единственная

— Джебисашвили, к доске, — тон математички не терпит возражений. Лина, кстати, ненавидит алгебру, ранние подъёмы и осеннюю слякоть. — Я не готова, — блондинка ёрзает на стуле и смешно закатывает глаза. Карикатурно. — Как всегда, — пожимает плечами женщина, а Лина в ответ возразить хочет, потому что она в этой школе две недели учится, и для «как всегда» это откровенно мало. — Ангелиночка, реши, пожалуйста. А Джебисашвили хмурится невольно, нижнюю губу зажёвывая и путаясь левой рукой в копне выжженных светлых волос. Ангелиночка у неё, как и у большей части класса, тёплых чувств не вызывала. Лина считает, что она ужасно пафосная. Отмалчивается вечно, взгляды надменные кидает, в столовке принципиально не ест, а ещё курит какие-то жутко дорогие сигареты. Но логарифмы и уравнения щёлкает как семечки. — Умница, — заключает Вера Михайловна, смотря на одинадцатиклассницу с такой гордостью, будто Изосимова сейчас Нобелевскую премию получила, а не решила систему неравенств. — Хуюмница, — раздражённым шёпотом бросает блондинка сидящему рядом Ларионову, на что парень лишь жмёт плечами и убирает вверх залаченные волосы. С Ильёй, кстати, она села добровольно и впервые в жизни не прогадала. Весёлый, общительный, ещё и курить с ней за школу бегает на переменах. Сорвала джекпот. — Почему она Ангелиночка, а мы — Ларионов и Джебисашвили? — парень потёр переносицу. Блондинка на секунду задумалась, направив испепеляющий взгляд в абсолютно пустую тетрадь. Затем подпёрла руками такую же пустую голову и хрипло выдала: — Потому что мы с тобой алгебру нихуя не знаем. Задумалась на секунду, а потом шёпотом продолжила: — Они с Сотниковой ебутся просто. Ларионов тут же рот кулаком прикрывает, из последних сил сдерживаясь, чтобы на весь класс не заржать, потому что его мама на этой неделе к директрисе уже ходила. — А ты завидуешь или ревнуешь? — раздаётся почти над её ухом, но Лина даже в себя прийти не успевает, не то что вздрогнуть. — И то, и другое! И можно без хлеба, — тонкие губы невольно растягиваются в чуть ломаной улыбке, а глаза тут же врезаются в чужие лисьи. За две недели в новой школе Джебисашвили ни разу не видела её без стрелок. — Конечно, — ухватившись ладонью за их парту, выдаёт одноклассница, а затем взгляд лисьих зелёных на её видавшую виды футболку бросает. — На хлеб ещё заработать нужно Девушка теряется на секунду, глаза растерянно опускает, а Изосимова, как ни в чём не бывало, за парту перед ними садится и начинает свой же пример с доски в тетрадь переписывать. — Ахуенная футболка, мне нравится, — у Ильи позднее зажигание включается, и он решает ситуацию хоть как-то спасти, но получается откровенно плохо. — Винтажная. — Бабка твоя винтажная, — Джебисашвили тут же насупилась. У Лины растянутая футболка, нагло спизженная у сестры, и джинсы в облипку, которые худые ноги ещё больше подчёркивают, и скоро протрутся до такой степени, что будут подчёркивать ещё и колени. У Ангелины свитера и водолазки чёрные, иногда блузки с рукавами струящимися, а ещё вселенская обида на весь мир. — Блядина питерская, — выдаёт Лина шёпотом уже со звонком. *** Джебисашвили считает, что существование таких предметов, как физкультура и ОБЖ настолько же бессмысленное, как и её собственное. Так что либо не ходит вообще, либо где-то отсиживается. Половину урока физры ошивается возле школы, берёт свой «Винстон» поштучно, а затем возвращается в раздевалку. Видит брюнетку, на полу сидящую, по недавно выработанной привычке глаза закатывает, а Изосимова в ответ на бледное лицо яркую ухмылку натягивает. Лина вдыхает-выдыхает смазано, на лавку с ногами залезает и взглядом по-тупому начинает стену буравить, лишь бы