На пороге Беллатрикс сняла свой пиджак — тёмный, дорогой, пахнущий её холодным парфюмом, и сигарами и накинула его на плечи Гермионы, скрывая её дрожь и отчаянно короткое платье. Они вышли на улицу. Ночной воздух обжёг лёгкие. Беллатрикс одним плавным движением открыла дверь своего «Роллс-Ройса». — Садись, — прозвучал приказ, не терпящий возражений. И Гермиона послушно упала на прохладную кожу сиденья, закутавшись в чужой пиджак, как в кокон. Дверь захлопнулась, отсекая её от того кошмара, что остался внутри. Но дрожь всё не проходила. — Куда мы едем? — голос Гермионы прозвучал глухо и отдалённо, будто сквозь вату. Она сидела, закутавшись в пиджак, и смотрела на мелькающие за окном огни, не видя их. — Ко мне домой, — коротко бросила Беллатрикс, не отрывая взгляда от дороги. Её пальцы лежали на руле расслабленно, но в её осанке читалась стальная напряжённость. Гермиона промолчала, и Беллатрикс, бросив на неё короткий взгляд, продолжила, словно отвечая на невысказанный протест: — Я не оставлю тебя в таком состоянии одну. А ехать в твой клоповник, — она слегка поморщилась, будто от дурного запаха, — у меня нет ни малейшего желания. На этот раз в её голосе не было насмешки, лишь плохо скрываемое раздражение и холодная практичность. Спорить с ней не было ни сил, ни смысла. Гермиона сжалась в комок, пытаясь совладать с предательской дрожью в коленях, и просто закрыла глаза, отдаваясь движению машины. Примерно через пятнадцать минут «Роллс-Ройс» бесшумно остановился у ряда элегантных таунхаусов. Фасады из тёмного кирпича и идеально подстриженные деревья кричали о деньгах и безупречном вкусе. Беллатрикс вышла, обошла машину и открыла дверь со стороны Гермионы. При свете уличного фонаря её лицо казалось высеченным из мрамора – резким и неумолимым. Она протянула руку. Жест был не просьбой, а ожиданием. Не предложением помощи, а требованием подчинения. Гермиона медленно подняла взгляд на протянутую руку, затем на непроницаемое лицо Беллатрикс. В её уставшем, опустошённом сознании не осталось места для гордости. Она молча положила свою холодную, всё ещё слегка дрожащую ладонь в её тёплую, уверенную руку и позволила помочь себе выйти из машины. Беллатрикс провела её через просторный холл с паркетом цвета тёмного шоколада и они вошли в огромную гостиную. Интерьер был выдержан в холодных, но дорогих тонах: стальной серый, глубокий синий, акценты блестящего хрома. Всё было безупречно чисто и казалось нежилым, словно страницы глянцевого журнала. — Иди в мою спальню, — указала Беллатрикс на массивную дверь из тёмного дерева. — В гардеробной можешь взять что захочешь. Прими душ, если нужно. А я пока займусь подобием ужина. Гермиона лишь молча кивнула, чувствуя себя незваным призраком в этом стерильном великолепии. Она толкнула тяжёлую дверь и замерла на пороге. Спальня Беллатрикс была огромной, залитой мягким светом из скрытых источников. Доминантой комнаты была гигантская кровать с темно-серым изголовьем из мягкой кожи, застеленная безупречно гладким бельём. Но главным потрясением стал гардероб. Вернее, целая комната-гардеробная, открывавшаяся за раздвижной стеклянной стеной. Сотни вешалок с платьями, костюмами, блузами. Полки, уставленные коробками с обувью от самых узнаваемых брендов. Аксессуары, лежавшие в идеальном порядке под стеклом. Гермиона медленно вошла внутрь, ощущая себя Золушкой в запретном крыле замка. Она провела пальцами по шёлковой подкладке пиджака, который стоил, вероятно, как её аренда за полгода. Здесь витал её запах – холодный, цветочный, теперь знакомый до дрожи. Она выбрала первую попавшуюся вещь, которая казалась простой и не такой пугающе дорогой – просторную белую рубашку из мягчайшего хлопка. Зайдя в ванную