Часть 14

Подготовка к новому дню поглотила девушку полностью. Она проверяла домашнее задание, строчки текстов сливались в однородную массу, цифры и формулы выстраивались в логичные конструкции. В этой монотонности был свой медитативный покой. Каждый прочитанный абзац, каждая выведенная формула были маленькой победой над хаосом, что бушевал у нее внутри. Она зарывалась в учебу, как в убежище, и стены из книг казались надежнее любой брони. Резкий, настойчивый звонок в дверь врезался в утреннюю тишину, как нож в масло. Гермиона вздрогнула, оторвав взгляд от конспекта, где буквы уже начинали плыть перед глазами. Она откинулась на спинку стула, позволив раздражению коротко вспыхнуть и погаснуть. Затем, с тихим вздохом, поднялась и направилась к двери. Она потянула за ручку, и в следующее мгновение на нее обрушился ураган в ярко-красной куртке. — Привет, красотка! Джинни влетела в прихожую, обвивая Гермиону теплыми, беззаботными объятиями. От нее пахло осенним воздухом, дешевым кофе из автомата и безудержной энергией, которая казалась сейчас почти инопланетной. Гермиона на секунду замерла, ее тело, привыкшее за день к сжатым пружинам напряженного одиночества, не сразу отреагировало. Затем она медленно, нерешительно, обняла подругу в ответ, ощущая, как знакомое тепло понемногу растапливает ледяную скорлупу вокруг ее сердца. — Привет, Джинн, — ее голос прозвучал тише обычного, но в нем дрогнула искренняя, усталая улыбка. Джинни отпрянула, держа Гермиону за плечи на расстоянии вытянутой руки, и пристально ее оглядела. Ее взгляд, обычно такой легкомысленный, сейчас был острым и аналитическим. Она видела тени под глазами, непривычную бледность, но промолчала. Вместо этого она подмигнула, и в ее улыбке появилась знакомая, озорная искра. — Готова грызть гранит науки? Или уже наелась? — поинтересовалась она, кивая в сторону стола, заваленного книгами. Гермиона пожала плечами, разворачиваясь, чтобы взять с вешалки пальто. Движение было плавным, но в нем читалась легкая скованность. — Конечно. Вперед, — сказала она, натягивая грубую ткань. — Пока мои мозги еще не окончательно атрофировались от попыток понять постмодернистский бред. Джинни фыркнула, уже открывая дверь, чтобы выйти в коридор. Но на пороге она задержалась, обернувшись. Ее взгляд упал на ногу Гермионы, и ее лицо стало серьезным. — Кстати, — начала она, и в ее голосе внезапно исчезла вся игривость, осталась лишь тихая, заботливая нотка. — Как твоя нога? Вопрос повис в прохладном воздухе. Простой. Бытовой. И от этого — невероятно сложный. Он был ключом, которым Джинни, не зная того, пыталась открыть дверь в целый лабиринт боли, который Гермиона так тщательно пыталась запереть. Гермиона сделала паузу, ее пальцы замерли на последней пуговице пальто. Она посмотрела вниз, будто впервые за день увидев свои собственные ноги. — Нога? — ее голос прозвучал отстраненно, будто она говорила о чьем-то чужом, незначительном недуге. — А, да. Она... на месте. И, кажется, до сих пор прикреплена к телу. Что, учитывая последние события, можно считать маленьким чудом. Она произнесла это с таким плоским, сухим сарказмом, что Джинни на мгновение расширила глаза. Но затем она лишь медленно кивнула, приняв непробиваемую стену шуток за ответ. Она не стала копать глубже. Не стала спрашивать про Швейцарию, про полеты, про ту женщину. Она просто шагнула на лестничную клетку, давая Гермионе пространство последовать за ней. Гермиона вышла, притворив за собой дверь. Звук щелчка замка был окончательным и громким в тишине подъезда. Она стояла спиной к своей квартире, к своему убежищу, к стопкам книг, которые обещали спасение. Впереди был мир, университет, люди и Джинни. Она сделала шаг вперед, и слабая, почти забытая боль в колене отозвалась тупым напоминанием — не о травме, а о падении. О падении с высоты, которое до сих пор отзывалось эхом в каждой клетке