случайно своими ярко-зелёными чужие болотные не цепануть. — Духовно, кстати, побогаче некоторых буду, — всё-таки выдаёт Джебисашвили, подбородок в собственную коленку упирая. А в ответ смешок короткий слышит. И смешок на обычный человеческий похож минимально. — Рада за тебя, — полушёпотом летит ей в ответ. Изосимова, судя по всему, решила, что их конфликт продолжать смысла нет. Изосимова девочка примерная, ведёт себя, в целом, хорошо и порядочно. Лина вечно ведёт себя куда-то не туда. — Дай алгебру на завтра списать, — неожиданно даже для самой себя просит блондинка, после чего недавно проколотый язык прикусывает и от боли морщится. — У меня шоколадка есть. А затем думает о том, почему вообще беспокоится о своих оценках и просит подачек у этой самовлюблённой стервы. Только вот Джебисашвили даже не догадывается, что Ангелина себя не любит совсем. — Хорошо, — соглашается Ангелина немного растерянно, перед этим лисьими глазами быстро-быстро похлопав. И выглядит при этом забавно как-то. Карикатурно. В ту же секунду блондинке протягивают толстую тетрадь на кольцах, а она из кармана рюкзака большой «Сникерс» достаёт, а за ним и свою убитую тетрадку по всем предметам сразу, чтобы домашку переписать. Изосимова ледяными кончиками пальцев её ладони касается, чтобы батончик взять, а Лина в этот момент почему-то замирает, на чужое лицо смотря как-то глупо. Впрочем, отмирает довольно быстро. — С тобой приятно иметь дело, — Лина с катушек, по всей видимости, слетает, потому что голос одноклассницы кажется ей в разы более хриплым, чем обычно. Ангелина чуть вперёд нагибается, чёрными волосами чужую щёку щекоча, и будто бы чего-то ждёт. Джебисашвили же прямо в глаза ей смотрит и на чуть расширенные зрачки внимание обращает. Наверное, в раздевалке просто темно. И у самой по спине мурашки бегут. Наверное, в раздевалке просто холодно. А потом принюхивается неожиданно. От Ангелины пахнет приторно-сладкими духами, какими-то цветочно-конфетными, а блондинка подмечает, что её одноклассница со своим парфюмом не вяжется совершенно. — С тобой тоже, — встряхивает головой и не теряет надежды «встряхнуть» мысли вместе с ней. Изосимова присаживается рядом, обёртку разворачивает и вновь улыбается самодовольно. — Я знаю. А Лине кажется, что она всё в этой жизни знает и понимает, поэтому и общается со всеми в такой снисходительной манере. Не по уровню они ей. — И да, — решает дожать Джебисашвили перед тем, как Ангелина выходит из раздевалки. — Не завидую и не ревную. А в ответ слышит уже привычный смешок. Карикатурный. *** Лина даже не улыбается, а скалится, когда видит удивлённые глаза Сотниковой. — Джебисашвили домашнюю работу выполнила! — в голосе женщины слышалось совершенно не наигранное удивление. — Наверное, снег сегодня пойдёт! Ларионов не менее удивлённо соседку по парте оглядывает и свою тетрадку закрывает, потому что в ней нет ничего. — Я просто умная, — самодовольно отвечает Лина, косясь на переднюю парту. Изосимова тут же голову в их сторону поворачивает, высоким хвостом элегантно взмахивая, и тоже улыбается, пальцами рукав шёлковой блузки теребя. Блондинка одними губами «спасибо» роняет, после чего вновь к Илье поворачивается. И урок, кажется, проходит даже быстрее, чем обычно, потому что Вера Михайловна даже не успевает Лину заебать. На двадцатиминутной перемене Джебисашвили делать нечего, потому что Ларионов свалил куда-то с Владиком, а денег на столовский пирожок с капустой у неё не осталось. Оставалось сидеть в полупустом классе и втыкать в телефон. — Покурить не хочешь? — неожиданно предлагает Ангелина, своим высоким хвостом чуть по чужому лицу не зарядив. — У меня закончились, — обречённо выдыхает