комнату, ещё одно помещение из мрамора и матового стекла – она с трудом стянула с себя своё короткое рабочее платье, смыла с кожи и волос липкий налёт клубной атмосферы, запах чужих духов и воспоминания о наглых руках. Горячая вода на время смыла дрожь, вернув голове способность мыслить. Переодевшись в чужую, но невероятно комфортную рубашку, которая пахла теперь и ею, и Беллатрикс, Гермиона босиком вышла обратно в гостиную. Рубашка была настолько велика, что закрывала ей бёдра, а рукава свисали ниже кончиков пальцев. Она чувствовала себя одновременно уязвимой и защищённой, словно закуталась в доспехи из хлопка, которые принадлежали её странной новой знакомой. Беллатрикс уже ждала её, откинувшись на спинку дивана. Она расстегнула пару верхних пуговиц на своей собственной шелковой блузке, и в вырезе темнела тонкая цепочка. На низком столе перед ней лежала тарелка с импровизированным ужином: несколько сортов сыра, виноград, ломтики инжира и два бокала с тёмно-рубиновым вином. Увидев Гермиону в своей рубашке, Беллатрикс медленно провела по ней оценивающим взглядом, от кончиков пальцев, прятавшихся в рукавах, до открытой шеи. Её губы тронула знакомая, вызывающая ухмылка. — Смотрю, ты питаешь определённую слабость к моим блузкам и рубашкам, — прокомментировала она, жестом приглашая Гермиону сесть рядом. Та лишь раздражённо закатила глаза, плюхнулась на противоположный край дивана и поджала под себя босые ноги. Вся её поза кричала о защите. — Всё, что смогла найти в холодильнике, — раздражённо бросила Беллатрикс, кивнув в сторону тарелки. Она сделала глоток вина, и её взгляд, тяжёлый и пронзительный, наконец устремился прямо на Гермиону. Вся насмешливость из него ушла, сменившись холодной, неумолимой прямотой. — Ну так как ты? Эти слова повисли в воздухе, налитые иным смыслом. Это был не формальный вопрос вежливости. Это был требующий точного ответа допрос. Как ты после того, как на тебя набросился тот ублюдок? Как ты после того, как я вмешалась? Как ты, сидя здесь, в моей рубашке, в моём доме, после всего, что было? — Паршиво, — выдохнула Гермиона, опуская взгляд на свои пальцы, снова запутавшиеся в чересчур длинных рукавах. Это была голая, беззащитная правда, не прикрытая ни бравадой, ни гневом. Уголок губ Беллатрикс дрогнул – не в ухмылке, а в чём-то более сдержанном и понимающем. — Я не самая лучшая компания, что могла бы у тебя быть, — произнесла она, и её голос приобрел неожиданную, шершавую искренность. — Но думаю, смогу отвлечь от плохих мыслей. Она медленно, давая Гермионе время отпрянуть, положила ладонь ей на колено. Прикосновение было тёплым, твёрдым и на удивление простым. Без скрытого намёка, без игры. — Больше такого не произойдёт. Я удвою охрану. Гермиона просто кивнула, чувствуя, как это простое обещание чуть ослабляет тиски страха вокруг её рёбер. В тишине, нарушаемой лишь тиканьем напольных часов, прозвучал её собственный, тихий вопрос: — Как ты его так скрутила? Он же раза в два больше тебя. Беллатрикс фыркнула и в её глазах блеснула тень былой, хищной усмешки. — Я не один год занимаюсь самообороной. В моём бизнесе… это часто бывает полезным навыком. Она сделала небольшой глоток вина, а затем её взгляд снова устремился на Гермиону, стал пристальным, оценивающим, но уже по-другому. — А ты сегодня хорошо двигалась, — произнесла она вдруг, и её тон снова сменился, в нём появились низкие, одобрительные нотки. — До всего этого дерьма. Чувствовалась ярость. Сила. Это куда интереснее, чем заученная пластика. В её словах не было намёка на пошлость. Это была констатация факта, оценка материала. И от этого Гермионе стало вдруг ещё жарче под этим пристальным, всё видящим взглядом. Спустя пару бокалов вина тёплая