ее тела. — Мне кажется, или Беллатрикс оказала на твой юмор определенное влияние, — усмехнулась Джинни, не глядя на подругу, а изучая витрину очередного магазина. В ее голосе звучала не упрек, а скорее научный интерес, будто она обнаружила новый, странный симптом у подопытного. — Тебе кажется, — Гермиона закатила глаза так выразительно, что, казалось, могла разглядеть собственный затылок. Она ускорила шаг, обгоняя Джинни, чтобы та не видела, как ее собственные щеки слегка вспыхнули. — Она просто отбила у меня последние остатки романтизма и здорового оптимизма. Теперь в арсенале только цинизм и сарказм. Экономия душевных сил. Джинни лишь хмыкнула в ответ, но больше не настаивала. Они шли дальше, их разговор перескакивал на привычные рельсы — на жалобы на преподавателей, абсурдные задания, планы на выходные, которых у Гермионы, по сути, не было. Слова лились легко, заполняя пространство, но за ними стояла тихая договоренность: не касаться главного. Не касаться Швейцарии, самолетов и боли в глазах, которую Джинни, конечно же, заметила. Университетский корпус уже вырисовывался впереди, его готические шпили вонзались в низкое серое небо. До пар оставалось еще с полчаса. Подойдя к небольшой, но уютной кофейне прямо напротив главного входа, Джинни внезапно замерла. — О, черт. У меня закончилась жизненная энергия. Требуется экстренная инъекция кофеина, — объявила она с театральной серьезностью. — Подожди, я быстро. И, не дожидаясь ответа, она юркнула внутрь, за стеклянную дверь, за которой пахло жареными зернами и свежей выпечкой. Гермиона осталась на улице. Осенний воздух был холодным, чистым и обжигающе резким после спертой атмосферы ее квартиры и духоты воспоминаний. Она сделала глубокий вдох, пытаясь впустить в легкие эту свежесть, этот запах мокрого асфальта и опавших листьев. Она прикрыла глаза, позволив утреннему морозцу окрасить щеки легким румянцем. И тогда это случилось. Сначала просто мимолетная нота в потоке городских запахов. Потом — отчетливее. Холодный, древесный аромат, смешанный с едва уловимой горчинкой и роскошью, которая не имела ничего общего с этим местом. Духи Беллатрикс. Сердце Гермионы пропустило удар, а затем заколотилось с такой силой, что она почувствовала его стук в висках. Она резко распахнула глаза, инстинктивно оглядываясь вокруг, сканируя пространство с животной настороженностью. Тротуар был почти пуст. Несколько студентов, укутанных в шарфы, спешили к входу. Пожилой мужчина выгуливал собаку. Никаких темных, безупречных силуэтов. Никаких насмешливых взглядов из-за темных стекол. Только ветер, шуршащий в кучах листьев, и призрачный шлейф духов, упрямо витавший в воздухе. Или в ее сознании. Она стояла неподвижно, сжав кулаки в карманах пальто. Холодный пот выступил у нее на спине, хотя мороз кусал щеки. Она снова вдохнула, уже намеренно, пытаясь поймать этот запах, доказать себе, что он реален. Но он исчез. Растворился, как и женщина, оставив после лишь леденящее недоумение и щемящее, унизительное разочарование. И она поняла, что хуже, чем ненависть или боль, может быть только ее собственный разум, предательски воскрешающий призраки там, где от них остался лишь пепел. Дверь кофейни с легким звоном распахнулась, выпустив наружу волну тепла и запаха корицы. Джинни вынырнула, ловко удерживая два дымящихся стаканчика, и ее лицо озаряла торжествующая улыбка победителя, добывшего драгоценный эликсир. Улыбка сползла с ее лица мгновенно, как только она увидела Гермиону. Подруга стояла на том же месте, будто вмерзла в тротуар. Ее поза была застывшей, неестественно прямой, а лицо в свете хмурого утра казалось лишенным крови — бледным, как бумага, с двумя яркими пятнами румянца от ветра на скулах, которые лишь подчеркивали эту мертвенную белизну. — Подруга, — голос Джинни потерял всю свою игривость, став низким и настороженным. Она медленно подошла