Лина, будто бы нарочно в телефон с ещё большим интересом утыкаясь. — Если я предлагаю, значит, стрельну, — уже чуть раздражённо добавляет брюнетка. — Так бы сразу! — девушка вскакивает из-за парты. — Хоть сиги ваши мажорские попробую. За школу они идут в неловкой для обеих тишине, но обе, кажется, тишину нарушать не планируют. Изосимова выбивающуюся прядь с виска убирает и вишнёвый «Чапман» однокласснице протягивает, после чего колёсико зажигалки прокручивает. — Ты откуда переехала? — Ангелина говорит неспеша, будто крадётся, осторожничает не к месту. — Ниоткуда, я в Москве родилась, — Лина будто бы вечно куда-то спешит, фразы рубит, не особо обдумывая. — Меня из старой школы выгнали за драку с училкой. Брюнетка короткую затяжку делает и смотрит на одноклассницу удивлённо. — Да там за дело было, — отмахнулась девушка. — А ты из Питера, да? Джебисашвили на обветренных губах приятный сладковатый привкус чувствует и думать начинает, что двести тридцать рублей за пачку, в целом, довольно оправданы. — Ага, — кивает как-то неохотно, но диалог продолжить хочет. — Летом вот приехала. — А чем интеллигентный Санкт-Петербург не удержал? — хмыкнула блондинка, прерывистые затяжки попутно делая. — Папа от нас ушёл, — выдала Ангелина, усаживаясь на ветхую скамейку. — А маме в Москве работу предложили. И Джебисашвили тут же начинает думать о том, что она бестактная и тупая. И у Джебисашвили, будто бы в подтверждение, эти слова красным цветом в башке загораются. — Блять, извини, не знала, — Лина свою ладонь на чужое плечо кладёт, а потом резко отдёргивает, боясь хуже сделать. — Мой умер вообще, когда мне семь было. Ты не подумай, я не обесцениваю! Просто… — Всё нормально, — вымученно улыбается Ангелина, окурок в мусорку бросая. — В игре «кому из нас хуёвее» ты однозначно победила. И это, пожалуй, единственная чужая победа, которую Изосимова со своим синдромом отличницы признать готова. Лина вдруг смотрит на неё как-то странно. Не в попад улыбается и большими зелёными глазами по чужому лицу быстро-быстро пробегается. Смешно. Карикатурно. Лина вообще ей кажется персонажем очень интересным, ярким, запоминающимся. Наверное, потому что Лина хочет, чтобы на неё смотрели и её запоминали, и из кожи вон для этого лезет. — Ты не подумай, папа неплохой человек вообще, — с какой-то грустью выдаёт Ангелина, а затем губу прикусывает. — Я не думаю, — одноклассница плечами пожимает и бычок свой швыряет на землю, хотя мусорка в десяти сантиметрах. — Мне десять лет, как не с чем сравнивать. И усмехаются обе. Абсолютно не к месту. По-детски. Карикатурно. — А мама? — блондинка свой порыв не сдерживает и всё-таки интересуется. — Нарциссиха ебаная, — добивает Ангелина. И расспрашивать о чём-то ещё Джебисашвили считает крайне неуместным. — Спасибо, Ангелин, — хрипло благодарит Изосимова уже у заднего входа школы. — Ты вообще другая, оказывается. А Джебисашвили рот удивлённо приоткрывает от того, что её Ангелиной только что назвали. Но Джебисашвили Ангелиной числилась только в паспорте, полученном три года назад, и в потрёпанном классном журнале. «Ангел» давным-давно куда-то съебал, оставив только одинокое «Лина», которое, впрочем, всех вполне устраивало. — Обращайся, — кивает и придерживает дверь. — Я Лина для друзей. — Так мы? — Изосимова вместо ожидаемого «друзья» только бровями вверх ведёт. — Не знаю, но мне хочется, чтобы ты называла меня Линой. — Без проблем, — соглашается одноклассница, пряча красно-белую пачку в карман рюкзака, а потом будто бы на вкус пробует: — Лина. И Лине опредёленно нравится. *** Изосимова забывает о существовании своей одноклассницы дня на три-четыре, но в пятницу у них ОБЖ, так что неизбежная