Иное измерение счастья

Спустя 2 месяца Весна в этом году пришла слишком быстро. Снег не успел толком сойти, а уже пахло мокрой землёй и чем-то новым — словно сам воздух шептал: «всё меняется». Мы с Хёнджином сидели за его столом, утонув в тетрадях и распечатках. На полу валялись карандаши, чашки с кофе, несколько мятых листов с формулами, которые я так и не смог объяснить ему нормально. — Ликс, — протянул он, глядя в учебник, — Зачем вообще нужны эти интегралы? — Чтобы ты не поступил в художественный без моей помощи, — усмехнулся я, поднимая на него взгляд. — Это угроза? — Это мотивация. Он театрально закатил глаза, потом скинул ручку на пол и потянулся, сжимая ладони за головой. Рукава его рубашки сползли, и я невольно засмотрелся. Хёнджин был словно живое воплощение беспорядка — волосы торчком, рубашка наполовину расстёгнута, глаза блестят от усталости и кофеина. — Ликс, прием, — сказал он с прищуром, — Ты опять меня не слушаешь. — Слушаю! — слишком быстро ответил я. — Да? Тогда какой вопрос я тебе задал? — Э-э… — Угу, — он рассмеялся, — Тебя нужно изолировать от отвлекающих факторов. Например, от меня. — Это невозможно, — пробормотал я, чувствуя, как щеки алеют. Он улыбнулся — немного устало, но по-настоящему. — Вот и хорошо. Значит, я хотя бы в чём-то незаменим. Мы проучились до вечера. Головы гудели, страницы стали сливаться, и в какой-то момент я просто положил голову ему на плечо. — Хен… а если не поступим? — Поступим, — ответил он сразу. — А если нет? — Тогда я нарисую портрет того, как мы поступаем. И все поверят. Я засмеялся, но внутри всё равно тревожно щемило. Время будто стало ускоряться — дни бежали, как страницы книги. Каждый вечер за окном солнце садилось позже, а мы всё учились, учились, учились. Однажды он вдруг сказал: — Знаешь, Ликс… Я думал, что самое страшное — это провалить экзамен. А оказалось — нет. — А что страшнее? — Проснуться и понять, что тебя рядом нет. Эти слова ударили в самое сердце. Я ничего не ответил — просто взял его за руку. Он сжал в ответ. Сильно, будто боялся, что отпущу. Тогда я понял — как бы ни сложилось с поступлением, у нас уже есть главное. И это мы. И это то, ради чего всё стоит продолжать. *** Экзамены начались в начале мая — те самые дни, когда воздух уже пахнет сиренью, а тревога не отпускает ни на минуту. Мы с Хёнджином стояли перед школой, уткнувшись в бумажные пропуска, и оба делали вид, что не волнуемся. — Ну что, гений формул, — сказал он, притворно бодро, — если я забуду, как решается интеграл, ты мне подмигни два раза. — А если я сам забуду? — Тогда я просто нарисую тебе шпаргалку на ладони, — он улыбнулся, и от этой улыбки сердце стало биться спокойнее. Первый экзамен — математика — прошёл как в тумане. Я сидел за партой, выводя цифры, и всё время ловил себя на том, что ищу его глазами. Он — через два ряда, с привычно растрёпанными волосами, чуть нахмуренный, но сосредоточенный. И как только я видел его взгляд — тревога отступала. После экзамена мы встретились у ворот. — Ну? — спросил он, подходя ближе. — Думаю, жив. — Тогда отмечаем выживших, — и протянул мне шоколадку. — Для мозгов. Он всегда знал, как снять напряжение: глупой фразой, шуткой, прикосновением к плечу. На следующий день — литература. Потом иностранный. Каждое утро начиналось одинаково: кофе, короткий поцелуй, пожелание удачи и обещание «увидимся на выходе». Иногда он, выходя раньше, ждал меня у калитки с банкой лимонада или пирожком, купленным по дороге. — Мой личный фан-сервис, — подшучивал я. — Единственный и неповторимый, — отвечал он, гордо вскинув подбородок. И вот — последний экзамен. На доске — расписание выпускных репетиций. В коридоре пахнет чернилами, цветами и какой-то радостной усталостью. Мы сдали всё. Мы справились. Вечером, сидя на крыше школы, я смотрел на закат и чувствовал странное спокойствие. — Всё, — сказал я, — Больше никаких формул, конспектов, бессонных ночей. — И никаких интегралов, — поддразнил он и положил голову на моё плечо Город снизу гудел — машины, смех, музыка. А мы просто сидели, слушали ветер и думали о том, что впереди. Скоро — выпускной. Костюмы, музыка, прощальные речи. Но я уже знал: для нас это не прощание. Это — начало чего-то нового. Того, где мы будем идти дальше — вместе. *** В актовом зале стоял шум — скрип обуви по паркету, смех, фальшивые ноты пианино, на котором неуверенно перебирала аккорды учительница музыки. На сцене стояла надпись: «Репетиция выпускного. Не опаздывать!!!» — с тремя восклицательными знаками, будто нас этим можно было напугать. Хёнджин вздохнул, глядя на надпись, и тихо сказал: — По-моему, это уже угроза. — Не переживай, — усмехнулся я, — Танцы — не экзамен. — Для меня — ещё какой, — буркнул он, глядя на пару впереди, которая легко крутилась в такт. — У меня ноги будто живут своей жизнью. Когда заиграла мелодия вальса, я шагнул ближе и протянул ему руку. — Давай. Это не так сложно. — Ты говоришь, как будто рождён