ближе, будто к раненому животному. — Все хорошо? Ты бледная как мел. Что случилось? Она протянула один из стаканчиков. Гермиона машинально взяла его, и жар сквозь картон обжег ее онемевшие пальцы. Это физическое ощущение на мгновение вернуло ее в реальность. — Да, — выдохнула она, и голос ее прозвучал хрипло, словно она долго не пользовалась им. Она сделала глоток обжигающего кофе, пытаясь согреть ледяной комок в груди. — Порядок. Просто… Она оборвала себя на полуслове. Что она могла сказать? Просто почувствовала запах женщины, которая разбила мне сердце и, вероятно, сейчас находится в другом конце города, даже не вспоминая о моем существовании. Просто мой собственный мозг устроил мне жестокую психосоматическую шутку. Вместо этого она уставилась в черную глубину своего кофе, как в гадальную чашу. Ее взгляд стал отсутствующим, непроницаемым. Она ушла вглубь себя, в тот лабиринт, где каждое воспоминание имело вкус дорогого вина и запах холодных духов. Она снова видела ее — на крыше, у штурвала, в номере, в джакузи, на аэродроме, повернувшуюся спиной. Джинни не стала торопить. Она просто стояла рядом, согревая руки о свой стаканчик, и смотрела на подругу. Ее лицо выражало не любопытство, а тревогу и то самое понимание, которое так тяжело было вынести. Она видела, как мускулы на челюсти Гермионы напряглись, как ее пальцы сжали картонный стаканчик так, что он слегка сплющился. Она видела, как тень пробежала по ее глазам — тень чего-то острого, живого и очень болезненного. Тишина между ними растянулась, наполненная гулом утреннего города и несказанными словами. Гермиона так и не закончила фразу. Она просто еще раз подняла взгляд на университетский фасад, на его мрачные стены, которые казались теперь не убежищем, а очередной клеткой в мире, где даже воздух мог предать. — Пойдем, — наконец произнесла она, и это было не приглашение, а команда самой себе. Приказ ногам двигаться, разуму — работать, сердцу — замолчать. — А то опоздаем на пару. Надеюсь, сегодня читает не Блэк, а кто-то скучный и предсказуемый. Мне как раз не хватает скучной предсказуемости. Она сделала шаг, затем другой, заставляя свое тело функционировать. Но в каждом движении, в каждом вздохе был отголосок только что пережитого шока — шока от столкновения не с реальностью Беллатрикс, а с реальностью собственной, неистребимой памяти, которая оказалась куда более жестоким противником. Тяжелые университетские двери захлопнулись за ними, отсекая уличный холод. Внутри обрушилось тепло, густое и спертое, с примесью древней пыли со стеллажей, чернил и тысяч прочитанных страниц. Запах знания. Запах нормальности. Гермиона сделала последний глоток кофе, теперь уже остывшего и горького, и выбросила стаканчик в урну решительным движением. Они молча кивнули друг другу, и Джинни растворилась в боковом коридоре. Гермиона направилась к своим аудиториям, ее шаги были четкими, осанка — прямой. Она была собранной и сосредоточенной, как хирург перед сложной операцией. Каждая пара стала полем битвы, где она сражалась не с материалом — с ним она справлялась легко, а с собственной рассеянностью. Она впивалась в слова лекторов, конспектировала с почти маниакальной точностью, отвечала на вопросы первой, демонстрируя ледяную, безупречную логику. Это был блестящий спектакль нормальности. Учебный день пролетал, как хорошо отлаженный механизм, и в этой рутине была своя, обезболивающая благодать. Перед последней парой она заглянула в расписание на телефоне. Улыбка, легкая и усталая, замерла на ее губах, а затем медленно сползла, как маска. Последняя пара. Литература. Блэк. В груди что-то едко сжалось. Глупая, наивная надежда теплилась где-то на дне, а вдруг отменят? Вдруг она все еще занята, или решила продлить свои таинственные «дела», или, на худой конец, свалилась в обморок от последствий своего похмелья и врожденной невыносимости? Гермиона