встреча в женском туалете всё же случается. Джебисашвили на подоконнике сидит и в наушниках что-то слушает, Ангелина же на холодный кафель усаживается и смотрит на неё пристально-пристально. А потом тетрадку по алгебре протягивает. — Спасибо, — мнётся Лина, провод наушников в кармане протёртых джинсов пряча. — Но у меня шоколадки нет. — Ага, — Изосимова немного растерянно улыбается. — А ещё совести. Мне не нужно от тебя ничего, бери. «Не нужно от тебя ничего» плотно-плотно заседает в чуть воспалённом подростковом сознании. Джебисашвили крайне редко встречает людей, которым от неё ничего не нужно, так что верит с трудом, но почему-то верит. — Так переживаешь за мои оценки, — по-доброму цепляет блондинка, исписанные чёрной ручкой листы пролистывая. Изосимова оглядывает её, кажется, без всякого интереса и медленно, тягуче даже произносит: — Ты же так хочешь, чтобы я за тебя переживала. Лина тетрадку тут же закрывает и сглатывает шумно, а затем с подоконника спрыгивает и напротив одноклассницы встаёт. Джебисашвили раздражает то, насколько сильно Ангелина уверена в собственной исключительности. Раздражает, насколько сильно Ангелина права. А Лина её показным безразличием даже не давится, а проглатывает смиренно, тут же добавки прося. И не такое дерьмо ела, когда времена были потяжелее. Когда Лиля ещё с ними жила, а мать на третью работу пока не устроилась. — А ты хочешь переживать? — Джебисашвили не знает, насколько правильно сейчас действует, потому что делать всё привыкла исключительно интуитивно. Подбородок вверх задирает, а взглядом в лисьи зелёные врезается, затем ниже ведёт, прямой нос и высокие скулы взглядом очерчивает. Только сейчас замечает, что у Ангелины лицо абсолютно выцветшее. Не по возрасту совершенно. Изосимова, не отрываясь, ей в глаза смотрит, а затем чуть вперёд подаётся и голову наклоняет. Дыханием мочку чужого уха опаляет, массивную серёжку прикусывает игриво, а затем шёпотом прямо в ухо по слогам выдаёт: — Хо-чу. И хлипкий занавес в голове Джебисашвили окончательно падает. А Лина тут же ладони на чужую талию кладёт и на себя тянет. Губами обветренными сначала в щёку тычет, а потом, будто бы осмелев, чужие губы накрывает. Холодные, мягкие и, в отличие от Лининых, не обкусанные. И в голове у блондинки тут же фейерверки вспыхивают яркими красными огоньками. Ангелина глаза прикрывает, а ещё приоткрывает рот, чужой язык своим бесцеремонно обплетая. А Джебисашвили вдруг понимает, что воссоздать эффект неожиданности у неё не получилось. Изосимова, блять, всё знала заранее. Если и бралась за что-то, то просчитывала всегда наперёд. Ангелине жизненно необходимо побеждать даже в таких мелочах. Блондинка чуть отстраняется, выдыхает рвано, но не по-девичьи сильные руки её обратно возвращают. Изосимова вновь целует, языком, судя по всему, пытаясь все зубы её пересчитать. — Двадцать восемь, — Лина выдыхает в приоткрытые губы. Брюнетка тут же смеётся, а одноклассница свои обветренные губы на чужую шею перемещает, пальцами в тёмных волосах путаясь, резинку стягивая, а ещё колено между чужих ног пытаясь просунуть. И делает это до того хаотично и нелепо, что Ангелина даже в такой момент не может прекратить смеяться. До того карикатурно. Лина, кстати, ничего на «потом» не откладывает. Не умеет просто. Новогодние кульки съедает за один вечер, деньги, отложенные на поездку в Питер, тратит на две новые татуировки, на свиданиях первая целоваться лезет, чтобы сразу понять, стоит ли тратить время. Лина — не про терпение. Ангелина — терпение в чистом виде. Изосимова считает, что выигрывает тот, кто умеет ждать. Только вот у неё пока получается только ждать. Изосимова свои руки на её плечи