тяжесть разлилась по телу Гермионы, смягчив острые углы страха и заставив отступить дрожь. Она расслабилась, откинувшись на спинку дивана и уткнув босые ноги в мягкую обивку. Беллатрикс, к её удивлению, оказалась неожиданно остроумным собеседником, когда не пыталась доминировать или провоцировать. Они болтали о чём-то отвлечённом – о новом выставочном зале в городе, о абсурдности университетских бюрократических процедур. И в этой почти комфортной паузе, подогретая вином и внезапным ощущением безопасности, из Гермионы вырвался вопрос, витавший в воздухе с самого утра: — Как ты оказалась на месте моего преподавателя? Беллатрикс медленно повернула к ней голову. В её тёмных глазах вспыхнул знакомый огонёк – смесь интереса и предвкушения. Уголки её губ поползли вверх. — Ммм, личные вопросы пошли? — протянула она, томно растягивая слова. Она сделала небольшой глоток вина, не сводя с Гермионы взгляда, словно давая ей время передумать. — Ну, что ж. Хорошо. Но тогда вопрос за вопрос. Честный обмен. Гермиона, чувствуя, как винное тепло придаёт ей смелости, лишь уверенно кивнула, принимая правила этой игры. В глубине души она с опаской гадала, о чём же спросит её Беллатрикс в ответ, но любопытство и желание наконец получить хоть какие-то ответы перевешивали. — Андромеда – моя сестра, — начала Беллатрикс, лениво вращая бокал за ножку. — И она сейчас в… положении. А ещё она, чёрт бы её побрал, с синдромом отличницы. Не смогла оставить вас, своих птенцов, абы кому. Умоляла меня взять это бремя на себя. — Она презрительно фыркнула. — А так как образование мы в своё время получали вместе, меня без проблем утвердили. Гермиона слушала, заворожённая этим неожиданным поворотом. Семейные узы, академическое прошлое, всё это не вязалось с образом холодной хозяйки ночного клуба. — Но… почему тогда она стала преподавателем, а ты… — Гермиона запнулась, жестом обозначив роскошный интерьер, подразумевая всё остальное. Беллатрикс усмехнулась, и в этот раз её улыбка была лишена сладости, в ней проглянул острый оскал. — Потому что я отказалась от денег родителей и их контроля. Предпочла построить свою жизнь сама, ровно как и своё состояние. С нуля. А всё это, — она, подобно Гермионе, обвела рукой комнату, но в её жесте была не робость, а триумф, — моё. Заработанное мной. А художественная литература… — она отпила вина, и её взгляд стал отстранённым. — Это для души, так сказать. Отдушина. Или, если хочешь, способ не забыть, что у меня в черепной коробке есть не только бизнес-планы. Она перевела взгляд на Гермиону, и её выражение лица вновь стало живым, заинтересованным, даже опасным. — И это, милая Грейнджер, уже второй вопрос подряд. — Её голос стал тише, бархатным, обволакивающим. Она наклонилась чуть ближе, и что-то в этой внезапной близости, в этой сладкой, хищной улыбке заставило Гермиону тяжело дышать. Воздух в комнате внезапно стал густым и тяжёлым. — А значит, теперь моя очередь. И поверь, мой вопрос будет куда более…личным. — Что заставило тебя пойти на такую работу? — Беллатрикс пристально смотрела на Гермиону, и в её взгляде не было ни осуждения, ни насмешки. Лишь холодное, аналитическое любопытство, будто она изучала сложное, но интересное явление. Гермиона опустила взгляд на свой бокал, наблюдая, как отсветы вина играют на стенках. Вино и усталость развязали ей язык, смыв защитные барьеры. — Мои родители не богаты, — начала она тихо, и её голос прозвучал удивительно спокойно, будто она говорила о погоде. — И мне нужны деньги на учёбу. Я не глупая. Даже наоборот. — В её тоне не было высокомерия. — И с лёгкостью могла бы получить грант на обучение. Но увы… всё уже продано. Она подняла на Беллатрикс горький, полный разочарования взгляд. — Ректор