даже мысленно представила себе эту картину с мрачным удовлетворением. Но чуда не произошло. Чудеса, очевидно, остались там, в альпийских сумерках, и здесь, в серых стенах университета, царил суровый закон причин и следствий. И следствие было одним: она должна была войти в ту аудиторию. Она толкнула дверь кабинета. Воздух внутри был прохладнее, чем в коридоре, и пахло дорогим кофе и старой бумагой. И еще — едва уловимыми, холодными цветочными нотами. Ее духами. Беллатрикс сидела за своим преподавательским столом, погруженная в проверку стопки студенческих работ. На ней был строгий темный костюм, волосы убраны в безупречную, гладкую укладку, лицо — маска академической серьезности. Следов вчерашнего похмелья, синяка или какой-либо человеческой слабости не осталось и в помине. Она была воплощением холодной, отточенной компетентности. Ледяная глыба, вернувшаяся на свой законный пьедестал. Она даже не подняла головы, когда вошла Гермиона. Ее ручка быстро скользила по полям, оставляя размашистые, уверенные замечания красными чернилами. Казалось, она настолько поглощена процессом выставления оценок, что вторжение студентки в ее пространство было событием того же порядка, что и полет мухи за окном. Гермиона замерла на пороге, ощущая, как земля уходит из-под ног, а знакомое, ненавистное напряжение снова сковывает ее мышцы. Все ее сегодняшнее спокойствие, вся собранность рассыпались в прах, словно их и не было. Перед ней сидел не просто преподаватель. Перед ней сидела женщина, которая видела ее слезы, держала ее дрожащее тело, почти поцеловала ее в полумраке и говорила, что все это ничего не значит. И теперь эта женщина проверяла контрольные работы, как будто между ними лежали не Альпы и не разбитое сердце, а лишь обычная учебная неделя. Этот контраст между вчерашней бурей и сегодняшней ледяной тишиной был для нее жестоким ударом. Потому что он означал одно: для Беллатрикс Блэк все и правда уже закончилось. Игра, поездка, катастрофа — все было сдано в архив. Осталась только пара. И студентка, которой нужно было прочесть лекцию. Гермиона, минуя привычное место в первом ряду, где она обычно была мишенью для колкостей, скользнула на самую дальнюю парту у стены. Это был акт немого неповиновения, установления дистанции в метрах и сантиметрах. Беллатрикс, поднимая глаза, чтобы начать лекцию, на долю секунды задержала на ней взгляд. Ничего. Ни бровь, ни губы не дрогнули. Просто констатация факта: студентка сменила дислокацию. Никакого значения. Лекция началась. Голос Беллатрикс лился ровно, бархатно, заполняя аудиторию сложными терминами и безупречным анализом текста. Это была другая Беллатрикс — не владелица клуба, не соблазнительница в джакузи, а блестящий академик. И этот контраст сводил Гермиону с ума. Она цеплялась за каждое слово, впиваясь взглядом в доску, пытаясь превратить себя в губку, впитывающую только информацию, а не воспоминания. Но они лезли в голову сами: вот так же ровно звучал ее голос, когда она заказывала шампанское в Швейцарии. Вот так же холодно горели ее глаза за лобовым стеклом вертолета. Тишину в ее голове разорвала легкая, но настойчивая вибрация в кармане. Телефон. Она украдкой взглянула. Джинни. Сообщение было спасательным кругом, брошенным из мира нормальных людей: Выходные. Ты + я + шопинг = спасение от тоски? На губы Гермионы против воли наползла слабая, но настоящая улыбка. Это был план. Конкретный, простой, лишенный подтекстов и душевных терзаний. Она потянулась к телефону, чтобы набрать ответ: Только если шопинг включает в себя покупку годового запаса мороженого и полное игнорирование реальности — но ее пальцы едва лишь коснулись экрана. — Мисс Грейнджер. Голос ударил в тишине, как хлыст. Низкий, бархатный и насквозь ледяной. Он не повышался, но каждый слог был отточен, как лезвие. Гермиона медленно подняла голову. Беллатрикс стояла, не сходя с места у