осторожно кладёт, останавливая таким образом, а затем вдыхает-выдыхает глубоко, взглядом по чужим обветренным губам скользя. Но целовать больше не порывается. Джебисашвили несколько секунд вообще ничего не слышит, кроме собственного учащённого сердцебиения, хаотичным ритмом застревающего в ушах. — Пойдём покурим, — предлагает вдруг Ангелина, по всей видимости, пытаясь тупую тишину хоть как-то разбавить. — У меня кончились, — усмехается блондинка, в доказательство левый карман джинс выворачивая. — Я тебе дам, — уверенно заявляет, взгляд от обветренных губ наконец-то отрывая. — Дашь, конечно, — вторит Лина, волнами выжженных волос резко взмахивая. — А сигареты я где возьму? И улыбается глупо, наивно, по-детски даже. Как будто бы не она две минуты назад своё колено между ног одноклассницы держала. Карикатурно это всё. — Вот увидела тебя на химии впервые, — протянула Изосимова хрипло. — Думаю, ну ангел. Ангел! Белокурая, кудрявая, носик тоненький, глазки большие. А Лина краснеет густо, ладонями лицо тут же прикрывая. — А потом ты рот открыла, — с наигранным разочарованием делится Ангелина, попутно свою резинку для волос с кафеля подбирая. — Тебе с распущенными очень хорошо, — как бы невзначай делится Джебисашвили, пристально на одноклассницу глядя. — Мне со всем хорошо, — отрезает Изосимова. Но волосы в тот день так и не собирает. *** Ещё через день Лина у себя в рюкзаке детскую гигиеничку и вишнёвый «Чапман» находит и радуется как ребёнок. А сидящий рядом Ларионов исподлобья на неё косится, но ничего не говорит. Послезавтра у них дискотека в честь осеннего бала, а потом тусовка на квартире у Калугина. И организацией, конечно же, Илья занимается, потому что некому больше. На литературе проходят «Мастера и Маргариту», сидящая впереди Ангелина, кажется, слушает, заметки какие-то делает, но без особого интереса. Особый интерес Ангелины позади неё сидит. — Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит, — выдаёт вдруг русичка, даже на класс особо не смотря. И Лина на литературе впервые о чём-то с серьёзным лицом думает, а не привычно на парте засыпает. Изосимова ухмыляется привычно, поворачивается и тетрадку со сделанным домашним заданием на её парту кладёт. На чужое «спасибо», конечно же, никак не реагирует. Джебисашвили тетрадку в рюкзак утаскивает и телефон берёт, понимая, как же глупо будет выглядеть первое сообщение в их чате. Карикатурно. «Язык любви у тебя ебейший». «Стараюсь». «А физику делала на четверг?» «Скину, как дома буду». «Лучшая!» «Знаю». И от чужого «знаю» Лину не воротит даже. *** На школьную дискотеку Джебисашвили особо не наряжается, потому что ценителей всё равно нет. Разве что макияж привычный ещё ярче делает, в своих закромах красную помаду находит, а ещё стрелки пытается нарисовать, невольно Изосимову вспоминая. Только вот у Ангелины стрелки ровными получается, а у Лины ровной получается только одна. Выдыхает тяжело, ватный диск в мицелярке смачивает, а затем снова к зеркалу идёт. Джебисашвили просто так не сдаётся, не про неё это. Окружающие считают, что выше головы не прыгнешь, но Лина каждый раз прыгает, а все каждый раз ахуевают. От звука пришедшего сообщения дёргается и понимает, что левый глаз опять смывать придётся. — Ларионов, блять, — закатывает глаза, пялясь в треснутый сбоку экран. «Здарова. Вечером после дискача сразу к Марату». «Так я не скидывалась же». «С окна?)» «Ты даун, блять? Денег нет у меня». «За тебя Геля закинула». Блондинка улыбается широко-широко, стрелки всё-таки дорисовывает и в магазин под домом перед дискотекой заскакивает. Надо взять Илье его любимый «Винстон», а ещё «Буратино», чтобы коньяк туда перелить. — Ещё «Сникерс» большой