с умением не наступать партнёру на ноги. — Просто не смотри вниз, — посоветовал я. — Легко сказать. Он положил ладонь мне на талию, неуверенно, осторожно. Я почувствовал, как его пальцы слегка дрожат. — Раз, два, три… — начал я считать. — Раз, два, три… На «три» он снова запутался, чуть не сбив нас обоих. Я не удержался и засмеялся. — Прости, — выдохнул он, краснея. — Это всё потому, что ты улыбаешься. — И что? — Это сбивает. Музыка стихла, а мы всё ещё стояли в центре зала, глядя друг на друга, не замечая, что учительница уже перешла к замечаниям другой паре. — Ну, — сказал я, всё ещё улыбаясь, — Зато мы явно будем самой запоминающейся парой. — Потому что я растопчу тебе ноги? — Потому что ты — мой партнёр. Он фыркнул, но уголки губ дрогнули. — Ладно, веснушка. В следующий раз я хотя бы попробую не убить тебя на повороте. — Эй! — позади раздался знакомый голос. — Любовь крутит вас быстрее, чем музыка! Мы обернулись — Минхо стоял, облокотившись на стену, с привычной ухмылкой. — Минхо! — улыбнулся я. — Ты вовремя. Мы как раз обсуждали, кто кого больше калечит. — Похоже, ты, — кивнул он на ноги Хёнджина. — Видно, страдает. Хёнджин прищурился. — Говори лучше, зачем пришёл. Ты не на нашей смене репетиции. — Хотел показать кое-кого, — ответил Минхо, и махнул рукой. Из-за двери заглянул парень с короткими чёрными волосами и тихой, но уверенной улыбкой. — Это Джисон, — представил Минхо. — Мы… ну, типа… вместе иногда гуляем. Он сказал это с такой неловкостью, что я не удержался от улыбки. — «Иногда гуляем»? — переспросил Хёнджин с поднятой бровью. — Это теперь так называется? Минхо покраснел, но не отвёл взгляда. — Ну… может, не просто гуляем, ладно? Я одобрительно хлопнул его по плечу. — Рад за тебя. Правда. Джисон подошёл ближе, тихо сказал: — Минхо много о вас рассказывал. — Надеюсь, хорошее, — хмыкнул Хёнджин. — Иногда слишком хорошее — вставил Минхо. Мы рассмеялись. И вдруг я понял, что за всё это время — впервые — в воздухе не было ни неловкости, ни зависти. Просто лёгкость. Принятие. Как будто всё стало на свои места. — Ну что, — сказал Хёнджин, снова взяв меня за руку, — Давай ещё раз попробуем? — Давай. Но если наступишь, — предупредил я, — Я пожалуюсь твоей маме. — Не посмеешь, — усмехнулся он. — Она на моей стороне. И под тихий смех друзей и звуки музыки мы снова начали шагать по паркету. На этот раз — в такт. Почти. *** Вечер был тёплым, как будто сама погода решила подарить нам мягкое прощание. Школа, казалось, светилась — гирлянды на окнах, музыка, смех, запах духов и цветов. Все нарядные, чуть растерянные, будто не верили, что завтра уже не нужно будет приходить сюда. Я стоял у входа, поправляя галстук, который категорически не хотел завязываться ровно. — Дай сюда, — раздался знакомый голос. Хёнджин подошёл, в идеально сидящем пиджаке, и ловко справился с узлом. — Вот, — сказал он, глядя на меня с лёгкой улыбкой. — Теперь ты выглядишь как тот, кто закончил школу, а не как тот, кто сбежал с урока. — Спасибо, — пробормотал я, чувствуя, как сердце почему-то бьётся чуть быстрее. — Ты сам тоже ничего. — «Ничего»? — фальшиво возмутился он. — Я минимум «ослепительно прекрасен». — Да-да, именно так я и хотел сказать. Он рассмеялся, и звук его смеха затмил музыку. В зале уже начиналась церемония: классные руководители говорили речи, кто-то тихо вытирал глаза. Хёнджин сидел рядом, всё время тихонько комментируя происходящее: — Ставлю пять пирожков, что сейчас директор опять скажет про «светлое будущее». — Не мешай, — шепнул я, едва сдерживая улыбку. — Ну ладно, если я перестану говорить, ты уснёшь. — Я не усну. — Ещё как уснёшь, я тебя знаю. И правда — когда следующая речь затянулась, я поймал себя на том, что его шёпот удерживает меня в настоящем. Не слова директора, не музыка — а именно голос рядом. После официальной части включили медленный трек, и пары начали расходиться по залу. — Готов? — спросил он, протягивая руку. — Опять танцы? — На этот раз у меня получится. Мы закружились среди одноклассников. На этот раз он не ошибся ни разу. — Видишь? Я обещал, что не наступлю. — Я горжусь тобой. — А я — тобой. Позже, когда зал начал пустеть, Хёнджин взял меня за руку. — Пошли, — сказал он коротко. — Куда? — Хочу показать кое-что. Мы вышли через боковую дверь, обогнули школу и поднялись на крышу спортзала — ту самую, где сидели после экзаменов. — Хен… зачем ты привел меня сюда? — Моя часть выпускного. — Он глубоко вдохнул. — Сюрприз. Он достал из кармана маленькую коробочку. Внутри — серебряный кулон в виде кисти и звезды. — Кисть — это я, звезда — ты, — сказал он. Я почувствовал, как глаза предательски защипало. — Спасибо… это… — Тсс, — он приложил палец к моим губам. — Не плачь. Лучше пообещай, что не исчезнешь. — Обещаю, — выдохнул я. — Тогда я не боюсь. Мы стояли на крыше, окружённые огнями, смехом, звёздами — не было никаких сомнений, не было страхов. Была только уверенность, что самое важное только впереди.