доски, и смотрела прямо на нее через всю аудиторию. В ее темных глазах не было ни гнева, ни насмешки. Лишь холодное, безразличное ожидание подчинения. — Не знаю, чего такого веселого вам написали, — продолжила она, и в ее интонации сквозила легкая, убийственная скука, — но напоминаю, вы на паре. И мой кабинет — не чат для обмена сплетнями. Она сделала микроскопическую паузу, давая унижению впитаться. — Телефон. На мой стол. А сами — на свое законное место. В первом ряду. Сейчас же. Приказ был произнесен с такой безупречной, не терпящей возражений уверенностью, что несколько студентов на задних рядах невольно съежились. Это был не выпад, не часть их личной игры. Это была демонстрация власти в чистом виде. Профессор и студент. Нарушитель и судья. И самым унизительным было то, как Беллатрикс, не дожидаясь реакции, плавно развернулась к доске и продолжила лекцию с того же места, словно только что отвлеклась на этот пустяк. Ее спина, прямая и неприступная, говорила яснее любых слов: твои маленькие бунты, твои смс-ки, твои попытки спрятаться — ничего не значат. Здесь правила диктую я. Гермиона сидела, ощущая, как жар стыда и ярости заливает ее с ног до головы. Ее пальцы судорожно сжались вокруг телефона. Она могла отказаться. Могла бы вспыхнуть скандалом. Но что это изменило бы? Только доказало бы, что ее все еще можно задеть. Словно на автомате, она поднялась. Ее шаги по проходу гулко отдавались в тишине, нарушаемой лишь ровным голосом Беллатрикс. Она дошла до стола, положила телефон на полированную деревянную столешницу рядом со стопкой проверенных работ. На мгновение ее взгляд встретился с ручкой в руке Беллатрикс, той самой, что только что выводила красные буквы на чужих работах. Затем, не глядя на женщину, она развернулась и прошла к своему старому месту в первом ряду. Она опустилась на стул, прямо перед кафедрой, и уставилась в конспект, не видя строчек. Теперь их разделяли не метры, а сантиметры. И эта близость была в тысячу раз невыносимее любой дистанции. Потому что от Беллатрикс пахло теми самыми духами. Сев на свое старое, теперь казавшееся пыткой место в первом ряду, Гермиона ощутила, как пространство вокруг сжалось до невыносимых пределов. Беллатрикс не стояла у доски — она расхаживала по аудитории с той самой вальяжной, хищной грацией, которую Гермиона видела в Обсидиане. Каждый ее шаг отдавался в тишине, которую нарушал только ее голос, бархатный и всепроникающий. Она проходила так близко, что воздух колыхался, принося с собой тот самый, сводящий с ума запах — холодных цветов, дорогого дерева и абсолютной, непререкаемой власти. Гермиона сидела, вцепившись в край стола, ее взгляд был прикован к конспекту, но боковым зрением она ловила каждый поворот ее плеч, каждый жест изящной руки. Иногда, объясняя сложную метафору, Беллатрикс останавливалась прямо перед ее партой. Гермиона чувствовала на себе тяжесть ее взгляда, скользящего поверх головы, будто оценивающего пустое место. Она не поднимала глаз, но кожей ощущала этот взгляд — обжигающий, аналитический, лишенный теперь даже насмешки. Просто факт. Предмет мебели на своем месте. Эти шестьдесят минут были медленной, изощренной пыткой. Каждая секунда растягивалась, наполняясь гулом ее собственной крови в ушах и этим проклятым ароматом, который теперь будет вечно ассоциироваться с болью. И вот, наконец, спасительный, пронзительный звонок разорвал чары. Звук был таким резким и желанным, что Гермиона вздрогнула. Не дожидаясь формального окончания пары, пока Беллатрикс произносила последние слова о домашнем задании, она рывком вскочила, сгребая книги и тетради в объятия. Ей нужно было бежать. Сейчас же. Пока у нее хватало сил не оглянуться. Она рванула к проходу, но в тот же миг на нее налетел другой студент, выскочивший как торпеда, несущаяся к свободе. Удар в плечо был сильным и неожиданным. Ее руки разжались, и стопка