продаёт гранты "своим" людям. Тем, у кого есть деньги или связи. А нам, бедным студентам, — она с силой выдохнула это слово, — приходится крутиться. Вот и вся магия высшего образования. Я могла бы мыть полы или раздавать листовки. Но на это я не проживу и не оплачу даже половины семестра. Так что… — она горько усмехнулась, и в этой усмешке слышалось отчаяние. — Я выбрала "крутиться" на пилоне. Быстро, эффективно и без иллюзий. Она отпила вина, пряча глаза, внезапно почувствовав стыд – не за работу, а за то системное унижение, которое загнало её в этот угол. Она ждала колкости, снисходительной похвалы за прагматизм или циничного замечания. Но тишина со стороны Беллатрикс была красноречивее любых слов. — Зачем ты сегодня пыталась привлечь моё внимание? — вопрос Беллатрикс прозвучал тихо, но с такой прямотой, что он физически застал Гермиону врасплох, заставив вздрогнуть и чуть не расплескать вино. — Ничего я не пыталась, — выпалила она, отводя взгляд в сторону и чувствуя, как по шее разливается предательский румянец. Слова прозвучали слишком поспешно. — Врать нечестно, — мягко, но неумолимо парировала Беллатрикс. Её бархатный голос был полон упрёка. — Я думала, мы говорим правду. — А я и говорю правду! — Гермиона фыркнула, стараясь придать своему голосу обиженное негодование. — Я даже не смотрела на тебя. — Да? В одно мгновение мир перевернулся. Твёрдая рука обхватила её за талию, и резким, уверенным движением Беллатрикс посадила её к себе на колени. Гермиона ахнула, инстинктивно ухватившись за плечи женщины для равновесия. Бокал с вином опасно качнулся, но Беллатрикс ловко подхватила его и отставила в сторону. Теперь они были лицом к лицу. Так близко, что Гермиона чувствовала тепло тела Беллатрикс сквозь тонкую ткань рубашки, вдыхала её парфюм, смешанный с собственным ароматом. Её дыхание спёрло, а пульс застучал в висках и где-то глубоко внизу живота. — Танцуя для того ублюдка, — прошептала Беллатрикс, её губы оказались в сантиметре от уха Гермионы, отчего по коже побежали мурашки, — ты не представляла меня на его месте? Не воображала, что это мои руки на твоих бёдрах? Гермиона не смогла сдержать тихий, сдавленный стон. Признание, которое она боялась сама себе произнести, было вытащено на свет этим пронзительным взглядом и этим унизительно точным вопросом. Да. Она представляла. И сейчас, сидя на ней, чувствуя напряжение каждого мускула в её теле, она осознавала это с пугающей ясностью. Сладкая, тягучая теплота разливалась по низу живота, сжимаясь в тугой, пульсирующий комок желания. Она пыталась протестовать, но её тело предательски отвечало на близость, а разум отказывался искать оправдания. Девушка наклонилась ещё чуть-чуть, оказавшись в опасной близости от губ женщины. Их дыхание смешалось – учащённое и прерывистое. — Ты слишком большого мнения о себе, Беллатрикс, — прошептала Гермиона, кончиком языка смачивая внезапно пересохшие губы. Беллатрикс лишь усмехнулась – тихим, глубоким звуком, полным осознания своей власти и этого накала между ними. Она не стала спорить, не стала настаивать. Её молчание было красноречивее любых слов. Затем, собрав всю свою волю, Гермиона медленно соскользнула с её колен и отодвинулась на прежнее место, на противоположный край дивана. Воздух, только что густой от напряжения, снова стал пригодным для дыхания. — Давай посмотрим какой-нибудь фильм? — предложила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и глядя куда-то в сторону телевизора с панелью во всю стену. Беллатрикс пару секунд молча изучала её – раскрасневшуюся, пытающуюся сохранить остатки самообладания. В её глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. — Давай, — наконец согласилась она, её голос вновь