можно, — просит Лина уже у кассы, совершенно по-тупому улыбаясь. Карикатурно. *** Дискотеку Лина почти не помнит. Помнит, что пару глотков из бутылки «Буратино» всё же сделала, с Ларионовым курить бегала, а потом Ангелину на медляк пригласила, но Ангелина ей отказала, а Илья танцевал с Олей из параллели, так что выпившая Джебисашвили посчитала это двойным предательством. А ещё незаметно положила «Сникерс» в карман самой дорогущей дублёнки в их гардеробе и точно знала, что не ошиблась. На квартире у Марата уже веселее как-то, но блондинке веселиться не особо хочется. То и дело на одноклассницу многозначительные взгляды бросает, а у Изосимовой спустя несколько секунд телефон звонит, и она на балкон пулей вылетает. Лина думает несколько секунд, а потом всё-таки в балконную дверь аккуратно стучится. Нежно, будто бы спугнуть боится. Ангелина впускает и палец к губам в немом жесте прикладывает. — Да, мам, мы с классом отмечаем, — брюнетка глаза закатывает и о деревянную оконную раму опирается. — Нет, не в клубе. На квартире. — Непутёвая ты у меня! — раздаётся на удивление высоким женским голосом из телефонной трубки, а потом гудки идут короткие. А Лина вспыхивает, закипает, моментально в бешенство приходит. Как можно Изосимову непутёвой назвать? Девушка готова свою фотографию на листе А4 распечатать и в руки женщины отдать, чтобы знала, что такое непутёвый ребёнок. Но злость свою старается не показывать, короткими ногтями в ладони впивается и следы-полумесяцы оставляет. У Джебисашвили темперамент такой, что пятым всадником апокалипсиса может стать, если захочет. Только Лина уже лет десять ничего по-настоящему не хочет. Не до того ей. Подходит к Ангелине со спины и обнимает вымученно, тонким носиком в мягкие тёмные локоны тычась. Изосимова дышит чуть учащённо, сигарету из кармана достаёт, а затем ещё одну Лине протягивает. — Всё нормально, — брюнетка улыбается надломленно, затяжку делая и вкус химозной вишни на губах чувствуя. И невольно параллели мысленно проводит. Вишня такая же химозная, как её одноклассница, но и без «Чапмана» привычного, и без привычной Джебисашвили собственное существование уже чем-то не тем кажется. Ненужным. Карикатурным. — Она тобой гордиться будет, слышишь? Когда ты всех разъебёшь! Локти свои сожрёт, кулаками в грудь будет бить до синяков и кричать до хрипа, что ты её дочь, — быстро-быстро тараторит Лина и в шею мокрым поцелуем утыкается. Брюнетка даже дымом давится. Она, в отличие от всего их класса, Джебисашвили откровенно глупой не считала никогда, но такой глубины и сострадания не ожидала. — Я хочу, чтобы меня любили, а не гордились, — сипло выдыхает, бычок на дно жестяной банки кидая. И Лину в этот момент даже на сопливое признание тянет. Но Лина себя отдёргивает, конечно. И снова носом в чужие локоны утыкается, привычные цветочно-конфетные духи вперемешку с табаком чувствуя. Изосимова не цветочная и уж тем более не конфетная. Изосимова терпкая и мускусная. В комнату обе слегка потерянные входят, Ангелина водку со спрайтом в пластиковом стакане мешает, с Леной Ивашиной чокается и на старое кресло в углу комнаты садится. А в плейлисте Марата какого-то хуя Земфира вдруг появляется, и Лина от таких неожиданных музыкальных вкусов даже вином из пакета давится. Вороны-москвички меня разбудили Промокшие спички надежду убили Курить. Значит, буду дольше жить Значит, будем Изосимова голову рукой подпирает и глаза почему-то прячет, а блондинка тут же к ней подлетает. Лина на подлокотник старого кресла присаживается, девушку к себе прижимая и всякие глупости ей шепча. О том, что они когда-нибудь всё выгребут и всех разъебут. Нелепо, карикатурно даже, но Изосимова почему-то