конспектов, учебник и ручка с грохотом разлетелись по полу аудитории, разбросанные веером неудачи. — Блять, — вырвалось у нее сквозь зубы низкое, сдавленное ругательство. Больше от бессилия, чем от боли. Она стояла, глядя на этот хаос своих знаний, разбросанных у ног женщины, которая когда-то держала в своих руках нечто гораздо более хрупкое. Она присела на корточки, собирая листы, ее движения были резкими, сконфуженными. Аудитория стремительно пустела, затихали голоса, стихали шаги. И в этой наступающей тишине она услышала вопрос. Голос был низким, ровным и прозвучал так близко, что по ее спине пробежали мурашки. — Тебя подвезти на работу? Вопрос повис в почти пустом пространстве. Гермиона замерла с пачкой листов в руках. Сердце колотилось где-то в горле. Гермиона знала этот голос. Она медленно, очень медленно подняла глаза. Сначала она увидела идеально отполированные, дорогие туфли. Затем — прямую линию темных брюк, безупречно сидящих на бедрах. Руки, скрещенные на груди. И наконец — лицо. Беллатрикс стояла над ней, слегка склонив голову. Ее лицо было невозмутимым, но в глубине темных глаз плескалось что-то нечитаемое. Гермиона смотрела на нее снизу вверх, с полуприседа, чувствуя себя вдвойне униженной и своим падением, и этой позицией. Весь гнев, вся боль, вся решимость поставить точку столкнулись в ней с простым, физическим изнеможением и этим внезапным, сбивающим с толку предложением. Они смотрели друг на друга в опустевшей аудитории, где в воздухе все еще витали пылинки, поднятые с разбросанных бумаг, и невысказанные слова, тяжелые, как свинец. — Нет, спасибо, — бросила Гермиона в пол, собирая последний листок. Слова вылетели резко, слишком громко прозвучавшие в тишине. Она не подняла на нее взгляд. Поднявшись с пола, сжав в руках небрежно собранную стопку бумаг, она развернулась и вышла из аудитории, не оборачиваясь. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком. В коридоре ее накрыла волна гула — смех, разговоры, скрип дверей. Но все это было фоновым шумом, заглушающим оглушительный грохот в ее собственной груди. Сердце колотилось с такой бешеной силой, что ей казалось, его удары видны сквозь свитер. В ушах стоял звон. Каждый шаг отдавался в висках. Она ужасно хотела сказать «да». О, боги, как она хотела. Это желание было физическим, жгучим, пульсирующим в низу живота. Представить себе: скользнуть на знакомое кожаное сиденье, ощутить, как машина мягко трогается с места под ее уверенной рукой. Смотреть, как ее пальцы лежат на руле, как тень играет на резком профиле, вдыхать этот смешанный запах кожи, дерева и ее духов. Это был бы самый простой путь. Путь капитуляции, который обещал хоть какое-то продолжение этой безумной, аддиктивной истории. Но это не могло больше продолжаться. Не так. Не на ее условиях. Не в этом изматывающем цикле притяжения и отталкивания, где каждое «да» завтра оборачивалось ледяным «ничего не значит». Она не собиралась больше идти к нее на поводу. Не собиралась быть марионеткой, чьи ниточки дёргаются по прихоти той, кто считает их отношения «ничем». Она дошла до гардероба на автомате, ее пальцы сами нашли бирку с номером. Она натянула его, укуталась в шарф до самых глаз, как в доспехи, и толкнула тяжелую дверь на улицу. Холод ударил в лицо, резкий и очищающий, словно ледяной душ после лихорадки. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, и пар вырвался из ее легких белым облаком, растворившимся в сером вечернем воздухе. Она стояла на ступенях университета, и за ее спиной, в тепле аудитории, оставалась женщина, которая, возможно, все еще смотрела на пустое место, где только что сидела Гермиона. А она стояла здесь, одна, дрожа от холода и от внутренней бури, но стояла на своих ногах. На своих условиях. Первый шаг в неизвестность, свободную от Беллатрикс Блэк, был сделан. И он был невероятно тяжелым. Но это был ее шаг.