приобрёл привычные оттенки лёгкой насмешки, но теперь в нём слышалось и одобрение. — Сейчас я переоденусь и принесу плед. А ты пока выбирай. Она легко поднялась с дивана и вышла из гостиной, оставив Гермиону наедине с биением собственного сердца и огромным экраном. Девушка выдохнула, закрыла глаза и откинула голову на спинку дивана. Гермиона пролистала несколько вариантов и остановилась на какой-то лёгкой комедии – сейчас ей было не до интеллектуальных вызовов. Как только она сделала выбор, в гостиную вернулась Беллатрикс. И Гермиона не смогла отвести от неё взгляд. На женщине была не пижама, а изысканная комбинация: чёрная шёлковая майка, мягко облегающая торс и открывающая руки с изящными мышцами, и короткие шорты из того же материала. В этом простом наряде её тело казалось ещё более совершенным и доступным взгляду. Длинные, сильные ноги, резко очерченные ключицы, плавный изгиб шеи – Гермиона ловила себя на том, что рассматривает её, как произведение искусства, чувствуя, как по телу снова разливается тёплая волна. Беллатрикс, казалось, не замечала этого пристального внимания, либо делала вид. Она ловко разложила диван и жестом пригласила Гермиону занять место. Та переместилась ближе, и их плечи почти соприкоснулись. Затем Беллатрикс накрыла их обеих большим, невероятно мягким пледом. Под его тяжестью исчезла последняя дистанция, создалось иллюзорное ощущение уюта. Экран заиграл яркими красками, и в комнате раздались первые шутки. Но Гермиона почти не слышала их. Всё её сознание было сосредоточено на точке соприкосновения их тел под пледом, на тепле, исходящем от Беллатрикс, на её расслабленном профиле, освещённом мерцанием экрана. Это было странное, почти сюрреалистичное перемирие, где вчерашние страсти утихли, учитель и ученица, хозяйка и работница, лежали под одним пледом, притворяясь, что смотрят комедию, в то время как настоящая драма разворачивалась в сантиметрах между ними. Фильм шёл, заполняя комнату приглушёнными диалогами и смехом, но ни одна из женщин уже не следила за сюжетом. Они лежали под одним пледом, плечом к плечу, в неестественной, но внезапно ставшей комфортной близости. Тёплое, тяжелое дыхание и расслабленные мышцы выдали Беллатрикс, что Гермиона уснула. И тогда Беллатрикс позволила себе то, чего никогда не позволила бы наяву. Она замерла и стала изучать спящую девушку. При свете экрана черты Гермионы смягчились, исчезла привычная настороженность и защитная колючесть. Она выглядела юной и хрупкой. Тёмные ресницы отбрасывали тени на щёки, а губы были слегка приоткрыты в безмятежном сне. И что-то в этой картине – это доверие, это обезоруживающее спокойствие, отозвалось в Беллатрикс глухим, непривычным эхом. Гнев и раздражение, ещё недавно кипевшие в ней, куда-то испарились, оставив после себя странную, почти болезненную нежность. Она, всегда державшая всех на расстоянии вытянутой руки, всегда контролировавшая каждую секунду своего времени, не испытывала ничего, кроме презрения к слабости. Но это слабостью не было. Это было смирением. Или, может, мужеством. Она чувствовала странное тепло, разливающееся в груди, глядя на эту дерзкую, умную, невероятно стойкую девчонку, которая сейчас спала на её плече, как на самой надёжной опоре в мире. Это сбивало с толку, нарушая все её правила. И вместо того, чтобы аккуратно освободить своё плечо и уйти в спальню, Беллатрикс осторожно поправила плед, накрывающий их обеих. Она почувствовала, как её собственное тело наконец расслабляется, уступая усталости и этому необъяснимому ощущению покоя. Закрыв глаза, она вдохнула запах её волос — чистых, без следов клубной атмосферы, и почти моментально провалилась в глубокий, безмятежный сон, которого не знала уже много лет.