ей верит. — Не взлетим, так поплаваем, — вторит Джебисашвили припеву, а девушка осторожно ладонь на чужую коленку кладёт и прямо в глаза смотрит. Яркие, салатовые. Кислотные и химозные, как этот чёртов «Чапман». За чёртов «Чапман», к слову, Ангелина и мать родную продаст, и отца, нагло из семьи съебавшегося. И в кислоте этой тонет, и даже выплывать не пытается. Не хочется. Брюнетка руку чуть выше ведёт, а Лина своей рукой ладонь девушки накрывает, пальцы переплетая и странные импульсы по всему телу чувствуя. Взгляды своих тупых одноклассников игнорировать приходится, но справляются обе успешно. Джебисашвили по слухам переебало полшколы. На самом деле конкретно переебало Лину десять лет назад, и долбоёбы из параллели не имели к этому совершенно никакого отношения. — Пойдём, — Изосимова своей ледяной ладонью хватает чужую тёплую. — Я носик припудрю. И в ванную тащит. И на щеколду закрывает дверь. Но идти за Изосимовой девушка не боится, куда бы Ангелина её не повела. — Нечестно! — шепчет блондинка в чужие губы приоткрытые, но её тут же на ванну усаживают. — Инициатива, блять, наказуема. Ангелина нарочно ближе встаёт, носом по чужому лицу водит, но губ специально не касается. — Так накажи, — и занавес в голове Джебисашвили вновь падает со свистом. Изосимова первая целовать её не решается, но Лина на три дня старше и в три раза наглее, так что ногами талию чужую обвивает, девушку таким образом буквально в себя впечатывая. И желанных мягких губ наконец-то своими обветренными касается. А в башке всё те же тупые фейерверки. Кроме них ни-че-го. Ангелина даже в таких ситуациях, судя по всему, рассудок сохраняет. Так что и поцелуй углубляет первая, и ладонью под чужие капронки ныряет. — Нихуя мы в темпе, — и во вселенной, кажется, ничего, кроме её перепуганных глаз, не остаётся. Брюнетка отстраняется ненадолго, дышит размеренно, смотрит на неё серьёзно, а потом так же серьёзно говорит: — Если ты не хочешь… — Хочу я, — отрезает девушка, поцелуем в шею утыкаясь и ладонь на прежнее место возвращая. И вновь под колготки лезет, к тонкой ткани пальцем жмётся, вверх-вниз проводит, а зубами мочку уха прикусывает, языком что-то несуразное там же выводя. Лина изо всех сил старается голову не запрокидывать, выдыхает рвано прямо ей в шею и там же прикусывает тоже в отместку. Изосимова тут же старую песню про ебанутую мать начинает, но блондинка не выдерживает, ноги вокруг талии обвивает сильнее, целует уже в губы требовательнее. Сожрать Ангелину хочет, но только после того, как кончит. Изосимова наконец-то кромку белья отодвигает, пальцы осторожно погружает — сначала один, потом второй. Двигается до того нежно, что Джебисашвили думает, что вместо неё сейчас здесь стоит кто-то другой, а настоящая Ангелина осталась на старом кресле водку пить, Земфиру слушать и с Ивашиной болтать. У Гели просто одна любовь на всю жизнь. У Лины — одна жизнь на всю любовь. В ванную стучится кто-то, блондинка раздражённое «съебись» кричит, но Изосимова ей рот ладонью затыкает. А большим пальцем слегка на клитор давит, фаланги у стенок чуть сгибая. И хватает Лины на пару блядских секунд. После мир сжался до пары лисьих зелёных глаз напротив. Джебисашвили большие глаза с большими зрачками сначала прикрывает, потом на Ангелинино лицо перемещает, дрожащими ногами на резиновый коврик встаёт, чёрные пайетки на платье поправляя. — Выходи первая, — шепчет Изосимова, в щёку её мягко целуя, и девушка слушается. А Ангелина, стоя у зеркала, ещё несколько секунд след чужих зубов на ладони рассматривает. *** Провожать её до дома, конечно же, Изосимова не просит. Но Лина, конечно же, порывается сама. Не говорят ни о чём, только переглядываются глупо. Джебисашвили, кстати, в ней отголоски питерской атмосферы видит. Изосимова — та самая музейная картина; величественная, строгая, мрачная, а ещё к ней, по всем законам жанра, даже прикасаться нельзя. Лина — карикатура из второсортных журналов; яркая, разноцветная, экспрессивная, и она, по всем законам жанра, окружающим уже чем-то родным кажется. — А дальше? — впрочем, Лины, как и три часа назад в ванной, хватает ненадолго. Ангелина ладонь ей протягивает, пальцы переплетает так, как будто бы сама этого вопроса ждала, смотрит пристально, впрочем, она по-другому смотреть и не умеет. — Я в душе́ не ебу, — честно признаётся Изосимова. — В душе́ не ебёшь, а вот в ду́ше, — тянет вдруг блондинка. И обе смеются заливисто. Обе счастливые и карикатурные. — Хочешь, с мамой твоей поговорю, — уже у её подъезда предлагает Джебисашвили, а у Ангелины глаза от ужаса округляются. — Не хочу, — честно признаётся Изосимова. — Блять, ну почему? — Лина пьяно спотыкается о бордюр и смешно тянет гласные. Брюнетка глаза закатывает. Лина хочет её тупой назвать в порыве гнева, но у неё не получается. Изосимова какая угодно, но не глупая. — Не лезь не в своё дело, пожалуйста, — Ангелина девушку осторожно придерживает, а левой рукой по плечу треплет чуть ободряюще. Но Джебисашвили сейчас это не ободряет, а злит. Ангелине от её мамы достались не только лисьи глаза, а ещё и синдром спасателя. Джебисашвили вместе с папиным характером ухватила бонусом и синдром дефицита внимания. И Лине не важно, что всё вокруг идёт по пизде. Главное, что ей весело. Главное, что за ней наблюдают. — То есть, я тебе никто? — блондинка из обрывков фраз для себя только самое выгодное вычленяет и никого вокруг не слышит. — Да, — зачем-то шепчет Ангелина, хотя на самом деле она так не думает. — Пизда! — Джебисашвили в начинающейся истерике её от себя отталкивает, хотя сама с трудом на ногах стоит. — Ахуенно, блять! Лина, кстати, в душе не ебёт, что именно нашла в этой обиженной на весь мир заносчивой истеричке и почему так самоотверженно ей помочь пытается. — Изосимова, — Лина вновь сокращает расстояние между ними, на носочки пытается привстать, чтобы смотреть прямо в глаза. — Ты, блять, мёртвого заебёшь! И улыбается довольно, когда видит, что чужие лисьи по старому бордюру бегают. И смеётся надрывно, когда тяжёлой не по-девичьи ладонью ей со всей силы по щеке прилетает. Лина возвращается домой с отвратительным настроением, потёкшей тушью и чувством вины на душе. Они с Ангелиной обе, в общем-то, не выглядят как дети счастливых родителей. Изосимова два месяца назад отца потеряла, Лина семь минут назад потеряла Ангелину. — Нормально всё? — мама, перед этим постучав два раза, всё-таки открывает дверь в её комнату. Но девушка молчит. И молчание, кажется, сейчас в разы громче любой её истерики. — Завтра, мамуль, — тянет Лина, улыбаясь надломленно, и кого-то в этой надломленной улыбке совершенно точно узнаёт. — Спокойной ночи. Девушка на кровать откидывается смешно, даже платье с пайетками колючими не снимая. Она Ангелину идеализировала до невозможности, ответственность на неё переложила, а потом раскалённым железом на собственном сердце в знак преданности выжгла. Ангелина, кстати, давно поняла, что Джебисашвили актриса хорошая и манипулятор перспективный. Где-то в глубинах подсознания чувствует, что это очередная её игра. И молится, чтобы Лина не бросила её, когда наиграется. Блондинка от звука пришедшего сообщения вздрагивает, а от имени отправителя ахуевает конкретно и быстро-быстро моргает, чтобы понять реальность происходящего. «Пойдёшь завтра гулять?» «А удары по ебалу в комплекте идут?» И экрану улыбается вымученно. Карикатурно.